2 (2/2)

Но Яэ все равно улавливает. Как у него вздрагивают губы — словно он хочет скривиться, но останавливает себя в последний момент. Как едва уловимо отводит плечи назад. И как от него пахнет — чем-то очень тоскливым. Почти больным.

Яэ очень хочется устало выдохнуть и сказать: глупая, несчастная кукла. Зачем ты все усложняешь. Тебе ведь хочется — того, чего хотеться не должно в принципе, этого нет в твоей природе, ни я, ни Эи не закладывали таких стремлений. Разве уже только из-за этого не стоит попытаться?

Она ограничивается только усталым вздохом. Какой смысл говорить тому, кто слышит, но не слушает. Бросает взгляд на него и выдыхает снова. А иногда даже и не слышит. Эи будет должна ей много, очень много тофу и почесываний за ушами за эту историю.

— Давай, попробуй. — Она медленно, чтобы не спугнуть, пододвигает свою ступню к его. И чуть толкает. — Это не так страшно, как тебе кажется.

— Я бывший Предвестник, — будто формально огрызается. — Я брожу по этому свету уже пять веков и видел такое, о чем ты даже помыслить не можешь. Я ничего не боюсь.

Он запоздало отдергивает свою ступню от ее. И показательно неприязненно отодвигается подальше.

Яэ с удовольствием раскладывает на освободившемся месте наполовину материализованные хвосты. Легко выцепляет суть: даже самые кровавые и безнадежные бои не пугали его так, как необходимость что-то делать с Кадзухой. Наверняка даже решение попытаться стать архонтом — со всей этой болью и изменениями тела — далось легче.

— Давай свои советы Вельзевул, — добавляет он, снова запоздало. И еще, будто потому что должен, безо всякого внутреннего жара: — свалявшийся комок меха.

Яэ фыркает, распушинивая хвосты. Надо же, как его задело. Хорошо. Очень хорошо. Если так пойдет, она доломает его за пару недель.

— Как грубо, — щелкает языком. — Кадзуха еще не ходит залечивать моральные раны от твоего яда в какой-нибудь местный ханамати?

Скарамучча потоком анемо сталкивает ее с бревна. Яэ смеется, изящно приземляясь на ноги. За это выражение на его лице она готова заплатить в разы больше.

Вероятно, он очень надеется, что она отстанет со своими советами. Но увы. За пять веков уже должен был выучить, что жизнь мало к кому бывает справедлива.

— Предложи ему руку, — советует Кадзухе, когда они поднимаются на очередную гору.

Скарамучча кривится — кажется не сколько от совета, сколько от ее голоса — и совершенно точно из упрямства и назло левитирует.

— Закат сегодня чудесен, — намекает она Кадзухе. — Прогулка у реки должна выйти очень романтичной.

— Тогда я приглашу Тигнари, — кивает затесавшийся к ним в команду генерал махаматра. — Мы как раз недалеко от Гандхарвы. Итэр, — поворачивается к их ненаглядному лидеру. — Ты не будешь против, если я вас покину?

Скарамучча каким-то образом умудряется сделать выражение лица «ну что, съела, лиса?» и скривиться одновременно.

— В Сумеру много рек, — пытается она.

Кадзуха качает головой.

— Не хотелось бы случайно помешать.

Чувствительный лисий нос в этот раз чешется не от амулета, а от какой-то запредельной безысходности, которой веет от Скарамуччи.

Яэ шумно выдыхает. Отвратительно. Как можно быть настолько безнадежными. И решает подкрепить слова действиями. Раз уж до них доходит настолько тяжело.

Она подлавливает Кадзуху одного. Задерживает дыхание. И прижимается.

Немногие из когда-либо живущих могут похвастаться, что их обнимала сама Яэ Мико.

— Гудзи Яэ?

Голос у Кадзухи осторожный. Тело — напряженное. Яэ фыркает ему в висок — мог бы хотя бы из вежливости сделать вид, что сражен напрочь.

— Постой так минутку, — шепчет на ухо, почти задевая губами кожу и наслаждаясь, как он… нет, даже не вздрагивает. Просто отворачивается, словно ему неприятно.

— Я бы предпочел этого не делать.

Ладони осторожно касаются ее плеч. И аккуратно отодвигают — пытаются. Яэ все-таки кицунэ. В носу начинает чесаться до невыносимого. Она говорит себе: еще немного. Буквально половину минуты. Не больше. Потерпеть совсем чуть-чуть.

Эи будет недовольна. Но это нужно для дела. Яэ ей все объяснит.

Воплощенные хвосты обвивают его с обоих сторон. Яэ трется щекой о висок, жмется крепко-крепко, словно обнимает старого друга. Делает то, чего не позволяла себе уже долгие столетия ни с кем, кроме Эи, с тех пор, как других кицунэ почти не осталось.

В носу чешется просто невыносимо. Яэ с фырканьем отодвигается. Бездна бы побрала Скарамуччу с его амулетом.

— Все, — машет ладонью, — можешь идти куда шел, больше не задерживаю.

Кадзуха почему-то не двигается. Задумчиво наклоняет голову.

— Для чего было это неожиданное выражении приязни?

Яэ снова делает выразительной жест ладонью. Кыш. Даже лисята не такие надоедливые.

— Для того, чтобы ты потом мог меня поблагодарить. Разве Скарамучча тебя уже не заждался?

Кадзуха по-прежнему не двигается с места.

— Я ценю то, что вы пытаетесь помочь. Но не нужно.

Она заинтригованно поднимает брови, подталкивая говорить дальше. Как любопытно.

— Я слышал, что вы принимали участие в написании бесчисленного количества романов. — Она кивает, да, правда. Кадзуха продолжает: — Значит, вы обязаны понимать, что это должно исходить от самого Скары. Не по принуждению.

Яэ даже не замечает, что впечатленно расправляет уши. Смертные давно уже ее так не удивляли.

— «Это»? — уточняет она, чтобы окончательно прояснить; глупые, абсолютно невозможные совпадения случаются слишком часто. Ну и чтобы помучить тоже, конечно.

— Желание двигаться дальше. Со мной.

Яэ задумчиво потирает подбородок. Понятно, почему Скарамучча выбрал именно мальчика Каэдэхара. Мало кто из смертных способен заинтересовать настолько. Если бы не кукла Эи, пожалуй, в самом деле забрала бы себе. Хотя бы в качестве вдохновения для своих авторов.

Яэ отбрасывает насмешливость и говорит серьезно:

— Он бессмертен, наивное человеческое дитя. Для таких, как мы, время течет совершенно иначе.

Кадзуха не выглядит впечатленным. Видимо, не понимает, и Яэ терпеливо продолжает:

— Разве ты готов ждать пять лет, пока он, наконец, решится? — делает острую, выразительную паузу. — А десять?

Кадзуха почему-то поднимает уголки губ. И все еще не выглядит впечатленным.

— Да, — словно в этом нет ничего сложного; будто время не разрушило столько связей и судеб. — Если потребуется.

Значит, понимает. И принимает — от него пахнет почти завораживающей уверенностью, непоколебимой и спокойной. Она невольно делает глубокий, полный вдох. И фыркает. Ну что за юношеский максимализм.

— Какая чудесная верность, — хвост иронично покачивается, выражая ее отношение. — А если это займет пятьдесят лет? — она внимательно наклоняет голову. — А если сотню?

В уверенности Кадзухи ей чудится знакомое — что-то от вечности Эи.

Он только расслабленно ведет плечами.

— Я буду ждать столько, сколько потребуется.

Яэ фыркает, не скрывая скепсиса. Такие признания вызывали у нее недоверие уже века назад, когда она только сменила детский мех на взрослый.

— Со временем твоя человеческая природа начнет брать верх, — слышал бы кто, что уважаемая гудзи позволяет себе такую возмутительную прямоту. — Я сомневаюсь, что Скарамучча с пониманием отнесется к твоим визитам… что тут в Сумеру вместо ханамати?

Судя по тому, как Кадзуха пожимает плечами, его совсем не задевает.

— Мой отец женился лишь однажды. Как и мой дед. И прадед, — еще одно движение плеч. — Для нас это не так сложно. Мы, — едва уловимая запинка, — однолюбы.

Лисий нюх улавливает тут что-то еще — иную причину, застарелую, немного колкую. Но Яэ не лезет. Не любит вещи, которые пахнут вот так.

— Скарамучча не человек, — напоминает. — Кукла. — Кадзуха кивает, будто понимает каждый из смыслов, что она вкладывает. — К тому же, поломанная и со скверным характером.

Кадзуха дотрагивается амулета на хаори — не понять, что царапает больше: то, с какой нежностью он это делает, или как вздрагивают уголки его губ.

— Но я выбрал его.

Яэ фыркает. Все-таки не ошиблась. Скарамучча — сложный, склочный, вредный, которого невозможно терпеть больше десяти минут, — умудрился выбрать правильно. Из этого выйдет неплохая история. Эи будет довольна.

— У вас с Скарой есть общая черта. — Кадзуха будто задумчиво ведет по краю шарфа. — Вы недооцениваете людей.

— Это называется опыт, человеческое дитя.

— Я считаю, что вы не правы, — какой уверенный тон. Давно не находилось смельчаков, чтобы вот так с ней спорить.

Она привычно постукивает по щеке, изображая задумчивость.

— Может, даровать тебе долгую жизнь, чтобы посмотреть, к чему это все придет, — щелкает пальцами. — Решено. Можешь принести мне благодарственную молитву, как окажешься в Инадзуме.

И думает: если когда-нибудь Скарамучча все же сумеет стать архонтом, он просто обязан взять Кадзуху своим фамильяром.

Потом она отлавливает Скарамуччу.

— Это было ужасно сложно, — выдыхает, картинно обмахивая лицо ладонью. — Но я сумела. Я, — наклоняется ближе, словно делясь тайной, — обняла Кадзуху.

Скарамучча смотрит на нее словно на сумасшедшую. Поднимает глаза к небу с явным — и очень показательным — «Селестия, за что мне это».

— Эрозия тебя наконец-то догнала и ты растеряла последние остатки мозгов?

Яэ думает, что это хороший результат. Он уже не срывается на шипение и крик сразу — как будто устал. Еще неделю-другую, и он решит свои проблемы только чтобы она от него наконец отстала.

— Неправильный вопрос, — отмахивается.

Наполовину материализовавшийся хвост взбудораженно помахивает. Яэ выжидающе смотрит на Скарамуччу. Ну, давай, маленькая кукла. Подыграй.

— Как? — у него неприязненного дергается щека, когда он все-таки поддается.

Пальцы снова болезненно смыкаются. Кажется, он не настолько далек от шипения и крика, как показалось сначала.

— И этот тоже неправильный, — выдерживает паузу и подсказывает: — Зачем.

Скарамучча дергает щекой еще неприязненнее прежнего.

— Ну и зачем?

Яэ издает довольное пофыркивание. Хвост окончательно воплощается и пушинится просто до неприличного.

— Чтобы оставить на нем свой запах, конечно же.

Она видит по глазам Скарамуччи, как у него в голове щелкает осознание. Запах. На Кадзухе. Цепляющий за одежду, прилипающий к коже —

— Чтобы каждое создание могло ощутить, — подтверждает его мысли, — под чьей защитой он находится. Кому принадлежит его жизнь, его верность…

Вот теперь Скарамучча вспыхивает: зло, ярко и совершенно неприлично. Поток веющего молнией анемо треплет ей волосы и хвосты.

— Жалкий свалявший комок меха, — рявкает, дергая ее за отвороты косоде. — Я вырву твои хвосты и отправлю Вельзевул.

Она смеется, не скрывая клыков. Наивное, невоспитанное кукольное дитя. Ну пусть попробует.

— Зачем ты лезешь. Он же тебе не нужен, у тебя таких каждый день по десятку в храм приходит.

Яэ с усмешкой качает головой.

— Не таких, — она топорщит нематериализовавшиеся усы. — Я вижу твою ложь. Ты бы не увлекся, будь он обычным человеком.

Скарамучча отталкивает ее, слова она не лиса, а раздавленное, наполовину разложившееся насекомое. Еще и вытирает руки о хакама. Сколько брезгливости.

Яэ разглаживает следы от его ладоней на косоде.

— Почему бы тебе не заявить на него свои права? Если так хочется, — говорит будто между делом. — Кицунэ не берут чужого. Я сразу отстану.

Скарамучча кривится так, словно она предложила ему упасть Кадзухе на колени и начать раздевать его прямо посреди лагеря.

— Он расстроится, если я ударю тебя, — выталкивает сквозь зубы. — Вырву тебе хвосты. Сдеру кожу. Сломаю каждый палец на каждой лапе.

Кажется, это его успокаивает. Яэ устало выдыхает. Говорила же Эи: нужно было сразу убить — нет, зачем слушать советы умной лисы, которая понимает толк в жизни. Ну вот пусть теперь послушает, к чему это привело.

На самом деле, она вообще не понимает, как эта кукла умудряется существовать с настолько разбитым разумом.

— Я прекрасно тебя услышала, — перебивает. — Ты не собираешься заявлять права на Кадзуху. Значит, я с удовольствие могу продолжать.

Поток анемо, что хлещет ей в лицо, настолько сильный, что заставляет отступить на пару шагов.

— Да катись ты, — рявкает Скарамучча, срываясь с места.

Яэ не спеша следует за ним.

Кадзуха возится с их будущим ужином возле костра. Рис, крабовое мясо, основа для соуса — Яэ издает приглушенный довольный звук. Удивительно, что с таким количеством дежурств по кухне — за себя и за Скарамуччу — мальчик почти не повторяется.

Скарамучча дергает его за шарф, вынуждая подняться на ноги и развернуться к себе.

— Скара?..

Тот не отвечает. Пристально вглядывается в лицо — с одной, с другой стороны. Кадзуха удивительно послушный. Замирает, позволяет делать с собой то, что тому нужно, — словно из них двоих марионетка именно он.

Вокруг глаз Скарамуччи появляются резкие, отчетливо неприязненные линии. Верхняя губа вздрагивает — словно ему хочется обнажить клыки. Которых у него нет, она точно знает. По крайней мере нечеловеческих.

А потом наклоняется и почти утыкается кончиком носа в шею.

Яэ с трудом сдерживает довольный звук.

Скарамучча должен быть чувствительным — к запахам, звукам, стихийным энергиям. А она очень хорошо постаралась. Ее запах должен не просто лежать поверх, цепляться за одежду. Он должен смешиваться с запахом Кадзухи — пусть и лишь ненадолго. Для любого екая это даже весомее слова сегуна — а она все-таки уверена, что в Скарамучче затесалось что-то от бакэнэко.

А Кадзуха, как обычно, очарователен. Не дергается, не пытается отстраниться — только слегка наклоняет голову, чтобы тому было удобнее. Хотя легкое, едва уловимое напряжение в шее все-таки есть, — видимо, дыхание Скарамуччи по чувствительной коже чем-то отзывается внутри. Чем-то юношеским и пылким, хихикает Яэ про себя, замечая, как он явно прикусывает щеку изнутри.

Его ладонь осторожно касается поясницы — непонятно, кого из них заземляя.

Скарамучча отшатывается с таким выражением лица, будто его тошнит.

— Как ты вообще умудрилась, — шипит, наполовину оборачиваясь к ней.

Яэ посмеивается, прикрывшись рукавом. Дает очередной бесценный совет:

— Если тебе так неприятно, можешь обнять его сам, чтобы перебить мой запах.

Скарамучча выглядит так, словно она предложила ему утопиться в пруду, возле которого они поставили лагерь. В глазах Кадзухи мелькает осознание. Он смотрит на нее с упреком — таким искренним и живым, что уши невольно жмутся к голове.

Яэ виновато выдыхает и пожимает плечами. Она уважает его точку зрения, это правда. Но таскаться за ними пятьсот лет, чтобы увидеть развитие истории, тоже не собирается.

У Скарамуччи небольшой выбор. Либо он сейчас начинает учиться обниматься, либо Кадзуха и дальше носит следы ее расположения.

Он глубоко вдыхает, прикрывая глаза. Словно пытается смириться с мыслью, что ему самому придется инициировать контакт, такой близкий, такой личный, между ними никогда не бывает иначе —

И резким, внезапным потоком анемо толкает Кадзуху назад. В тот самый пруд.

Яэ издает возмущенное тявканье.

Бездна, семеро архонтов и Селестия. Все было должно закончиться совсем не так. Почему, гончие пустоты побери, он всегда все портит?

— Ох, какая неприятность. — Скарамучча протягивает руку выбирающемуся из пруда Кадзухе, который, ну не влюбленный ли дурак, ее принимает. Мастерски опускает «извини» и «мне жаль». Как будто у него на них невероятная, почти смертельная аллергия. — Видимо, анемо все еще не очень хорошо меня слушается.

Еще и пользуется своей внешностью. Наивно распахивает глаза, прижимает другую ладонь к груди — нежная, раскаивающаяся кукла, с губ которой никогда не срывалось ни единого грубого слова.

— Я знаю, что это неправда. — Кадзуха стягивает шарф и не очень успешно пытается отжать рукава хаори.

Даже со своего места Яэ чувствует, что кицунэ от него больше не пахнет. Только тиной, прохладной водой и чем-то смирившимся.

Скарамучча фыркает, разом выпадая из образа.

— Замолчи и иди сюда, пока не подцепил простуду.

Кадзуха скользит еще ближе, так доверчиво, будто совсем не опасается, что на Скарамуччу нападет очередной приступ ревности, и он снова столкнет его в пруд. Чтобы даже призрака лисьего запаха не осталось.

— Сними эту несчастную тряпку, она промокла насквозь, — дергает хаори, стягивая с плеч с Кадзухи.

— Я весь промок насквозь.

— Я старше тебя на пять сотен лет, мне виднее. Именно эту — снимай.

Яэ старательно подавляет смех. Что сказать. Это тоже результат. Пусть и не тот, на который она рассчитывала.

— Молодежь, — вздыхает. — Никакого стыда. Вот так, прямо посреди лагеря…

— Заткнись, — Скарамучча даже не оборачивается.

Слишком занят: перекидывает связанные в хвост волосы Кадзухи со спины на плечо. Оглаживает словно невзначай. И начинает отжимать — непривычно бережно, от кончиков и выше.

Явно знает и помнит, что волосы впитывают запахи даже лучше одежды.

Его анемо снова кружит вокруг Кадзухи. Только теперь не толкает, а ластится — пытается помочь высушиться, понимает Яэ. Одобрительно постукивает по щеке. Умное решение.

Потоки ветра словно любвеобильные кошки. Жмутся, не упускают возможности потереться об обнаженную кожу, как будто оглаживают.

У Яэ почему-то свербит в носу — странно, амулет ведь далеко, Скарамучче просто некогда было его усилить. А потом понимает: элементальная энергия. Ее слишком много, через край, столько обычно вкладывают во взрыв стихий.

Это как клеймо.

Которое, в отличие от запаха, ощутят не только екаи, но и любые создания с чувствительностью к элементам. То есть почти все.

Вот же ревнивая кукла.

Когда Яэ говорила про «заявить права», она имела в виду совершенно не это.

Скарамучча умудряется стянуть с плеч собственное хаори и набросить на Кадзуху.

— Не нужно…

— Замолчи и дай мне позаботиться о тебе…

— Что здесь происходит? — кричит Паймон, заставляя всех вздрогнуть. — Кошмар! Какой кошмар, скажи, Итэр, нас не было… сколько нас не было?

— Два часа, — безнадежно отзывается тот.

Первым слова находит Скарамучча:

— Эта сумасшедшая лисица, — заявляет безапелляционно, — столкнула Кадзуху в пруд.

Яэ невольно поднимает брови. Наглая марионетка.

— Чего еще ожидать от ребенка, — хвост пушинится сам собой, — кроме как сваливания своей вины на других.

— Кого ты назвала ребенком, подстилка Вельзевул.

— Давай бросим их, — стонет Паймон. — Оставим в Порт-Ормосе и не будем забирать. Они невыносимые. Паймон от них постоянно хочется кричать. А с собой возьмем Сайно и Тигнари. И Коллеи можно. Давай?

Итэр очень устало выдыхает. Бормочет вроде «Нахида нас попросила». А в полный голос говорит:

— Кадзуха.

Скарамучча каком-то очень собственническим жестом наматывает его хвост на ладонь. Отвечает с абсолютно отвратительной уверенностью:

— Он подтверждает.

Итэр прижимает ладонь к лицу — бедное, смертное создание, тоже достали?

— Я бы все-таки хотел услышать самого Кадзуху.

Анемо вокруг них сплетается в какой-то защитный кошачий клубок — не разобрать, где чье.

— В какой-то степени, Скара прав.

— Я же говорил!

Паймон издает стон и падает на спину. И, кажется, плачет что-то о том, что больше не может.

Потом Скарамучча все-таки извиняется. Не перед ней, конечно. Перед Кадзухой. И, конечно же, не словами.

Яэ замечает, что ужином продолжает заниматься он, — просто и естественно, словно так и надо. Будто он не возмущается каждый раз, что ничего никому не должен, и вообще, ему их навязали. Подумать только: упертая, склочная марионетка засовывает свою гордость куда подальше ради одного только человека. Любопытно, извинялся ли он еще перед кем-нибудь, кроме Кадзухи. Бездна с ними, со словами. Хотя бы вот так, действиями.

И сама же себе с удовольствием отвечает. Судя по неуклюжести, с которой он это делает, — нет.

А еще Скарамучча снова усиливает амулет. И показывает ей язык. Вот же ревнивая кукла. Совсем не ценит то, что она для них делает.