Урок шестой. (2/2)

Парень в глаза песьи, облепленные мошками, смотрит долго. Ему кажется, что несчастное животное тоже чего-то да боится. Только его языка никто не понимал, а он в собачьей своей жизни может просто не умел правильно попросить помощи.

- У меня нет ни ружья, ни камней. – Пальцы расправлены по сторонам света. – Но из-за одного тебя вся деревня на ушах стоит, так что ступай, пока по-хорошему прошу.

Собака скалит зубы, подминает скошенную траву, застрявшую между когтей. Рычит, обтекая слюной на длинной тощей морде, хвост поджатый стелит по земле. Парень хохочет так громко, играючи замахиваясь кулаком, словно вот-вот набросится.

- Ударь его!

А он не ударит. Он не ударит.

Пальцы вдруг разгибаются ровной гладью и редкие клыки в опущенную руку впиваются тупыми тисками.

Больше всего на свете он боялся ударить.»

- Что-то случилось? – Пожилой мужчина снимает очки, бережно протирая платком, и надевает обратно, перечитывая текст. - Должен сказать, это немного отличается от того что ты писал раньше. Особенно эти, последние. Этот парень - он главный герой?

Профессор Ли Ен имел ученую степень по литературе, и помимо преподавания нередко курировал проекты, участвовал в судействах на конкурсах начинающих писателей. Впервые столкнувшись с работами молодого студента с его собственного потока профессор Ли разнес того в пух и прах. Хвалил повествование, интересное и без излишка сюжетных перипетий, но окрестил персонажей «золотым безыскусным штампом»: ни глубины личности, ни негативных черт. Односложные, простые и идеальные, совершенно неинтересные для современного взыскательного читателя.

Когда профессор вызвал Минхо на отдельный разговор в конце лета – парень трясся как осиновый лист, но после нескольких последующих встреч быстро понял, что несмотря на огромную тонну брошенной в него критики тот видел в нем потенциал. Вернее было сказать, что именно ее наличие и свидетельствовало об этом.

Минхо рядом задумчиво жмет плечами, пробивая по тетради для записей незамысловатый ритм.

- Пока не знаю. Не могу понять, какой он и как к нему относиться.

- Я хотел бы узнать его получше. – Мужчина поджимает тонкие губы, почесывая небритый подбородок, покрытый мхом седины. - Он конечно все еще очень далек от того чтобы я как читатель мог примерить его на себя, но что-то в нем есть. Продолжай, Минхо.

- О-ох, спасибо, профессор Ли!

- Только не спеши давать имя, возможно потом оно придет само. Возможно он сам выберет его. Такое бывает с персонажами, похожими на отдельный том.

Перепрыгнув последний лестничный пролет, Минхо осторожно ступает в клочок света приоткрытой двери. Вокруг никого, только паутинная плешь в углу одиноко качается, зазывая внутрь. Сердце скованно пропускает удар – Хенджин был внутри. Высокая спина округло ссутулилась над холстом, испачканные углем пальцы прижаты к бумажному листу, мажут отпечатками, растираясь в длинные следы. Минхо останавливается, не зная, что ему делать: остаться осторожно наблюдать или рискнуть и скорее всего вновь напороться на шипы.

Но роза это роза. Без шипов она перестанет ею быть.

Хенджин оборачивается на короткий скрип половиц, широким движением рвет прижатое к мольберту исчерченное полотно. Минхо быстро пересекает столы, склоняется к широкому упавшему обрывку. На бумаге грубо перемежались одна фигура с другой, перечеркнутые и замазанные чернотой. Сломанные карандашные грифели и обломки угля на полу мешались со слякотью уличной подошвы.

- Что ты здесь забыл?

Минхо выпрямляется, протягивает обрывок листа старшему. Хенджин за спиной заламывает пальцы, вытягивается длинной тонкой шеей, почти нависая угрюмой скалой. Брюнет неловко кладет лист на край мольберта, копается в рюкзаке и протягивает кексы.

- Извини, сонбэ так часто смотрит на десерты в столовой, но почему-то не берет. Я подумал…

- Убери. – Блондин глядит в маленькие настенные оконца и раскрытую дверь, облегченно опуская плечи. По субботним дням обычно в этом крыле после двух никого не было. - Я непонятно сказал, что не хочу больше видеть все это ванильное дерьмо?

Картонная коробка исчезает за значками, полными кошачьих улыбок. Минхо протирает между собой костяшки сухих пальцев, рассматривая оставшийся на мольберте обрывок. Где-то в самом углу едва угадывались линии предрассветного зарева, очерчивающего солнце. Или это был закат?

- Что, так и будешь делать вид, что ничего не случилось? – Хенджин закрывает собой лист. Минхо поднимает глаза. Губы Хенджина полные и на вид мягкие как у Чана, коснись он их – и наверное так же провалится далеко вниз. – Даже не злишься?

- На что?

Хенджин хмыкает в сторону. Подмывало зло рассмеяться в лицо или натянуть короткие черные пряди больно на пальцы.

- Я так рад, что сонбэ снова рисует. – Минхо невзначай тянется боком, подглядывая за ворсом длинного кардигана. – Так здорово было бы увидеть твои новые картины.

Садистские желания стираются взглядом миндалевидных глаз. Минхо делает маленький шаг – Хенджин отбегает на три. Брюнет смотрит на рваный лист снова, улыбается каждому штриху.

- Я исправляюсь. – Минхо шепчет несмело, натягивая рукава на пальцы, не отрывая от зарисовок глаз.

- О чем ты?

- То, что сонбэ сказал на крыше. Наверно для тебя это важно, поэтому я постараюсь.

- Ты что несешь вообще?

Минхо подходит ближе, сокращая до расстояния, на котором Чан обычно удерживает его теплой рукой. Чтобы едва дышать, но еще не задохнуться. Хенджин смотрит почти ошалело, но с места не двигается.

- Не знаю на….насколько это «стоящее», но, - Минхо осторожно тычет блондину на уровне пупка, запинаясь в словах. – З-здесь. Я почти достаю.

- Достаешь чего?

- Чем.

Красный как рак Минхо сбегает с места, прежде чем значение сказанного доходит до блондина ударом в огромный медный гонг над головой. Сердце одним скачком долетает до горла. Хенджин громко икает и оседает на соседнем стуле, не понимая: идиот стоял сейчас перед ним, или просто сумасшедший.

Влечение не всегда можно описать. Оно подбирается по-разному и не сказать точно что именно наводит на мысль – поворот ли это головы, открывающий изгиб шеи с полупрозрачной дорожкой волос над шиворотом, или же натянутые мышцы подвижных лодыжек, запотевшее пятно отпечатка губ на стакане, мимолетный взгляд.

Или совершенная ерунда. Кусочек влажного шоколадного кекса, застревающего комом в горле. Демоны в голове Чана вдруг тихо зашептали: неряшливый парень-воробей еще слаще.

- Сделать ч-что? Помочь покрасить волосы?

- Да, - Чан на другом конце стола бросает последний кусок кекса в рот, облизывая пальцы. Минхо обсасывает палочки с привкусом острого перца, уставившись на черные ногти, порхающие над тюбиками и пластиковыми пиалами. – Так, что там она написала…это сюда… это…ты закончил?

Минхо обтирает быстро пальцы о клетку рубашки, складывает посуду в мойку и идет следом за Чаном, грустно разглядывая по пути в ванную золотистые витки волос.

- Хен, тебе правда надо менять цвет?

Чан вполоборота стреляет усмешкой, оттягивая кольца в ушах.

- Может и с другим цветом понравится трогать?

Минхо в ответ грустно вздыхает.

От запаха краски чешется нос. Минхо морщит глаза, безуспешно тыкаясь в плечо.

- Малыш, ты закончил? – Чан оборачивается и едва сдерживает смех. Минхо усердно тер рукой нос, удерживая в перчатках кисточки и пиалу с краской. – Давай помогу.

Минхо разводит руки и наклоняется. Чан бережно чешет прямой кончик, вылепленный искусным мастером. Младший довольно фырчит – Чан заменил бы пальцы губами, зацеловал бы до ласковых жмурок. Но только отворачивается обратно. Может быть он опробует это во время одного из их странных уроков.

- Откуда ты, Минхо?

- Маленький город. А ты хен?

- Отсюда. Всю жизнь в Сеуле.

- О, понятно.

Совершенно ненужные вопросы, ответы на которые забудутся тут же, как будут сказаны. Чан продолжал задавать их, избегая неловкости тишины, которая странно тяготила его последнее время.

- На что походит место, где ты родился?

- Причал с крабами и тиной у домов.

- Любишь море?

- Очень. Давно его не видел.

- Писал когда-нибудь рассказы про свой дом?

- Да, бывало.

- Почитаешь как-нибудь?

- Хен, не думаю, что это…

- Извини, я понимаю, это немного личное. – Чан медленно подвигал затекшими плечами. – Забыл спросить, откуда ты знаешь про то, что я занимался боксом?

- Мм, это… - Минхо подлавливает себя на мысли что и сам ранее был слишком любопытен. - Случайно видел одну статью. Прости, мне тоже не стоило задавать такие вопросы.

- Не бери в голову малыш. Все нормально, это вовсе не секрет.

Избегая длительной паузы, Чан тихо мычит под нос первую песню, пришедшую на ум. Руки, обмазывающие волосы краской секундно замирают. Голос мужчины на слух убаюкивающе приятный, нежный мотив медленно разрастался, отражаясь эхом от холодных плит. Минхо оглядывает фигуру перед собой и прикусывает губу. Странный, побитый и другой, пугающий взгляд не выходили из головы. Брюнет проглатывает любопытство, пряча как можно глубже.

- Хен, ты летал когда-нибудь во сне?

- М?

- Если бы я летал, наверно чувство было бы похоже на эту мелодию. – Минхо робко моргает, складывая ладони на макушку. - Звучит как счастье.

Чан замолкает. Минхо все больше казался каким-то неземным. Не строил из себя святого. Словно уже был им, наполняя каждое неуклюжее движение и слово заоблачной легкостью.

- Ты был бы счастлив, умей летать?

- Не знаю. – Кажется Минхо снова мило улыбался. - Но я хотел бы попробовать.

Какая смешная глупость.

Чан не смеялся.

Вселенные сталкивались и разбивались. Сгорали и возрождались из собственного пепла. Каждую секунду. И все же эта монументальная закономерность оставалась удивительно ничтожной перед собственной, гложущей сердце, тоской.

Вселенные сталкивались и разбивались. Сталкивались и разбивались. А птичка все смотрит вдаль и поет, про то не зная.

Поет про пустую свою золотую клеть. Про пустой красивый вид. Пустое все.

«Чик чирик. Ах, хорошо! Ах, хорошо!»

И клювом грудь дерет.

- …слышишь?

- Что? – Минхо быстро моргает. Чан продолжал смотреть в окно, не мигая, подперев острый подбородок рукой. Полотенце, закрученное вокруг волос, угрожало свалиться на диван.

- Я говорю, сколько осталось?

- Пять минут.

- Хорошо. Ты не мог бы сходить до спальни и открыть верхний ящик в тумбе с левой стороны от кровати?

Минхо встает из-за обеденного стола, всем видом складывая знаки вопроса. Проходит дальше прихожей, вновь заваленной горой подарков. Чан поднимает перед лицом руку и медленно загибает пальцы, пряча ухмылку за втянутыми щеками.

- Пять… четыре…

- Хен, какой ящик?

- Верхний. Смотри слева от кровати! Три…два…

Тишина.

- Один…

Высокий истеричный вопль проносится до обеденной криком чайки. Багровый от красноты Минхо застает Чана согнувшимся пополам от смеха, еле удерживающего на голове импровизированный тюрбан.

- Ч-что…Ч-что…о… - Минхо продолжал заикаться, потрясывая в сторону спальни пальцем. – Хен, э-это…Что…Это…

- То, что ты бросаешься наутек от резинового дилдо, но не от моего члена – это считать за оскорбление или проявление тайных страхов? Имеешь что-то против розового цвета? – Чан ухахатывался, смахивая слезы с уголков глаз. - По-моему очень милый оттенок.

Минхо быстро семенит ногами и хватает с угла дивана декоративные подушки, бросаясь ими в старшего. Чан не уворачивается, от вида намагниченных одуванчиком волос хохочет только громче, слабо защищаясь руками. Оставшись без оружия Минхо подходит ближе, тянет руки к подушкам, чтобы потом запустить их снова. Ловкий захват у кисти резко тянет на себя. С громким охом Минхо падает на Чана, оказываясь в один миг прижатым весом сильного тела. Стянутое полотенце старший отбрасывает на пол подальше скрученным комом.

- Эй, малыш. – Чан весело улыбался, облизывая полные губы. – Как тебе знакомство с игрушкой, с которой ты потеряешь первую часть девственности?

- Огонь…

- Эм… – Чан растерянно глядел на младшего, раскрывшего рот как рыбка. – Тебе так понравилось?

- Нет, хен, твои волосы… Они будто горят.

- Что?

Минхо пальцем проводит по влажным от краски волосам, подставляя под глаза Чану на подушечке пятно, похожее на дольку апельсиновой кожуры. Старший белеет на глазах и подскакивает с места, улепетывая в ванную.

- Пять…четыре…три… - Минхо лежал, сложив у груди руки, впервые уверовав в карму, о силе которой так часто твердила бабушка. Она также говорила, что над чужой бедой не смеются, поэтому Минхо старался подхихикивать как можно тише. – Два…один…

Грянувший трехэтажный мат, казалось, мог сворачивать горы.

- И какой.. должен был получиться цвет?

- Каштановый. – Чан успокаивающе тер виски. В его планах на вечер было что-то более сексуальное, чем сдерживать перед младшим рыдание плачущей в глубине души маленькой девочки. – Это должен был быть каштановый.

Перепутанные пропорции вылились в настоящую катастрофу. Ядрено-рыжие, почти неоновые влажные кудри даже без просушки походили на клоунский парик.

- Может попробовать обрезать? – Минхо больше не смеялся, только жалостливо хлопал по сгорбленной спине. – Вдруг на коротких будет лучше?

Чан недоверчиво оценил вороного крыла рваные волосы Минхо, отросшие у корней натуральным оттенком.

- Раньше я часто подстригал бабушке волосы. – Минхо быстро кивает, подминая пальцы под рукава. – И… так вышло, что сегодня я свободен, хен. Я могу остаться чуть дольше.

Чан стыдливо укрывает глаза ребром ладони и после протяжного выдоха отвечает одобрительным кивком.

В темноте комнаты в углу тихо шуршало. Отброшенные вокруг тени уродливо искажаются, повторяя волны каждого плаксивого вздоха.

- Не могу… - Растертый до раздражения член болезненно ноет. Покрытый испариной Хенджин давится спертым воздухом подушки, дергает из ушей наушники, прерывая череду женских стонов. – Не могу…

Сегодня он впервые не увидел Минхо в магазине в его обычное время, но ненавистный образ все равно маячил у самых глаз. Хенджин мотает головой снова, прогоняет как может, отбивая рукой по вискам. Трет сухую головку, припоминая, как ему удавалось догнать удовольствие, касаясь девичьих бедер, пока в уши не врезается мягкий застенчивый голос.

Сонбэ, ты мне нравишься.</p>

Прочь.

Сонбэ… у тебя все хорошо?</p>

ПрочьПрочьПрочьПрочьПрочь

Я так рад, что сонбэ снова рисует.</p>

Лжец. Хватит лгать. Ты такой же как остальные.

От злобы скрипят зубы. А в носу до самых гланд упрямо стоит блядская цветочная вонь.

Сонбэ, помоги…</p>

Нежный шепот по ушам колкой дрожью. Покорно опущенные веки в обрамлении шелковых ресниц.

Пожалуйста, сонбэ…</p>

Ноги, разведенные на простынях. Футболка, плотно обтягивающая прогиб талии, стянутая узлом под животом дрожащими руками.

Член быстро трется о матрас, уходя глубоко в ткани, касаясь мошонкой легкого хлопкового ворса.

Сонбэ… Сонбэ…</p>

Слезы в уголках покрасневших век. Тело, вжатое в кровать, дорожка слюны из раскрытого рта вниз по подбородку. Бледная шея в клетке сцепленных рук вибрирует громкими стонами.

Сонбэ!</p>

Вгрызаясь в губу, Хенджин скручивается вокруг кома сбитого одеяла в долгом болезненном оргазме.

Чан каждую остановку на светофоре стрелял глазами в переднее зеркало, осматривая себя со всех сторон.

- А неплохо. – Старший ведет рукой вдоль коротко остриженного затылка, небрежно лохматит уложенные гелем огненно-рыжие подрезанные волны, довольно улыбаясь. – И тебе все еще есть что потрогать.

Минхо кивает, коротко зевая в кулак. После предложения Чана дать розовому фаллоимитатору имя для придания будущему соитию более интимной атмосферы брюнету казалось, что у него к меньшим подразниваниям вдруг выработался в некотором роде иммунитет. Потому что хуже этого уже и быть не могло.

- Ты говорил, что мои волосы были похожи на пшеницу. – Чан выворачивает руль, отслеживая движение маршрута. Бегло бросает игривый взгляд. – Что скажешь, малыш? На что это похоже сейчас?

Бережное прикосновение в основании затылка разносит по плечам приятную дрожь. Мужчина со вздохом сжимает руль сильнее, двигаясь от прохладных пальцев как можно дальше. Минхо удивленно таращит глаза.

- Минхо, код красный. Либо трогай выше, либо убери руку.

Ощущение дежавю.

Словно проверяя, младший ведомый любопытством касается снова, зарываясь против роста волос. Чан давит баранку сильнее, вытягиваясь позвонками крепкой шеи.

- Потрогаешь так еще раз малыш и клянусь, - угрожающий тихий шепот Минхо узнает сразу, одергивает руку, пряча в сжатых бедрах. – В следующий раз я как следует уделю внимание твоим маленьким чувствительным ладошкам.

- Шерсть.

Чан двигает бровью, не поспевая за изменчивым ходом мыслей младшего. Минхо на безопасном расстоянии обводит пальцем все еще отливающие золотом рыжие волосы.

- Лисья шерсть.

- Значит из растения я перекочевал в животное? – Звонкий смех перекрывает рычание двигателя. – Это повышение?

Из-за поворота гремя сиреной подрезает скорая. Следом пролетает пожарный фургон с блестящей от отсвета дорожных фонарей лестницей на крыше. И еще один. Минхо давит пальцами боковое стекло, беспокойно всматриваясь им вслед. Последний раз, когда он видел белоснежный фургон, тот навсегда забрал бабушку.

Зажигалка зиппо громко щелкает, поджигая фитиль. Минхо о чем-то все говорил с женщиной средних лет, плачущей навзрыд в выцветший сиреневый платок. И чем больше она отвечала – тем ниже опускались худые плечи. Проклятая олимпийка раздувалась изнутри дуновением вечерних ветров.

Чан зажимает сигарету в зубах и толкает дверцу, ступая начищенными тяжеловесными берцами на асфальт, устремляя глаза ввысь. Пятиэтажное неприглядное здание на углу улицы полыхало до самого верха, разрезая усеянное звездами небо столпами непроглядного дыма.