Точное совпадение (2/2)
Слово за слово, и вот они уже поднялись в номер к Муслиму и открыли коньяк. Кира не любил пить, но ради благого дела… Когда выходили из лифта Муслиму казалось, что они знакомы долгие годы, а Кира — его лучший друг.
— Ты сказал, что мой последователь? На эстраду хочешь?
— Я в Париж хочу, а если ради этого нужно петь эстрадное всякое, то положим, что и хочу на такую массовую сцену!
— У тебя какое-то пренебрежительное отношение к эстраде… — покачал головой Муслим.
— О, нет, я неверно выразился, — замахал руками Кирилл, отбиваясь от собственных слов, — я очень ваше ремесло уважаю, к тому же, я твоих песен знаю… — он запнулся, прикидывая сколько песен он знает, — да думаю, что буквально все!
— Все же подписать книжку? — удовлетворенно рассмеялся Муслим.
— Только если на имя Лары…
— Невеста?
— Хуже — сестра! Сейчас покажу! — из брюк он извлек бумажник, а оттуда маленькую карточку. — Песни твои обожает! Особенно бодрые. У нас с тобой тембр похожий, вот она меня порой часами по твоему репертуару гоняет!
Муслим внимательно всматривался в портрет: совсем молоденькая девушка с интересными чертами лица, в ней не было мягкости, но и строгой она не выглядела.
— Студентка? — зачем-то уточнил он.
— В интуристе работает, два языка знает…
— Она выходит Лариса Ворон?
— Да! — Кивнул Кирилл и поднял стакан. — Хочешь сказать, что «лучший баритон Ленинграда» тебе не известен, а вот гид интуриста знаком? — шутливо надулся он.
И говоря все это, Кира даже не сильно удивился. Есть такие люди, которые рождаются чтобы быть значимыми и знаменитыми. Лариса Константиновна была значима, даже, когда пыталась вести уединенный образ жизни.
— Если я мог читать ее рассказы в «Юности» или «Новом мире»… — Муслим задумался. — Мне очень запомнился тот, про декабристов… Странная такая история…
— Ага, как у Булгакова — «Все люди добрые»! — воодушевился Кирилл.
— Необычная должна быть девушка…
Муслим бросил последний взгляд на фотографию: приподнятый подбородок, волнистые пряди, крупные бусины, большая буква «Л».
***</p>
— Какие легенды? — ахнула моложавая экскурсовод и растерянно взглянула на серьезную сопровождающую, на лице которой крупными буквами читалась аббревиатура «КГБ».
На век Октябрины Васильевны беды выпадали не так уж и часто. Гордиться она могла двумя вещами: дипломом с отличием в области истории искусств и тем, что самоотверженно помогала эвакуировать свой музей и попрятать то, что не влезло в эвакуацию. Октябрина сама не заметила, как выучила абсолютно все экспонаты и даже те, которые скрывались в хранилищах, не заметила она и того, что прочла и рассортировала не одну тысячу страниц писем и дневников царской семьи и придворных. Ускользнуло от ее взгляда и то, что жизнь спешила к своему финалу, а за душой у моложавой Октябрины не осталось ни семьи, ни достойного имущества.
Октябрина предпочитала разбирать, перебирать и выдумывать экспозиции. Она знала три языка лишь для того, чтобы лучше разбираться в бумагах. Женщина не водила группы, а уж тем более не встречалась с иностранцами. В то дождливое утро, как огромный осколок вражеского снаряда, поразило ее распоряжение начальницы сопровождать американского историка.
Октябрина Васильевна великодушно прощала монархам прошлого их надменность и честолюбие, смеялась над Екатериной Великой, которая думала, будто имела право тратить миллионы на искусство. Она могла понять, почему совершались дворцовые перевороты, почему самодержцы имели фаворитов. Но она ужасалась от одной мысли о том, что с ней будет говорить американский шпион! Какой историк? Нет, Октябрину Васильевну не провести! Американец, а следовательно, шпион.
И вот, под непроницаемым надзором этой из Интуриста, несчастная моложавая экскурсовод рассказывала что-то про Николая I, про декабристов. А сопровождающая лишь изредка приподнимала бровь и хмыкала. Как же, сопровождающая из Интуриста! Октябрину Васильевну не проведешь! Если следит за иностранцем, точно кгбшница! В темном пальто, в платке и темных очках, едва ли там можно было увидеть хоть какое-то одобрение.
Моложавая Октябрина обратилась к тем качествам, которые помогли пережить голод и все лишения. Она искала самые официальные выражения и всеми силами держалась самой верной трактовки событий. А эта из КГБ лишь приподнимала бровь и хмыкала, будто Октябрина говорила глупости. И вот нате! Расскажите что-то интересное, легенду какую-нибудь!
— Да, Октябрина Васильевна, — мягко начал Крис.
Его невероятно раздражало, что Лара с самого утра не в духе: молчит, не шутит, а только рот кривит и бровь приподнимает. А что если он позволил себе что-то лишнее? Что если обидел? Ему казалось, что мисс Ворон делает все, чтобы ему угодить, в какой-то момент он смело предположил, что красивая Лара к нему не равнодушна. А что если он неправильно ее понял, что если позволил чего-то лишнего? А здесь еще эта старая моль Октябрина, которая точно за дурака его держит и только общеизвестные факты выкладывает.
— Вам мой рассказ показался недостаточным? — побледнела экскурсовод, в ужасе представляя, что после плохого приема ее выгонят из любимого музея. Нет, не выгонят! Расстреляют.
— Что вы, — холодно начала та из КГБ, — ваш рассказ поражает официальностью, товарищ.
В голосе Ларисы Константиновны звучала сталь. Октябрина чуть ли не рухнула замертво.
— Мы не сомневаемся в вашей компетентности, но мистер Мид и так историк, боюсь, что вы не рассказываете ему ничего нового, а мы ведь не хотим сделать его визит в нашу великую страну бессмысленным, не так ли? — товарищ Ворон вновь приподняла бровь и немного склонила голову, так чтобы ее ледяные глаза стали видны из-за очков.
— Малоизвестный факт! — в отчаянии воскликнула Октябрина, мысленно прощаясь со своими фиалками, кроме которых никто и не вспомнит о пропащей душе. — Считается, что в восстании на Сенатской площади участвовали только мужчины. Женщинами декабристами называют жен, которые ушли за своими мужьями в ссылку. Но я могу предположить, что среди прочих была одна примечательная графиня!
Мид вздохнул с облегчением: не самый интересный для него факт, но хоть что-то новое.
— Из некоторых писем видно, что в Северном обществе активно фигурировала некая Лариса Вовк. В некоторых дневниках Николая Павловича есть обозначение ЛКВ. Можно проследить, что она приходилась близкой подругой князю Трубецкому, Николай Павлович так и писал, будто ему кажется, что ЛКВ убедила диктатора не выходить на площадь.
— Конечно, историки столько лет не могут прийти к однозначному мнению об истинной причине замешательства Трубецкого, а во всем виновна какая-то графиня! — чуть ли не отмахнулся Крис.
— Товарищ иностранец! — к удивлению Мида оскорбилась Октябрина. — есть такие женщины, чье влияние на историю невозможно переоценить!
— Простите, но выходит она должна была проходить по делу декабристов. — смутился Крис.
— Вы легенду хотели? Вот я вам легенду и рассказываю! — Октябрина Васильевна снова взглянула на мрачную сопровождающую. — Эта графиня не только с декабристами общалась, но и с императорской семьей! Разумеется, она не проходила по общему делу!
Как странно слышать свое имя в контексте легенды. Как странно слышать, что она была подругой Трубецкого, а что если и правда она повлияла на Сергея Петровича и из-за нее он не вышел на площадь? И как же она не проходила по делу? Очень даже проходила и в камере сидела!
— Странный она революционер, — заметил Мид, — в тайном обществе состояла, а с царской семьей была так близка, что изо всех бумаг ее вычеркнули.
— Это ведь история настоящей любви! Она за свободу сражалась и Николая Павловича любила…
Лара погрузилась в размышления о судьбе Марка, о том, что все могло бы сложиться иначе. Почему она не согласилась быть любовницей? За окном сверкнула молния. Отличная погода для загородной поездки.
— Спасибо за легенду, но меня интересуют факты. — Крис не любил сказок про любовь.
— Не верите? — ужаснулась разгоряченная Октябрина, она никогда не думала, что доказывать свою правоту так интересно. — у нас же ее портрет есть. Пойдемте, в кабинете…
Лара резко развернулась и практически сорвала очки. Под витриной, среди множества старинного, лежала аккуратная миниатюра, на ней светловолосая девушка с лицом под тонкой вуалью, а на шее мелкая нитка-ошейник с круглой подвеской, крупные бусины жемчуга и золотая буква «Л». Лара машинально дотронулась до своего украшения.
— Обратите внимание, ожерелье из барочного жемчуга, редкий выбор для украшений, примечательно, что к этому портрету явно прикреплен фрагмент того ожерелья…
Лара сжимала в пальцах букву «Л», глядя на нее же под стеклом. Не может быть, чтобы одна вещь раздвоилась! Это вам не Простоквашино: наши бусы и там и тут не показывают! Так не бывает. Откуда она у него? Заказал копию? Но он ее ненавидел!
— Это может быть кто угодно, — практически сдался Мид, который не любил сказок про любовь, но обожал истории истинной привязанности.
Опережая его вопрос, Октябрина быстро натянула перчатки, огляделась, как ребенок собиравшийся нашкодничать, и открыла витрину. Осторожно она подняла миниатюру, перевернула ее и открыла раму с другой стороны:
— Смотрите!
Благоговейно, не доставая из рамки, она продемонстрировала клочок бумаги: «Любимый, никого я не любила так, как люблю тебя. Ты не увидишь этого письма, потому что во мне слишком много гордости, слишком много глупости. Но я так хочу получить твое прощение. Без любви к тебе, кажется, я бы покончила с собой еще в тот февраль. Но ты был моим смыслом. Любить тебя было смыслом. А есть ли у меня смысл сейчас?» — последняя строчка точно затерта или размыта, а дальше — то самое: «Л.К.В.».
— И что же с ней стало? — сдался Крис.
— Увы, но кажется, будто она исчезла… Хотя, знаете, в то время самоубийство считалась страшным грехом, возможно, факт ее смерти просто скрыли…
Октябрина Васильевна расслабилась. Этот американец отличный мужик, даром, что американец! И историю любит также, как и она! Отличный мужик, жаль, что американец.
— Лара, взгляни, — наконец обратился к спутнице Крис, — она же на тебя так похожа и бусы, кажется у тебя такие?
— Действительно, — странно усмехнулась она, — и инициалы у меня, какое совпадение, Л.К.В…