6. Хочешь сладких апельсинов? (2/2)

— Ну… Ты врываешься в клуб, не даёшь мне закончить с другим гостем, — Кирилл весело хмыкнул, его позабавила эта её формулировка, — и ты явно… кхм, чем-то недоволен.

Он уткнулся носом в её живот и негромко ответил, расслабляясь под её умелыми руками:

— Опять набухался, опять допизделся. Ничего нового.

Она продолжала его гладить, даря успокоение. Но вместе с этим успокоением почему-то приходила и тоска. Он ведь и правда набухался. И почему? Потому что снова испугался отца, который просто с ним заговорил. Ещё и Лёшу обидел, судя по всему. Пацан только оттаял. В сотый уже раз за последний час он повторил себе, что до этого всё было нормально. А они ведь и правда могли стать друзьями. Нормальными друзьями, а не как кенты Кирилла. Лёша был хорошим. Дерзил и ёрничал временами, но редко оскорблял Кирилла. Старался какие-то рамки приличия соблюдать, хотя, казалось бы, говорил со сбившим его уродом. Все-таки хороший он. Светлый человек. Вот к таким тянуться хочется. «А не к таким уебкам, как ты, Киря, » — подумал Кирилл.

Пока Виолетта принимала душ, Гречкин решил написать Лёше.

«Сорри, накосячил»

«не дуйся, ок?»

«а я ещё апельсинов притащу»

«хочешь ещё чего?»</p>

Ответа не последовало. Виолетта вернулась в комнату и опустилась к нему на постель. Он забылся в её руках и позволил себя успокоить.

Кирилл проверил директ снова, когда уходил из клуба, но сообщения так и были помечены лишь как «Отправлено». Он перешёл в профиль Лёши. «Нет публикаций». Кирилл вздохнул и тихо выругался: Лёша его забанил. На дворе было пока ещё семь вечера, Гречкин ещё мог напроситься на визит, но он решил не лезть к пацану с перегаром. Особенно когда Макаров вряд ли успел остыть.

Он приехал к Лёше на следующий день. Прихватил с собой апельсины, как и обещал. Он приоткрыл дверь и, не заходя, протиснул в палату руку, державшую пакет с апельсинами. Из-за двери раздалось:

— Решил посетить музей? — Лёша уже не звучал так раздражённо и зло, как вчера. Это был хороший знак. Кирилл наконец зашёл в палату. Лёша сидел на кровати, рядом с ним лежал пульт от плазмы, но он поспешил его убрать на тумбу, — думаешь, убить меня цитрусовыми будет дешевле, чем выплатить компенсацию?

Кирилл опустил пакет с апельсинами на постель Макарова. Чувство вины было редким спутником Гречкина, но сейчас он действительно чувствовал себя виноватым. Во многом потому, что понимал Лёшу. Какой бы ни была его история, она оставила в его душе неприятный отпечаток и повлияла на подобное отношение к алкоголю. У Кирилла тоже был свой триггер, не алкоголь правда, а наркота. Но всё же. Он мог понять.

— Просто пытаюсь загладить вину. Я-то понимаю, что хуйню сделал, ещё зачем-то в твоё прошлое полез, — Кирилл старался не прятать свои эмоции в этот раз за маской самоуверенности. Ему хотелось, чтобы Лёша увидел его искреннее раскаяние, хотя Гречкину и не нравилось показывать такие эмоции. Сочувствие, раскаяние, грусть — всё это выдавало его слабые места. А где-то на подкорке сидели наставления матери: «никому не показывай своих слабостей, Кирилл. Отец хочет, чтобы общественность видела тебя сильным и непоколебимым, и так и должно быть, ты понял?». Тогда Кирилл был слишком мал, чтобы действительно понять эту установку, но он её запомнил и давно старался ей следовать.

Лёша смотрел на него в упор, но не враждебно, скорее, ему было любопытно, но он это хорошо скрывал. Ещё не оттаял, но и напасть уже не попытается.

— Слушай, я, может, и уебище, но тебя задевать как-то, ну тип, не хотел, — Лёша всё молчал, и Кирилла это напрягало. Он не знал, что говорить дальше, но говорить надо было, — ну, хочешь я тебе доплачу? Сколько ты хочешь? Пять?

Пацан покачал головой и отвёл взгляд. Он усмехнулся и, словно обращаясь к потолку, сказал:

— А так хорошо шёл, — он опустил глаза и снова посмотрел на Кирилла, — мне не нужны деньги, — он замялся, думая над чем-то, и исправился, — не, ну вообще нужны, но не за это. В благородство играть не буду: отдашь мне обещанные двадцать пять — и мы в расчёте.

Под конец он уже хотел улыбнуться, но пока ещё сдерживался. Кирилл понял отсылку и продолжил мем:

— Заодно посмотрим, как быстро у тебя башка после… — дальше следовало сказать «амнезии», но Кирилл решил заменить это слово. Учитывая, что у Лёши действительно были провалы в памяти из-за аварии, шутить об этом не хотелось, — после апельсинов прояснится.

— Так апельсины мне есть, а не тебе, — у Лёши дёрнулись уголки губ, но он так и не улыбнулся.

— А ты думаешь, зачем я взял с запасом? Ты всё равно все не сожрёшь, так что делись, — Гречкин постарался принять непринуждённую позу, но выходило так себе. Всё же некое напряжение в воздухе чувствовалось. Он словно стоял в центре хлипкого навесного мостика, который к тому же раскачивался ветром. И тут ты либо дойдёшь до другого конца, где ждал Лёша, либо упадёшь в воду. Не разобьёшься, конечно, и даже не потонешь — цена не настолько высока. Но неприятно будет.

— И всё-таки деньги за это мне не нужны, — он взял в ладони апельсин и покрутил его, — я хочу, чтобы ты извинился. Подозреваю, что ты не так часто это делаешь.

Кирилл удивленно на него взглянул. Так он ведь только что это и сделал. Всё сказанное до этого он воспринимал как одно сплошное извинение, но, видимо, это было не то.

— Просто извинение? — переспросил он и, дождавшись кивка от Лёши, продолжил, — окей… Прости меня. Извини.

Лёша наконец позволил себе улыбнуться. Он протянул Кириллу апельсин и попросил его помыть. Гречкин повиновался.

— Да вообще мог и этого не делать, — говорил Лёша, стараясь перекричать воду в ванной, — я уже отошёл. Просто вчера как-то переклинило. Дата неудачная была, а тут ты. И всё так совпало идеально просто. Ну, точнее наоборот, вообще отвратительно совпало.

Кирилл вернулся в комнату. В этот раз он даже без напоминания захватил полотенце для постели.

— Спасибо, — принимая его, сказал Макаров, — и прости, что я сам вчера наговорил тебе. Знал же, что ты из-за друзей до того переживал, а я по больному…

Кирилл закатил глаза. Он помыл апельсин и себе и сейчас ковырял толстую кожицу пальцем, пытаясь его очистить. У пацана всё проще было — он зубами надкусил и от того места спокойно себе чистил. А вот Кирилл грилзы (да и сами зубы) пожалел.

— Да не переживал я из-за них, было б, блять, из-за кого, — фыркнул он. Лёша забрал у него апельсин и поддел зубами корку. Видать, заметил его мучения. Кирилл его поблагодарил, — ещё из-за этих хуёв на блюде переживать я буду, ага.

Пацан насмешливо улыбнулся. Как бы говоря: «да, да, я почти тебе верю». Кирилл уже собирался начать оправдываться, что просто навалилось всё и сразу, и вообще он спал в тот день мало. Ну, и может Луна в козероге была — чёрт его знает. Но в палату постучались. Они с Лёшей переглянулись. Кирилл кивнул головой на ванную, но Лёша просто отмахнулся.

— Это тупо, мы ж ничем таким не занимаемся, — прошептал он, а затем громко сказал, — войдите.

В палату заглянула незнакомая Кириллу медсестра.

— Извините, Карина Викторовна просила сообщить, что к пациенту пришли посетители.

Кирилл выругался и, прихватив с собой не до конца очищенный апельсин, вслед за ней стремительно ушёл из палаты. Перед этим он сказал:

— Я ещё вернусь.

Он снова поднялся наверх, но в этот раз остался на лестнице, стоя в дверном проёме, ведущем на третий этаж. Он дочистил апельсин, а тем временем шаги уже удалялись от лестницы — воспитательница с Лизой направились к палате. Кирилл, подперев плечом косяк, ел дольку за долькой. Он планировал подождать, пока они уйдут, прямо здесь. Спешить ему было некуда, а поговорить с Лёшей ещё хотелось. Гречкин вспоминал свой вчерашний пьяный бред и осознавал, что там, в своих размышлениях о Лёше, он был прав. Тот действительно притягивал к себе. В нём чувствовался внутренний свет, не ослепляющий и, может, не всем заметный, но Кирилл его видел. С каждым днём их общения Гречкин убеждался, что, несмотря на множество различий, у них есть немало общего. Как бы тупо это не звучало, он ощущал, что Лёша похож на него, а он — на Лёшу. Они страдают от одиночества, от недостатка родительской любви, от травм, оставленных несчастливым прошлым. И Кирилл был уверен, что со временем он найдёт больше сходств между ними.

Спустя минут, наверное, пятнадцать, когда Кирилл проходил сто восемьдесят третий уровень, пытаясь помочь зайцу добраться до морковки в другой части экрана, внизу послышались шаги. Шаги знакомые: стук толстых каблуков и шарканье детских ножек. Гречкин заблокировал телефон и выглянул за перила. По лестнице спускались двое. Женщина рассказывала маленькой девочке, которую она вела за руку, о «братике». Её слова подтвердили мысли Кирилла. Воспитательница и Лиза уходили из клиники. Выждав для верности ещё пять минут, Кирилл спустился вниз и вернулся в палату.

— Быстро они, — сказал он, закрывая за собой дверь. Лёша хмыкнул. То ли от его слов, то ли от удивления, мол, надо же, действительно вернулся.

— Татьяне Михайловне нужно возвращаться в детдом, у неё же не только я, — ответил Макаров. Он, опираясь на руки, привстал, чтобы сесть поудобнее, — да и смысл им здесь сидеть? Лиза молчит, а Татьяна Михайловна только смотрит на нас двоих с жалостью. Ну и новости из детского дома рассказывает, правда фильтрует их, так что особо говорить ей не о чем. Мне уже писали во «Vmeste» о слухах. Ну, я рассказывал.

Он махнул рукой и замолчал. Вид у него был печальный. Кирилл не был гением, но до него дошло, что это было связано с состоянием его сестры. У Гречкина не было ни братьев, ни сестер, но он мог понять, что Лёша переживал за неё. Во всём мире они были только вдвоём, и Лёша, как старший, наверняка взвалил на себя ответственность за Лизу. А тут с ней такая беда. Наверное, стоило бы перевести тему, чтобы ещё больше пацана не ранить. Но Гречкин сомневался. Всё же… они немного сблизились? Лёша оказывал ему поддержку, когда он на кентов обозлился, так, может, стоит отплатить ему той же монетой. Выслушать, поддержать словом. Хотя Кирилл признавал, что психолог из него, мягко говоря, хуёвый, всё же лучше сказать парочку тупых ободряющих слов, чем рассказывать пацану сейчас анекдоты.

— Она после той ночи так ничего и не сказала? — он звучал неуверенно, даже непривычно как-то было слышать свой голос таким. Лёша задумался, отвечать или нет. Он схватил в руки апельсин и принялся лёгкими движениями запястья перекатывать его по постели — нужно было отвлечься. Не отрывая взгляда от фрукта, он отрицательно покачал головой, — просто… ну, когда мы только приехали, эм, сюда, она говорила. Она всё про тебя выдала врачу, так что это странно, да.

Лёша ободрённым не выглядел ни на йоту. Так что Кирилл решил позориться до конца:

— Ну ты не переживай, всё отлично будет. Успокоится, заговорит. Как тебя выпишут, — он остановился, — подожди, а когда тебя выпишут?

— Я вчера спрашивал. Вроде как через четыре дня можно в детдом возвращаться, — Лёша пожал плечами.

— Ну вот вернёшься туда, и она заговорит. Просто парится за тебя. Ты ж брат её, там, тыры-пыры.

Лёша хмыкнул и поднял глаза на Гречкина.

— С вас пять тысяч, приходите на приём ещё, — он усмехнулся. Пальцы его всё ещё нервно гоняли по постели апельсин. Кирилл, судя по его недоумевающему виду, не понял шутку, и Лёша пояснил, — ну знаешь, эти истории про «полезных» врачей и психологов. Ты приходишь, а они тебе: «не грусти». И требуют за приём бабки.

Кирилл коротко гоготнул, а сам сделал пометочку мысленную. Психолог, значит…

Он попросил рассказать Лёшу о сестре. И чтобы придать разговору более весёлый окрас, он сразу же сказал тупую, но отвлекающую шутку:

— Ну твоя Елизавета Макарова огонь деваха, конечно, — он намеренно назвал её не только по имени, но и по фамилии, чтобы убедиться в своей правоте. Лёшу если это и насторожило, то он не подал виду, — сколько ей? Долго ждать до возраста согласия?

Лёша скривился и кинул в него апельсином. Это было не самое мерзкое, что он слышал от Гречкина, и уж тем более не столь отвратительное, чем то, что он рассчитывал услышать, но всё равно было неприятно. Кирилл ойкнул и потёр ушибленное место. А больно вообще-то.

— Боже, блять, только не это. Только не про Лизу!

— Предпочтёшь, чтобы я кадрил тебя? — Кирилл посмотрел на него из-под полуопущенных ресниц и закусил нижнюю губу. Лёшу передёрнуло.

— Если выбор только между мной и Лизой, то да, — ответил он, отводя взгляд. Кирилл хоть и выглядел смешно, а всё-таки что-то… странное в этом его взгляде было.

— Как благородно! — Кирилл покрутил в руке брошенный Лёшей апельсин и вернул его Макарову, — а теперь расскажи мне про сестру. Чё-нить приятное, я сюда не соплями обтираться пришёл.

И Лёша рассказал. Он говорил о том, как он катал её на лодке в Центральном парке в день рождения; как они впервые ходили в Эрмитаж недавно, и Лиза не хотела уходить из гостиных императриц и павильонного зала; как каждые выходные они старались выбираться в парк неподалеку, но попадали туда едва ли чаще раза-двух в месяц. Лёша так тепло отзывался о сестре, создавалось впечатление, что в их отношениях царят только понимание и любовь. Хотя он и упоминал какие-то мелкие ссоры — например, из-за того, что он забыл купить сестре обещанное мороженое, — всё они были такими пустяками в действительности. В какой-то момент Кирилл даже пожалел, что был единственным ребёнком в семье. Но вспомнив холодного отца и истеричную мать, сразу же изменил мнение. Ведь, скорее всего, родители бы лишь настраивали их друг против друга, а, может, и разлучили, оставив их в разных городах.

Никогда ещё Кирилл так много времени не проводил в клинике. Когда истории Лёши закончились, они перешли на другие темы, более отвлечённые. Гречкин жаловался на соус, которым с утра залил себе сидение, и они начали обсуждать фаст-фуд. Макаров доказывал ему, что из продукции популярных сетей нет ничего лучше «сырной Мэри» из Бургер Кинга, Кирилл решил это проверить и заказал несколько бургеров из разных сетей. Врач, пришедший проверить Лёшу, их стараний не оценил, но, увидев взгляд Гречкина исподлобья, ничего против не сказал.

Кирилл старался не только расспрашивать Лёшу, но и говорить. Не потому, что ему так хотелось потрепаться, а из сочувствия. Он, видя всю любовь Лёши к сестре, понимал, насколько несчастным его делало её молчание. И он старался не давать Макарову быть в тишине, отвлекал разговорами. Он и сам знал, как разрушительна для страдающего человека бывает тишина.

Домой он вернулся около десяти. Перекусив, Кирилл взял ноутбук и сел за поиск психолога для Лизы. Нормальные, судя по отзывам, детские специалисты были забиты на две недели вперёд. Он оформил запись на ближайшую дату и выписал номер регистратуры. Конечно, из клиники и так должны были позвонить для подтверждения записи, но Кирилл решил подстраховаться. Ему нужен приём раньше, чем через полторы недели, пусть за большую сумму, но он должен был договориться. Всё же это его и только его вина, что оба, Лиза и Лёша, сейчас страдали. Закончив с этим, Кирилл врубил фильм из списка новинок, но уже на двадцатой минуте он уснул.