Side effects (2/2)

— И зачем? — отчаянно протестует Чонин. — Я и так знаю, что бесполезный!

Сынмин решается. Садится на кровать, обнимает Чонина, стараясь не испачкать его белую накидку в подсыхающую кровь, прижимает к себе и шепчет на ухо:

— Йени, перестань так думать. Твой дар лучше, чем у большинства из нас. Ты способен не просто починить треснутый стакан, ты можешь поднимать из праха целые города. И ты будешь это делать. Не сейчас, и даже не завтра, но будешь.

— Не ври, — Чонин пытается не всхлипнуть.

— Я не вру. Спроси у кого угодно другого — все скажут то же самое. Сегодня мы отправимся в соседний клан именно поэтому. Ты знаешь, какой дар у Князя Хонджуна, ведь так?

— Д-да. Князь… Минхо говорил. Он разрушает вещи?

— Да, Йени. Разрушает. Разрывает на атомы. И противопоставить этому нечего. То есть, было нечего.

Чонин сопит, уткнувшись куда-то в плечо, и Сынмин осторожно поглаживает его по голове. Слишком много наваливается на такого юного вампира сразу, и он слишком много хочет на себя сразу взять. Быть важным. И как ему объяснить, что хотя бы для одного вампира в мире он — самое важное и ценное?

— Я… смогу?

— Честно? Не знаю, — отзывается Сынмин. — Но похоже, что так. Конечно, Князь сильнее тебя и опытнее. Но от них больше не будет исходить ультимативной угрозы.

— Значит, я смогу остаться с тобой? — Чонин делает какой-то странный и непредсказуемый вывод.

Сынмин чувствует что-то вроде тошнотворной усталости, ему не хочется опять и заново объяснять, как устроен клан и отношения в нём, потому что вампирчик его в первый раз не услышал, во второй не поверил, и вряд ли что-то изменится.

— Да, если захочешь.

— Ну почему ты такой, — бурчит Чонин ему в плечо. — Нормально можешь сказать? По-человечески?

— По-человечески? Нет, Йени не могу, — Сынмин слегка касается его затылка губами. — А как вампир, скажу, что я хочу остаться с тобой до тех пор, пока Солнце не погаснет. Или пока мы не встретим своих соулмейтов, потому что на эти два события я не могу повлиять.

— Ужасно, — фыркает Чонин. — Ужасное признание.

Отстраняется. Сынмин смотрит в его глаза — влажные, чёрные с алыми точками в глубине. Забывает вдохнуть — такая страшная мысль ожигает вдруг его сознание. Если соулмейтов может разлучить лишь смерть, убить такового, кем бы он ни оказался, — это выход. Но что делать со своим… и когда всё успело стать так безнадёжно?

Чонин целует его первым, требовательно и жадно. Игрушечная собачка отброшена по кровати подальше, и желания у вампирёнка вполне взрослые и однозначные. Сынмина опять застаёт врасплох эта двойственность, и он сдаётся и поддаётся. Но начинать стягивать одежду с партнёра его очередь. Слишком заразительно желание, снова прогоняющее здравый смысл и забивающее на обстоятельства.

Слегка прикусив кожу на оголившейся ключице, Сынмин поражается тому, как легко соглашается на всё, и как сильно его возбуждает лёгкая дрожь пальцев Чонина — от пытается расстегнуть его брюки даже раньше, чем стянет рубашку. И ничего нет в этом особенного — просто секс и за первые пятьдесят лет Сынмину надоесть успел. Но сам Чонин — чудо. Милое, неопытное, влюблённое по уши — и это теперь их общие проблемы.

Наивный — но не невинный, только немного смущённый — в комнате слишком светло в средине дня, а Сынмин-то пялится беззастенчиво и откровенно. И ласкает, нежно проводя ладонями везде, где обнажается кожа, иногда быстро целуя и снова любуясь. Так, что Чонину приходится отвести взгляд прежде, чем тихо предложить:

— Может быть, как в прошлый раз? Так лучше… тебе.

Сынмин, стягивающий в этот момент рубашку через голову, едва не путается в ней и не падает. Думает, что ослышался — чтобы партнёр заботился… о нём? Ещё и так бесхитростно, без выгоды — конечно, приятно будет исключительно взаимно, но это другое. Это… любовь? Что-то, что заставляет собственную эгоистичную страсть заткнуться. А он, тот, кто поступил неправильно и эгоистично? Разве это любовь? Разве…

— Как в прошлый раз, говоришь? — полураздевшись, Сынмин напирает на Чонина, побуждая его отползти подальше, к изголовью с подушками.

— Да, — тихо отзывается Чонин, вновь пряча взгляд. — Если тут есть… для этого…

— Для этого тут всё есть. Я и ты, — так же тихо отвечает Сынмин и наклоняется.

Высовывает язык, облизывает кончик члена Чонина и быстрее, чем вампирёныш возмущённо вцепляется ему в плечи — берёт в рот полностью. Несложно. Тренировка мышц шеи и горла — предстоит много петь, одним сексом не отделаешься. Потому, что Чонину как всегда многого и не надо — почти тут же тяжело дышит, притягивает Сынмина за затылок ближе, требует… но игра не по его правилам.

Сынмин останавливается, выпускает член изо рта — и лишь тепло дышит на него. Чуть снижая градус напряжения — потом снова облизывает. Чонину не удаётся сдержать стон — хриплый, протяжный и почти умоляющий. Но Сынмин непреклонен — снова отпускает, в этот раз осторожно прикасаясь губами и только. Бросает взгляд на Чонина — тот откинулся на подушки и скомканное одеяло, запрокинул голову и закрыл глаза. Взмок от пота — на висках крупные капли, и тело влажно блестит. Как будто ему больно — но на самом деле слишком хорошо. Так, что он всхлипывает в ответ на каждое движение языка Сынмина, но тот всё ещё его пытает — учит контролировать себя, сдерживаться. Хотя сам уже ёрзает на животе, пытаясь устроиться удобнее, особенно мешают полурасстёгнутые брюки.

И скоро собственные желания Сынмина побеждают — он наконец-то подчиняется Чонину, прижимается и вновь заглатывает его член полностью, двигает горлом, не забывая мерно и быстро облизывать. Пальцы на его затылке больно сжимают пряди, и рука вампирёнка на плече сжимается без контроля силы. Он даже не стонет — хрипло вскрикивает, коротко и громко, дрожит всем телом… и расслабляется. Сынмин пару раз сглатывает, почти не чувствуя вкуса — это и не важно. Отстраняется, откидывает волосы со лба и смотрит на Чонина. Он слабо щурится, словно сонно. Улыбается, пытаясь отдышаться, и это…

Сынмин мгновенно и раздражённо высвобождает собственный член, сжимает, трёт… Ловит взгляд Чонина, но в то же время видит его всего — разомлевшего, плохо соображающего, разгорячённого, раскрасневшегося до кончиков ушей… и поистине нечеловечески красивого. Таким он останется навечно, и часть этой вечности он готов провести с ним. И он не имеет никакого понятия, насколько сексуален.

Зарычав, Сынмин наклоняется к нему, впивается в губы поцелуем. Не позволит. Никому. Узнать. Только. Его. Чонин. Будет. Принадлежать. Ему.

— Ну и фу, — Чонин морщит лицо, разглядывая капли спермы на своём животе и груди. — Прибирай теперь за собой!

Сынмин глубоко дышит, улыбаясь. Кому из них теперь придётся учиться сдержанности? Стягивает брюки наконец-то полностью, отбрасывает. Салфетки у него тут имеются, но в ванной — так не хочется идти туда, хоть на секунду бросать Чонина одного, а не бесконечно любоваться. Но приходится, заодно и себя обтереть, включая и свежий шрам на руке от высохшей крови. Чонин тут же отбирает всю пачку салфеток, не давая за собой поухаживать, и зыркает. Сынмин послушно отводит взгляд, не мешая.

— В душ пойдёшь? — предлагает, как только мимо него на пол летит скомканный влажный шарик.

— Немного отдохну, — всё ещё хрипловато тянет Чонин и подползает ближе.

Пристраивает голову рядом с бедром сидящего Сынмина, переворачивается на спину и спрашивает:

— Как ты думаешь, Минхо нужно рассказать… о нас?

— Мне кажется, он давно догадался. А к чему вдруг такие вопросы? Он больше не Князь, а Чан в курсе.

Сынмин поглаживает Чонина по груди, лишённой даже малейшего намёка на волоски, расслабленно и рассеяно. Просто… потому что можно. Тот и не замечает:

— Это ты им говорил… он нас? Уже?

— Они же не слепые, Йени. И всё-таки скажи, при чём тут Минхо.

— Ну он мне вроде как… отец? А… у тебя есть отец?

— Нет, — качает головой Сынмин. — Настоящий… сам понимаешь, люди так долго не живут. А по крови, вампир — я его никогда не знал.

— То есть? — удивляется Чонин.

Сынмин подтягивает одеяло, осторожно прикрывая их обоих, хотя не очень холодно. Просто пряча наготу — как тайну, для которой больше не время. Поясняет:

— Я не знаю, кто меня обратил. Хотел бы знать — но не имею понятия.

— Странно. О тебе никто… не заботился, да? Не воспитывал и не рассказывал?

— Да, — не видит смысла лгать Сынмин. — но я не очень люблю это вспоминать.

— Прости, — тут же быстро и мимолётно извиняется Чонин, но снова любопытничает: — А про всех остальных ты знаешь? Кто кровный отец Минхо?

— Феликс.

— А у него кто?

— Неизвестно.

— Так, а у Хана? — не отстаёт вампирчик.

— Князь Чанбин.

— У него?

— Ни малейшего понятия не имею.

— Князя Чана обратил Хёнджин, ведь так?

— Да.

— А его кто?

— Хотели бы мы знать.

— Так, — останавливается Чонин. — Получается, что…

Но Сынмин уже уловил, что тот хочет сказать и не слушает. Закусывает губу. Вот как он, со всем его опытом и знаниями обо всех, не заметил и не задумывался об очевиднейшей вещи — половину из приближённых к власти вампиров обратил неведомо кто! Да, в разные годы и даже века — но два случая это совпадение, три — настораживают, а четыре — уже закономерность! Он тут же копается в собственной памяти, как будто вновь перебирая файлы с досье на вампиров клана — все указывали кровного родителя чётко или он без труда находился. И только у них… было так. А ещё у всех из «брошенных» и их прямых кровных детей оказывались самые мощные дары. Словно у них существовала… преемственность по поколениям, которая потом сходила на нет. Для полноценного открытия такой скудной статистики было мало, но собрать её при должных усилиях было можно.

— …загадочно, — Чонин продолжает болтать. — Как детективная история!

— Мы знаем об этом, — быстро лжёт Сынмин. — Вообще не загадочно, просто совпадения. В нашем обществе… существуют отступники. Обычно они живут непримечательной жизнью, но иногда…

— Но всё равно интересно, — пытается не сдаться Чонин, но вдруг зевает и переключается: — Ты поспишь со мной?

— Нет, мне нельзя, — качает головой Сынмин.

— Работа?

— Нет, Йени, — Сынмин решает не умалчивать. — Это из-за моего дара. Тебе Минхо говорил, что у каждого дара… есть, скажем так, побочные эффекты?

— Да, что-то такое. Я не помню уже, он сказал, когда у меня проявится дар, объяснит.

— Когда мы себя не контролируем, — начинает пояснение Сынмин. — мы не контролируем и свои дары. Например, когда спим или испытываем сильные эмоции. Или во время оргазма.

— Ой, — смущается Чонин. — Прости. Продолжай. Что значит «не контролируем?»

— То и значит. Дар проявляется сам по себе. Если у Минхо более-менее предсказуемо, он просто что-то может с силой сжать и сломать… — Сынмин сглатывает, вспоминая отметины от этого на Феликсе. — То у других иногда иначе. К Хёнджину приходят люди — мы так до конца и не поняли, почему и зачем, но они ломятся к нему с таким остервенением, что их не останавливают даже собственные увечья. Хан Джисону… ему тоже тяжело. Он настолько пропитывается эмоциями кого-то рядом, даже на расстоянии, что на несколько часов не способен испытывать свои. Чанбин…

— Ты, — перебивает его Чонин. — Меня интересуешь ты.

— Если кто-то из вампиров спит со мной рядом, ему начинает казаться, что все события его жизни уже происходили.

— Déjà vu! — охотно подсказывает вампирёнок общеизвестный термин.

— Намного хуже. Не сиюминутное чувство — а как будто каждое событие твоей жизни уже случалось, ты его помнишь и словно знаешь наперёд. С этим чувством невозможно жить, и есть основания подозревать, что существует «точка невозврата». Точно никто не знает, как часто я могу безопасно спать рядом с вампирами. Раз неделю? Реже? Сколько?

— Я доброволец, — охотно вызывается Чонин. — Один же раз не опасно? Как только что-то почувствую, сразу скажу!

— Нет, Йени, — Сынмин резко отказывается.

— Но почему? — искренне не понимает Чонин. — Это же интересно!

— Но опасно! — раздражается Сынмин. — Я не могу подвергать опасности любимого! Как ты не поймёшь!

Осекается. Но уже поздно, и Чонин точно всё услышал — замирает, приоткрыв рот и растерянно моргая. А потом вскидывается и повисает на шее у Сынмина, зацеловывая его в щёку и почти по-лисьи повизгивая. Сынмин хочет расцепить его руки, накрывает ладони своими — но только гладит. Неужели Чонин от этого счастлив? От такого неуклюжего и случайного недопризнания? Всё должно было быть не так… должно? Почему, зачем и кому? Разве их отношения уже не достаточно удивительные и странные, чтобы развиваться хоть по каким-то правилам? Но свиданий могло бы быть и побольше…

Сынмин приоткрывает рот, чтобы наобещать Чонину раздобыть в Америке самый вкусный и аутентичный кофе… но тот сонно трёт лицо, как малыш, улыбается и просит:

— Посиди тогда со мной. Просто так. Если нельзя спать. Хочу, чтобы ты был рядом.

Сцапывает игрушечную собачку, заворачивается в одеяло и прикрывает глаза. Сынмин хочет похитить этот свёрток и утащить на край света, в какое-нибудь Убежище, где их никто не найдёт. Но это несерьёзно и неправильно. Они и так вместе, и он и так… нужен. Необходим. Как раз самое привычное из чувств и, пожалуй, что лучшее.

Сынмин осторожно тянется и берёт с полки одну из книг, не глядя. Попадается на французском языке — отличный случайный выбор, что-то ему подсказывает, что одной арией из мюзикла дело в скором времени не ограничится. Сынмин почти раскрывает книгу, но его что-то настораживает. Старое издание, но выглядит так, как будто только что вышло из типографии. Странно-неправильно, как подделка. Перелистав, Сынмин едва не обрезается об хрустящие листы, чего совсем уж не должно быть, если книгу читали. Загадка с совсем простой разгадкой, которая уже вовсю сопит на кровати рядом, поэтому Сынмин хмыкает про себя. У Хёнджина дар, который можно использовать для получения несметных богатств? Фигня, у его маленького Йени такой, который может восстановить до первозданного состояния вещи, не имеющие цены в принципе. Например, императорский японский мостик эпохи Эдо.

И тут же цепляется мысль — а до какой степени «первозданного»? Не станет ли фреска кусочками красок и сырой штукатуркой? Но как следует обдумать эту мысль Сынмин не успевает — вибрирует телефон. Минхо.

— Как там мой сын? — спрашивает он без всяких приветствий.

— В безопасности, — заверяет его Сынмин. — Мы в клановом особняке, он спит. Его будить?

— Ты так на меня рычишь, что я передумал.

— Как Феликс? — задаёт встречный вопрос Сынмин раньше, чем Минхо бросит трубку.

— Тоже в безопасности и в клановом особняке.

Сынмин понимает, что Минхо имеет в виду свой особняк. Он очень далеко — это плохо. Но знать точное местоположение Феликса уже что-то. Сынмин пытается успокоиться, убеждая себя, что ничего пока не может сделать. А, главное, не должен, Феликс намекнул весьма доходчиво.

— Вот ещё что, — голос Минхо звучит неожиданно устало. — Не вздумай обидеть малыша. Никогда, Ким, чтобы это не повторилось. А лучше бы…

— Я знаю, Ли, — неожиданно даже для себя откровенничает Сынмин. — Но я не могу ему отказать. И не хочу.

— Просто прошу дать ему свободу, Ким. Возможность выбирать.

— Тебе хорошо говорить, Ли. Вы с Феликсом соулмейты. Вы всегда возвращаетесь друг к другу. А я, если отпущу, потеряю.

— Как знаешь, Ким, — Минхо сдаётся. — но поимей тогда хотя бы честь не удерживать то, что перестанет быть твоим.

Сынмин сглатывает. Минхо ударил словами куда-то глубоко, между лёгкими, под сердце, воздух скрутился в тугой комок, во рту привкус соли и металла.

— Я не ты, Ли. Я не лучше тебя, — хрипло выдыхает Сынмин. — Но я другой. Не смею трогать без разрешения. Ты же меня зовёшь псом? Я очень, очень хороший пёс, не сомневайся. Дрессированный.

Ложь. Противная и едкая. Конечно же он не причинит Йени боль, не собирается доказывать свою власть или использовать его, как Минхо «игрался» с Феликсом. Но есть множество других способов удержать кого-то рядом… и все они так или иначе насилие. Обман, манипуляции — и растерзанная психика.

— Не в этом дело, Ким.

В голосе Минхо сквозит едва уловимая горечь — Сынмин замечает. Тот бы и для себя хотел свободы. Но лишён права выбора. Побочные эффекты вечной любви. Сынмин ждёт, что Минхо скажет ещё что-нибудь, но молчание прерывается короткой вибрацией мобильного — вызов завершён.

Сынмин бросает взгляд на Чонина, спящего, подложив под щёку игрушечную собаку. Он прекрасен, как нарисованный ангел, его Йени… но так неправильно говорить и думать. Йени, который с ним.