Глава 24 (2/2)

— Ну вот меня перевели, прислали еще кого-то. И тогда что?

— Я не знаю, — прыснула Донован. — Мы об этом не думали.

— Да-а-а, — протянул Грег. — Думать — это вообще такое качество, редкое.

Салли аж всхлипнула от смеха:

— Поверить не могу, что мы были такими идиотами!

— Я тоже поверить не мог, что меня назначили воспитателем детсадовской группы, но пришлось.

— Здорово мы вам нервы потрепали, да?

— А ты как думаешь?!

— Нам надо напиться, вот что.

— Напиться?

— Да, всем участком вместе, вечеринку устроить, ну, чтоб все поняли, какой вы на самом деле классный. По поводу вашего переезда сюда.

— Запоздала вечеринка, тебе так не кажется? Особенно сейчас самое время…

— Вот именно! Мы выпьем и попросим всех о помощи. И может, какой-нибудь ящик анонимный сделать. Поставим его, например, там, где курят, и, если кто-нибудь что-нибудь знает о Мэтте, может кинуть туда.

— А в участке его почему не поставить?

— Тоже можно…

— Вот ты сделай этот ящик и первая туда и напиши то, что он тебе рассказал.

Отправив ее с этим важным заданием в участок, Грег вернулся к миссис Майлз и заказал еще кофе.

— У вас что-то случилось, — заметила она. — Вы белее привидения.

— А, без разницы, — сказал Грег.

— Вы должны поговорить с кем-то. С другом.

— У меня нет друзей.

— Это ужасно. Может быть, исповедоваться?

Но к этому Грег готов не был. И неизвестно, будет ли. С концепцией греха они друг другу не подходили.

«Занятие, отнимающее время…»

Грег вернулся на лавку у собора и прикрыл глаза. Слезы текли из них, и он не мог это прекратить. Майкрофт Холмс был последним негодяем, но Грег чувствовал, что был готов простить ему все, только бы еще хоть раз пережить одну из тех самых встреч. Да что там… он готов был искать ему какие угодно оправдания. Недолюбленность, например. Родители Майкрофтом пренебрегали, а Кромптоны и Уолли единственные, кто заступался за него. Разве не логично было для него так сильно полюбить их в ответ? Разве человек виноват в том, что он в кого-то влюбился? Или разлюбил, как говорил тот же Майкрофт… Разве была у Майкрофта какая-то особая выгода, чтобы спать с Кромптоном? Нет, просто чувства. А власть… ну, она развращает людей. Что тут поделаешь? Гениальный ум, наверное, еще больше развращает.

«Я люблю его, — вдруг понял Грег. — Что бы он ни натворил, что бы он ни сделал другим или мне, это неважно».

Это открытие поразило его. Он как будто считал до сих пор, что человека можно было любить за что-то. Что можно было любить хорошего, заслуживающего человека. Но что плохого, не заслуживающего человека, по-видимому, любить было нельзя. И вот он с самого начала знал, что Майкрофт Холмс был плохой человек и во всех смыслах этого слова неподходящий. Но он, Грег, полюбил его. Он полюбил его, он жалел его, и, как бы глупо это ни звучало для него самого, он жалел, что сказал ночью эти ужасные слова. Какую бы подлость тот ни совершил, какие бы обманы ни стояли за каждым его действием, прикосновением или словом, это не имело значения. И эта свобода была еще важнее той, что Грег испытал, когда отдавал Майкрофту свое тело.

Потрясенный, он уставился на чашку, которую держал в руке. Выходило что же, что Глиннис он никогда не любил? Или это та вещь, которой надо учиться? Или та, которую он мог понять только сейчас? После того, как тот же Майкрофт, который не любил его и, может быть, даже не был влюблен, сказал ему: «Ничем».

И не любил — ладно. Не был влюблен? Разве можно стоять в прихожей со сплетенными руками столько времени с тем, в кого ты не влюблен? Вероятно, можно. Подарки? Майкрофт не просто умен, он гениален; конечно, ему проще простого было просчитать, какие именно подарки зацепят Грега. Хотел? Допустим, Майкрофт представлял вместо Грега сэра Дерека… А Грег даже был ему противен. Неужели это так? Неужели тогда, как Майкрофт сплетался с ним руками под навесом на ярмарке, это все тоже была игра и обман? Чистый расчет, на который тот только и способен? Грег вздохнул. И все же… Это было больно, ужасно больно, и все-таки в каком-то смысле это было действительно неважно. Или не так важно.

Внезапно до него дошел смысл того, что ему хотел сказать вчера Джерард. Жизнь была больше отдельной трагедии. Жизнь была больше… всего.

«Я должен написать ему. Должен сказать ему, что люблю его. Извиниться за вчерашнее. И поблагодарить за все, что он сделал для меня. В конце концов, он прав, я мог и не выбирать Джерарда. Я мог сказать — и я сказал ему «нет». И Майкрофт против расстрелов, он против того, чтобы убивать людей просто так… Он сдерживал своего головореза. Значит, у него были причины поступить так с Хейлом. Или я сейчас пытаюсь оправдать гнуснейшую гнусь только потому, что я опять теряю это право — любить его? Интересно, я вообще в своем уме? Или я придумал все это для того, чтобы у меня совсем не съехала крыша?»

Нет, он не должен допустить этого. Не должен сойти с ума. Он должен все рассортировать и расставить по местам. Отделить факты от догадок. Если Майкрофт нанимал Хейла, для него не было никакого смысла заставлять Хейла покупать наркотики, а потом их отбирать. Он мог просто соврать Грегу, что предотвратил нападение на ярмарке, вот и все. И он мог рассказать, что за нападение он предотвратил, если уж ему так важно было играть в «я спасаю даму из беды». Но он по какой-то причине этого не сделал.

«Он все-таки берег меня? Или я цепляюсь за соломинку, чтобы что-то себе доказать, потому что мое самолюбие никогда еще не было так уязвлено?»

Грег отпил глоток кофе и вдруг подумал, что впервые за сегодня чувствует его вкус.

«Я должен спросить Джерарда, — решил он. — И если он мне не ответит, тогда тоже все станет понятно. Я просто должен его спросить».

Он поднялся с лавки и вскрикнул. Потому что Джерард стоял прямо перед ним.