Часть 28 Туманно-эфирная чайка, куда твой полет, отвечай-ка (2/2)
— А почему чайка? Боюсь уже спрашивать. У вас такие ассоциации всё время...
— Чайки беспокойные и галдящие птицы, еще и страшные попрошайки. Вы в последнее время, как надоедливая чайка, выпрашиваете у меня откровений.
— А вы мне их кидаете, как утомленный турист кусок сэндвича?
— Да, иначе истошные вопли «Расскажите, ну по-жа-луй-стаааааааа» не унять, — передразнил профессор.
— Так давайте, вы сами, когда вам комфортно, будете мне говорить что-то. Каждый день по сэндвичу, и я не успею проголодаться и завопить. Вот вы мне дали недавно ведро селедки, и, видите, я успокоилась, не нервирую вас больше. Перевариваю полученные сведения потихонечку.
— Надеюсь вам надолго хватит этой информации. Кстати, сразу скажу, завтра я буду упражняться в магии. Мне не до вас. Я хочу книгу почитать. Но буду рад, если вы придете и тихонечко... сядете тоже читать. Вы же вроде любительница?
— Да. Отлично. Я как раз хотела повторить одно заклинание.
— Оно шумное?
— О нет. Могу сидеть тихо на кухне. Только утром мне надо будет навестить ребят и узнать новости. Я недолго. Можно, кстати, тортик захвачу? Мне одной такой огромный не осилить, а родители сладкое не особо приветствуют.
— Это ваш торт, делайте с ним, что хотите. Тогда договорились. Аппарируйте ко мне в обед. Внимания до ужина не ждите.
— А сколько сейчас времени?
— Почти девять вечера.
— Тогда мне надо явиться домой, чтобы папа с мамой не волновались.
Гермиона замолкла и внимательно посмотрела на Снейпа. Он бросил испытующий взгляд в ответ и вкрадчиво спросил своим фирменным, ласкающим слух голосом:
— Но мы же сможем увидеться после вашего формального отхода ко сну?
— Мммм. Я даже не знаю...
— Я настаиваю, — томно промурлыкал мужчина и нежно провел губами по руке Гермионы. Поцеловал запястье и чуть прикусил его.
— Хорошо, — довольно прошелестела девушка.
С этими словами Гермиона удалилась. Северус оставшись один, упал на диван и задумался. Какой чертовски необычный день. Радость и успокоение растекались по истосковавшейся душе. Он исцелялся. Дамблдор опять оказался прав. Проклятый провидец.
В голове упрямо крутилась та песня:
Когда для нас слово «всегда» оказалось коротким,</p>
Видишь, у нас все-таки нет больше времени...</p>
В душу снова проникла привычная тоскливая отрава. Слова били как в набат:
Когда для нас слово «всегда» оказалось коротким,</p>
Всегда</p>
Всегда</p>
Всегда</p>
Волшебник встал и неровным шагом двинулся к потайной лестнице, ведущей в подвал. Он спустился и сорвал покров с сияющей серебристым свечением каменной чаши. Склонился над ней. Его руки дрожали, лицо выражало крайнюю степень волнения. Он воскрешал в незажившей памяти тот решающий ночной разговор с седовласым мудрецом, что предвосхитил и предопределил его капитуляцию перед Гермионой на башне Молний.
— Мы защищали его, потому что было важно обучить его, воспитать, дать почувствовать свою силу. — Глаза Дамблдора оставались зажмурены. — Но связь между ними укрепляется, разрастается как вирус. Порой мне казалось, что Гарри и сам догадывается. И если я его знаю, он примет свою судьбу и все устроит так, чтобы его смерть означала и конец Волан-де-Морту.
Дамблдор посмотрел на Снейпа. Тот взирал на него в ужасе:
— Вы сохраняли ему жизнь, чтобы он умер в нужный момент?
— Не возмущайся так, Северус. Сколько мужчин и женщин погибло у тебя на глазах?
— В последнее время — только те, кого я не смог спасти, — сказал Снейп и встал. — Вы меня использовали.
— То есть?
— Я шпионил для вас, лгал ради вас, подвергался смертельной опасности. Делал все, чтобы защитить сына Лили Поттер. А теперь вы говорите, что растили его как свинью на убой…
— Очень трогательно, Северус, — серьезно произнес Дамблдор. — Неужели ты все-таки привязался к мальчику?
— К мальчику? — закричал Снейп. — Экспекто патронум!
Из кончика его волшебной палочки вырвалась серебристая лань, сделала круг по кабинету и выпрыгнула в окно. Дамблдор посмотрел ей вслед, а когда ее серебристое сияние рассеялось, повернулся к Снейпу, и глаза его были полны слез:
— После стольких лет?
— Всегда, — сказал Снейп.
— Я думал, что ты долго горевал о ней, но потом твое сердце успокоилось. Ты начал жить дальше. Что тобой движет застарелое чувство вины и последняя дань погибшей первой любви. Но само чувство угасло за давностью лет.
— Теперь вы знаете, что это не так. И осушите свои лживые слезы. Вы делали всё, чтобы я ни на миг не забывал о той трагедии и о своей вине в ней. Вы заносили мою боль, как плеть над моею головой, чтобы манипулировать и вынуждать делать всё, что вы считали правильным.
Старик не смахнул слезы, он не стыдился своей слабости и своей незавидной роли в этой истории. Волшебник делал, что должно. Альбус Дамблдор действительно верил в это. Но притворяться больше было незачем. Сегодня вечером он снял свою маску в прощальном разговоре с бывшим учеником:
— Мне нечего тебе возразить, Северус. Да, все эти годы я напоминал тебе о Лили. Потому как знал, что только любовь к ней привела тебя ко мне. Ты никогда до конца не отступил от увлечения Темными Искусствами. Я знаю, что в моем Ордене тебе было не многим милее пребывать, чем в роли правой руки Тома. И всё же ты был верен мне... Ты воюешь со мной по одной единственной святой, но эгоистичной причине. Любовь к Лили... Эванс.
— Вы правы и не правы одновременно.
— Есть кое-что... Что я долгое время собирался открыть тебе. Но знай, это может стать как твоим утешением, так и твоей погибелью. Я думаю, что сейчас тебе хватит выдержки и мудрости понять меня. Там в шкафу стоит пузырек с литерой ”Л”. Он для тебя. Посмотри его содержимое через омут памяти.