chapter 4 (2/2)

К огромной, почти в человеческий рост пробковой доске были насмерть приколоты бесконечные распорядки дня для разных групп, планы пожарной эвакуации, имена и фамилии учителей-предметников, графики дежурств воспитателей и черт знает, что еще. Девчонка заскользила взглядом по бумажным листам.

Глаза ржавыми гвоздями застряли на брюхатом календаре. Только сентябрь. Только начало сентября, а сдохнуть уже хочется… Она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Ну нет, плакать сейчас не время. Кипа бумаг продолжала равнодушно нависать над одинокой, слегка покалеченной фигурой.

Ладно. Судя по ровно отпечатанным таблицам, ее десятая группа сейчас изучает литературу. Бэлла усмехнулась. Значит, будем читать.

Но у судьбы-суки были на нее другие планы. До заветной двери кабинета литературы оставалось не больше пяти метров, когда у Бэллки потемнело в глазах. Ухватившись пальцами за первую попавшуюся опору, она громко втянула воздух сквозь сжатые зубы, потому что предательская маленькая дверка вместо того, чтобы задержать её падение, отворилась, зажав кожу ладони в проём.

Моментально захотелось ослепнуть.

В плохо освещенной каморке для швабр и ведер размером метр на метр зажимались две девчонки. Одной из них была татуированная Костья из ее группы. Черт, черт, черт!

Что там плела Наташа в первый день? Не забыть постучать? А что делать, если стучать поздно?

Бэллка заморгала с такой силой, что стало физически больно, но не пялиться было уже невозможно.

Золотоволосая девчонка выгибалась дугой, привставала на цыпочки, словно стараясь как можно больше коснуться Купер, которая прижимала вытянутые руки к стене по обе стороны от ее головы, словно в ответ сохраняла дистанцию. Они соприкасались только губами и это было… странно.

Почему она не трогает ее? – пронеслось невольно в голове.

Рукава мягкой футболки Костьи были закатаны почти до локтей, и Бэлла залипла на татуировки, черными узорами оплетающие ее предплечья. Румянец прилип к щекам. Ершистый темный затылок и расслабленная спина, уверенно двигающиеся губы. А она красивая…

Господи, глупая, что у тебя в голове?! Ты смотришь на лесбиянок!

Кузнецова грубо обругала себя и уже собиралась захлопнуть дверь, как вдруг фигуристая блондинка с пошло хлюпающим звуком оторвалась от чужих губ и открыла глаза, встречаясь с Бэллкиным взглядом.

- Какого хрена?!

Кузнецова отшатнулась в неподдельном ужасе. Ребра заныли от резкого движения.

В каморке вдруг резко закончился воздух, оставив в небольшом проходе между ними только недельную пыль.

Татуированная девушка медленно обернулась, вытирая рот тыльной стороной ладони. Золотоволосая, даже не удосужившись одернуть задранную футболку, что-то верещала, повиснув на ее руке.

Господи, если ты есть…

Но его не было.

***

Выражение лица девчонки нужно было зарисовывать, чтоб потом показывать на их бесконечных психологических тренингах. Если б ситуация позволяла, а бешенство не опоясывало туловище лентами, Костья бы даже расхохоталась.

Она не спала уже сутки, провела все утро в ванной, отмываясь от чужой крови. В желудке стакан мерзкого столовского цикория, а в голове – пчелиный рой мыслей. И Ася как никогда кстати подвернулась под руку, предложив расслабиться.

Они уже делали так пару раз, и Костья даже приучила ее не распускать лишний раз руки-пальцы. Митронина справлялась, и была хороша уже тем, что никогда не задавала вопросов и не трепала по Школе лишнего.

Шанс того, что в помещение для веников и швабр кто-то заглянет при свете дня, равнялся примерно одной сотой – убирали Школу обычно очень рано утром, чтоб бабульки-технички не пересекались с «детками», но кто ж знал, что персональная погрешность в расчетах Купер со вчерашнего дня носит имя Бэлла Кузнецова.

День налаживался, хоть и подходил к концу, но Малая, видимо, послана ей небом, чтоб подпортить кровь. Другого объяснения просто не существует. Но она хотя бы жива - это позволило незаметно выдохнуть.

- Ты потерялась? – Костья выгнула бровь, всеми силами стараясь не перейти на крик.

Митронина за ее спиной уже явно выбирала, каким ведром запустить в новенькую, поэтому Каспер предостерегающе подняла руку.

- Пошла вон отсюда! – бесновалась Ася, пока девчонка хватала воздух ртом, пытаясь собрать нечленораздельные звуки в слова.

Костья впервые смогла разглядеть ее черты лица спокойно, без лишних красных пятен. Со щек не сошла еще детская припухлость, а в глазах уже глубоко. Староста десятой вспомнила фантомное прикосновение светлой макушки к своему лицу и нервно потерла подбородок. Она могла бы быть даже симпатичной, и, возможно, была ей, когда хотела, но…

- Я уже ухожу.

- Нет, не уходишь, - грубым жестом Костья дернула на себя ее запястье.

Взгляд Аси резанул скулу, но ей не было до этого дела. В естественном свете из коридора Купер заметила, что девчонка по цвету лица почти сливалась с побеленными стенами каморки, и могла посоперничать с ней в глубине мешков под глазами.

- Ты почему не в больничном крыле?

- Да какое тебе дело? Отпусти! - Кузнецова ощетинилась, выдергивая руку.

Вывела из себя одной фразой. Откуда ее вообще Литвинова взяла?

- Мне? – Каспер повысила голос на пару тонов, и Митронина за ее спиной резко притихла, - Да никакого! Не хочется твой хладный труп от пола отскребать. Иди поспи, я сказала.

- А еще что мне сделать? – упрямо подбородок вздернула.

Кажется, у Костьи синхронно с этим движением дернулся глаз.

- Я хочу тебе, дуре, помочь. Спать иди.

- Помоги сначала себе.

Каспер в последний раз разговаривала с душевнобольными в глубоком детстве, много лет назад, но сегодня, кажется, счетчик обнулился. В голове метроном – главное, блять, не убить никого сегодня случайно.

Нужно было дать ей загнуться на холодном кафеле, и плевать на Литвинову. Потому что отреагировала Малая на почти не приказной тон плохо. Просто отвратительно. Она выплюнула эту детскую фразу, развернулась круто, почему-то зашипев, и поковыляла к классу быстрее. Как знала, что она не станет догонять – не позволит кому-либо увидеть их вместе.

Естественно, она притащилась на урок к Третьяковой.

Села за единственную свободную – первую – парту. В идеально выпрямленной спине – струна, щеки волосами прикрыла. Костья со своего места как не силилась, не могла ее лицо незаметно разглядеть, а причины посмотреть были.

Встретили ее предсказуемо херово. Комканные листочки весело врезались в белобрысый затылок и отскакивая, падали вокруг Бэллиной фигуры в виде хреновых снежков, несмотря на увещевания Марии. Костья тоскливо переглядывалась с древними портретами русских классиков и терпеливо не вмешивалась.

По классу заструились смешки-шепотки, и Купер пару раз даже пришлось персонально девчонок одергивать, намекая на условности дисциплины, потому что Марию Владимировну десятая группа могла с легкостью заглушить почти полностью.

Урок тянулся в привычном русле, когда они дошли до опроса, и Третьякова в очередной раз выразила свою неугасающую надежду услышать чье-нибудь прочтение.

А потом Малая открыла рот.

Осчастливила Марию, угу. Третьякова светилась рождественской лампочкой, когда Бэлла криво, картаво и хрипло процитировала Лермонтова. Захотелось треснуть ей. Сильно. Просто за то, что она умеет говорить.

Класс отреагировал шквалом издевательских оваций. Бунина так вообще свистела. Нет, ну а на что она рассчитывала? Третьяковой здесь отвечали только ”извините” или того хуже - ”отстаньте”. А тут стихи. Господи, дай Касперу сил и терпения!

Зато после этого она обернулась. Обернулась, чтоб обвести шумящий класс взглядом, но напоролась прямо на Костьины усталые глаза. На секунду Купер показалось, что девчонка может рухнуть в обморок, защепив затылком соседние деревянные парты и избавив старосту десятой группы от этой ноши, но нет. Она…покраснела?

Что-то заткнуло разум тугой пробкой из-под дешевого вина, да так, что захотелось выбить из головы всю пыль. Сильно. Грубо, большой дубиной.

***

При свете дня комната десятой группы оказалась куда уютнее. Или дело было в отсутствии злобных лиц одноклассниц? Думать было тяжело.

После часа в душном классе голова болела так сильно, что хотелось расколоть ее о ближайшую стену, и когда все спускались в столовую после звонка – Бэллка поднялась в комнату. Она бы и рада уйти раньше, но лопатки прожигал взгляд чертовой Купер, вздумавшей ей приказывать. Остаться было делом принципа.

Спальная встретила ее поблескивающей цифрой 10 на двери и стройными рядами аккуратно заправленных кроватей. Порядок царил не такой уж идеальный: на спинках стульев сушились полотенца, на тумбочках и комоде лежали тетради и, как ни странно, пара пепельниц. Свою кровать она определила по знакомому серому рюкзаку в изголовье, от души порадовавшись, что ей достался нижний ярус и немного огорчившись – место предсказуемо было ближе всех к двери. В другой день Кузнецова бы повозмущалась, возможно, стала бы бунтовать, но сегодня ее хватило только на то, чтоб рухнуть на скрипучий матрас лицом вниз.

***

Пробуждение Кузнецова запомнила на всю жизнь, хотя голова еще до конца не отошла от того, чем ее накачали в больничном крыле, и в себя она приходила медленно, пропустив пару раз в лицо.

Одеялом накрыли плотным, если это вообще одеяло было, потому что кислорода пиздецки не хватало. Или это кто-то ударил в солнечное сплетение? Только ногами били, а из-за дезориентации встать вообще не представлялось возможным.

Было не страшно. Было дико, тупо. Удары наносили методично, в полной темноте и почти полной тишине. Явно после отбоя. Говорить было бесполезно, она знала это по опыту детдома. Пока каждая злость не выплеснет, не закончат, одна она в таком состоянии не вывезет, а если сопротивляться – достанется сильнее.

Бэллка задергалась почти в припадке, защищая корпус спереди максимально, когда в себя пришла, но свернуться улиткой не позволяли.

Чувств не было вообще. Одновременно пропали тактильные ощущения, голос и зрение.

Потом громкий шепот крикнул ”ножницы”. Чья-то цепкая рука, юркнув под одеяло, за шею потянула ее вверх. Вот после этого стало отчаянно-страшно.

Щеку обожгло тяжелым лезвием. Потом разошлась кожа на ключице. Бэлла невольно открыла рот, но его тут же заткнули. Еще одна пара ледяных рук запрокинула ее голову. Она впилась зубами в то, что мешало ей дышать, и прокусила чью-то кожу. Пока вокруг засуетились усиленнее, отпустив на несколько секунд ее корпус, она успела перевернуться, прикрыв живот. Руки-ноги вокруг снова взбесились, Кузнецова выворачивалась, пыталась освободить зажатые в тисках щиколотки, когда в убийственной тишине вдруг раздалось четкое:

- Не втыкать.

В ответ послышался только невнятный шепот, и рука на шее сжалась сильнее, снова почти перекрыв воздух.

- Потому что я сказала, не втыкать.

Холодное железо ласково и жутко погладило шею и резко дёрнулось вверх. Затылку стало прохладно. После первых щелчков она расслабилась. Всего лишь волосы. Обычные светлые прядки, которые так любила бабушка и так ненавидела она сама. Меньшее из зол.

Руки стригли хаотично, резали так, чтоб спасти «косы» было невозможно, как будто это могло хоть как-то ранить их обладательницу. Да если б дело было в них, она бы сама еще на входе обрезала. Бэллка даже вырываться перестала – пусть стригут как угодно, боялась только, что заденут глаза.

Тьма накрыла неожиданно и уже во второй раз привычно сомкнулась над ней киселем.