До скорых и радостных встреч (2/2)

Резнов опешил на десяток секунд, несколько раз хватил ртом воздух, но не нашёлся что сказать, а потому, сцапав за оружие, как волк метнулся вперёд. Дмитрий, сидевший рядом, поймал его, не дал начать стрельбу и каким-то чудом удержал, хоть Резнов вырывался с безмолвной яростью, с какой вполне мог Чернова убить. Чернов тогда и сам понял, что переборщил, и поспешил уйти. Дмитрий был всем сердцем на стороне Резнова, которого прижимал к земле и просил успокоиться. Может, Дмитрий тоже не очень поверил, хотя бы тому, что нацистам была нужда творить зверства под покровом ночи, а не при свете дня у всех на виду — так бы они и сделали, подтверждая свою власть, но какая разница? Резнов — надежда, огонь и опора стольких людей, был расстроен до глубины души. До самых слёз, горячих и красных, опаливших веки и не дававших говорить и дышать. Когда Резнов перестал вырываться и затих, всем стало его жаль. Все встали на его сторону, а Чернова решили прогнать прочь, если ему хватит наглости вернуться. Эффект был, наверное, тот, которого Резнов и хотел, но вряд ли он сделал это специально. Он непритворно страдал и переживал ещё долго. Ещё сутки он ни с кем не разговаривал и смотрел только себе под ноги, и ещё неделю, когда они снова тряслись в скотных вагонах, от него не слышали речей. Чтобы подбодрить его, один солдат во время раздачи обеда во всем известных выражениях стал вещать, что все они должны показать себя такими же молодцами, как Дмитрий. Это сработало, и Резнов кисло улыбнулся и ещё через пару дней стал прежним. Но с тех пор, когда поблизости находился Чернов, Резнов терял запал.

Чернов на следующее утро после ссоры вернулся, внешне совершенно спокойный. Никто не говорил ему ни слова, все смотрели на него как на врага. Он подошёл к Резнову и сказал, что сожалеет, что был неправ и что если бы мог, забрал бы свои слова назад, чтобы никто их не слышал. Но поскольку их слышали, он просит у всех прощения и обещает, что больше не будет несправедлив и несдержан. Чернов говорил хорошо и складно, без заискивания и страха. Резнову осталось только плюнуть ему под ноги и бросить «ладно, чего уж там». Эта история пошла впрок и Чернову. Он перестал с Резновым спорить и вообще хоть как-то проявлять своё несогласие. Всё, что он себе оставил, это личное отношение, которое ограничивалось вскользь оброненными словами в осуждение жестокости.

Бросивших оружие, раненных или сдающихся немцев всё равно убивали, справедливо это было или нет. Но каждый раз, когда это происходило, где-то поблизости возникал Чернов и, словно совесть, напоминал колеблющимся бойцам, что это нехорошо. Он не препятствовал и не мешал, но его слова влияли на решения. В том числе и на решения Дмитрия. Дмитрий и сам не был склонен к жестокости и, найдя неожиданную опору, перестал убивать без явных на то причин. Едва ли получившим пощаду немцам будет лучше в лагере, чем в земле, но собственная душа останется чистой. Ещё более твёрдо и назидательно Чернов предотвращал мародёрство и насилие в отношение женщин и мирных немцев — в их подразделении не было ни одного случая, и в этом его заслуга. Учительская твёрдая речь Чернова и весь его образ был наполнен великодушием, осознанием ценности жизни, которую так легко нарушить и невозможно восстановить. Резнова не получалось представить в мирном времени, а Чернову только там было место. Но и на войне он оставался самим собой и не давал боям и смертям себя изменить. Может и война тут ни при чём, и в Чернове говорило что-то куда более глубокое, то, что не даёт нормальному человеку убивать или совершать преступления в принципе, а не только немцев и на войне. Отсутствие ненависти к врагу лишь подчёркивает осуждение и не даёт врагу уподобиться.

Дмитрий последовал его примеру. Он чувствовал себя ещё юным, несформировавшимся, восприимчивым и ведомым, вот и пошёл, куда повело. К Чернову его тянуло, как к учителю, от которого можно получить понимание и наставление. Каждый сделанный шаг вновь приближал знакомую и всё ускользающую истину. Долгая и извилистая дорога возвращала к тому истоку, которым путь закончится, к той правде, о которой знал, но не мог найти — не на земле, а у себя внутри. Дмитрий смотрел на Чернова и слушал, потом стал держаться поближе, хотя бы в бою. В спокойное время Резнов собственнически отвоёвывал Дмитрия себе, а в сражении было не уследить. Дмитрий шёл туда же, куда Чернов, прикрывал его и невольно ловил его холодный синий взгляд — чего так хотел. Дмитрий стремился к нему, и Чернов не препятствовал. Резнов препятствовал, но он был беспомощен в своей яростной ревности. Он слишком уважал и ценил Дмитрия, чтобы спорить, потому ругань и упрёки доставались только Чернову. Это давало обратный эффект. В осуждающих словах Резнова Дмитрий слышал подтверждение правильности своего пути. Дмитрий ускользал из его рук, словно ребёнок, попавший в хорошую компанию, которая отнимает от родных не меньше, чем плохая.

Времени оставалось мало. Советские войска подступали к Берлину. Говорить было некогда, а именно говорить Дмитрию хотелось — с Черновым, черпать из него, как из колодца, добрую, а не злую, божественную, а не дьявольскую житейскую мудрость. Дмитрий хотел быть как он. Говорить, жить и думать как он. Казалось, когда Дмитрий этому научится, жить станет легче, и тогда неведомое, смутное «после войны» станет яснее и ближе. Всё будет хорошо. Можно поехать за Черновым в его города и края, учиться у него, слушать и слушаться, и жить на ступенях дворцов, где он обитает. Меняться без конца под его руководством, самосовершенствоваться, и зачем ему мир и другие страны, когда разнообразие собственной души намного интереснее и больше. А ведь есть ещё книги! И не нужно ему любви — ни той, что хотел от него Резнов, ни какой-либо иной. К чему ему эта бессмысленная погоня, когда не за кем гнаться — желанная и неисчерпаемая душа всегда под рукой, под сердцем.

Поговорить с Черновым удалось всего несколько раз, быстро и украдкой, пока Резнов не налетел коршуном. Это были обыкновенные житейские разговоры. Простые фразы и улыбки, короткий обмен мнениями насчёт погоды и пейзажа Зееловских высот. После боя сидели рядом на гребне канавы, на едва пробившейся из грязи траве, дышали, и наполненный дымом воздух походил на молоко. Резнов, слава богу, был чем-то занят. Чернов держал на колене маленькую книжку и писал огрызком карандаша. Сказал, что это дневник, объяснил, что он для записи мыслей. Дмитрий впервые такое видел и вскользь пожалел, что самому вести не доведётся. Дмитрий давно ничего не читал, да и раньше умел не очень-то, писать тем более. Чернов провёл рукой по его ещё горячим, коротким и опалённым после танкового жара волосам. Погладил и пожалел. Дмитрий расцвёл под этой лаской, но тут же воровато огляделся.

Времени оставалось всё меньше. Весенние часы убегали сквозь пальцы. Вновь поднимался гомон, грузились на поезд, располагались на струганных досках, ехали в Панков, чтобы там, сразу со станции, снова кинуться в бой. Вьюжными песнями кружили катюши. Свист и вой, смешанные с дрожью земли, перекрывали голоса. Мир вокруг рвался, сверкал на обломках белого кирпича на ярком и горячем солнце. Вспышки света слепили глаза… Через мгновение на развалины падала ночь. Резнов хмуро сидел у костра. Понимал — не удержит. Дмитрию хотелось говорить с Черновым. Хотелось спать возле него, жить у его ног. Сердце торопилось, должно быть, предчувствовало скорое расставание.

С рассветом брали берлинские пригороды. Горстка немцев засела в разрушенном здании, у них был гранатомёт, и они перекрывали угол улицы для танков. Отряд Резнова штурмовал этот дом. В ходе сражения Дмитрий оказался на втором этаже, в одной из комнат с проломленным потолком. В комнате толпились безоружные немцы. Несколько из них, поднимая руки и опускаясь на пол, сгрудились в углу. В ту же секунду на Дмитрия сзади бросился немец с ножом. Несмотря на неожиданность, Дмитрий сообразил, что сделать: он с силой оттолкнулся от попавшегося под ноги упавшего шкафа и отлетел к стене, ударившись о которую, немец отпустил его и свалился. Дмитрий тут же развернулся и застрелил врага, затем с той же яростью метнулся к тем перепуганным, что сжались в углу. Чем эти отличались от последнего, что сражался до конца? Ничем. Но Дмитрий словно натолкнулся на мягкую преграду. Чернов стоял в дверном проёме, опустив оружие, и ничего не говорил, лишь смотрел, холодно и испытующе. Будто он сам сейчас решал, стоит ли человек того, чтобы обращать на него внимание, как стоит ли менять траекторию ходьбы, чтобы не раздавить и не потревожить ползущего по дорожке паучка — отвратительного, но всё же живого. Конечно стоит. Дмитрий не убил тех немцев. Скорее всего, их убил кто-то другой, ведь пленных в ходе операции не брали. Но Чернов позволил ему подойти к себе ещё на шажок ближе. С тех пор они звали друг друга по имени и всегда были вместе.

Дмитрий ловил завораживающую сердце магию. В случае с Черновым обращение «ты» превращалась из обыденности, которой подвержены все вокруг, во что-то особенное и сокровенное, во что-то настолько близкое и возвышенное, что всё внутри доверчиво сжималось каждый раз. Всё говорило о счастье, о щедрости, о милости и благоволении судьбы, которая даёт огромную и ничего не стоящую радость называть удивительного чужого человека на «ты», не просто так, а по прекрасному праву, которое он тебе отдал, словно часть своей души. Будто каждое оправданное «ты» это вещь, сравнимая с признанием в любви по значимости и по вкладываемому смыслу, в то время как между ними нет даже дружбы — они от неё настолько далеки, как далеки от объятий люди, едва встретившиеся. Огромный путь необходимо пройти, чтобы сравниться. Чтобы назвать его по имени и оправдать подаренное «ты», нужно обладать огромными душевными силами. Нужно быть добрым и с уважением относиться ко всему живому… Этому Чернов научил его за какую-то пару минут. Ещё десяток понадобился, чтобы осмыслить. И ещё одна, чтобы понять, что при ином расположении звёзд понадобилась бы целая жизнь, чтобы дойти до «ты». Маленькие уроки давались, как только смолкали выстрелы. Недолгие ночные разговоры о мироздании, о вековечной мудрости и о любви. Несколько слов — и Дмитрию казалось, что он познал всё в этом мире.

Берлин напоминал ему Сталинград. Пусть это была только игра воображения, но одни руины походили на другие. Разрушенные взрывами каменные здания, забаррикадированные набережные и переломанные проспекты, сбитые танками фонтаны и выкорчеванные деревья, обугленные обломки, дым, грохот, огонь и отсверки в стеклах. В хаосе серой изорванной весны Берлин оказался до боли таким же, как в безумии и разрушении серой памятной осени другой город. Было также жарко от пожаров и зябко от запустения, которое тут же занимало едва брошенные помещения. Также слезились глаза от ветра и пыли и та же непонятная влага, то ли дождь, то ли туман, то ли отравленная завеса, слетала с крыш в переплетении дождя. Не было ворон и самолётов в небе было меньше, но всюду угадывались знакомые звуки, запахи и ощущения. Вновь оглушённому, потерянному, как тогда, разучившемуся воспринимать действительность, Дмитрию казалось, что он бывал в Берлине в детстве. Ездил однажды на поезде, видел чудесного человека и с тех пор полюбил. Потому сейчас, на развалинах, ему знакома каждая улица и каждый двор просит быть узнанным. Но времени оставалось мало. Буквально минуты.

Минута, чтобы выстрелить, бросить гранату, задохнуться в дыму, упасть и очнуться на руках у друга. Этим другом был уже не Резнов. Дождь превращал весну в осень. Всё погружал в туманный сумрак ноября. Танки и орудия сливались в протяжном вое. Свинцовое небо кренилось ниже. Дома с разбитыми окнами, словно пещеры, освещались изнутри огнём. На ступенях Рейхстага Чернова сразил огнемётчик. Весь в обожжённой корке, едва дышащий, умирающий… Словно его и не было никогда. Дмитрий не успел его рассмотреть, потому что со всех сторон летели пули и нужно было спешить. Времени не осталось. Рассыпались в прах секунды. Вместе с последней взмыла в воздух и серебристая пуля. Впервые за войну Дмитрий оказался ранен серьёзно.

Пока он был без сознания, война закончилась. Когда Дмитрий закрыл глаза, вокруг кипел смертельный бой, когда открыл — цвело раннее лето. Контраст был разительный. В госпитале Дмитрию открылись ничем не занятые, никуда не спешащие дни. Ясный и тихий июнь, будто остановившийся, чтобы отдышаться, замер на пороге новой жизни, которая теперь, после долгой погони, явилась светлой наградой. Будем жить, а остальное приложится. Дмитрий думал о Чернове, размышлял о своём будущем. На него легла благодатная тень. Война позади, а впереди тяжёлая борьба с нищетой и разрухой, да, но не будет неумолимо жестокой реальности и ужасных бесчисленных смертей, которые всякое созидание сводят на нет. Нельзя сказать, что Чернов выкупил своей гибелью жизнь товарищу, но Дмитрий со смутной гордостью ощущал себя его учеником и продолжателем незримого дела. Этот путь тонул в тумане, но уже звал властно, верный, добрый и разумный, как друг. Дальше простиралось море борьбы и несчастий, но в постепенном их преодолении, в жизни праведной, без греха и злобы, с бескорыстной помощью нуждающимся, с честностью и простодушным благородством — в этом и есть смысл: трудиться, терпеть и строить, возделывать свой сад, любить ближних и смотреть во все глаза на то, как свивается узорным ковром судьба.

Дмитрий видел, что другие бойцы рядом с ним страдают от тяжёлых воспоминаний, травм, ненависти и потерь, но он, хоть тоже немало убил и повидал, терзаний не испытывал. Может, был молод. Может, глуп. Хотелось верить, что и Чернов, если бы ему суждено было вернуться домой, не мучился бы. В своей службе он руководствовался совестью и человеколюбием. Дмитрий подобным похвалиться не мог, но ему казалось, что по праву преемственности он приобщился к чистоте помыслов и широте души, которая — вот ей утешение — может быть сколь угодно груба и безыскусна, но свет в ней остаётся светом. Он вернётся домой. Своей семье он будет помогать до тех пор, пока дела у них не наладятся. Но Дмитрий для них чужой, этого не отменить. Как только родные перестанут нуждаться в его присутствии — если этого не произойдёт, то так тому и быть, жизнь тяжела, необходимо с ней мириться, и он останется, — он уедет, в Сталинград или, лучше, дальше в Сибирь и на север, в тайгу, в горы и моря, будет работать на благо родины, пока его укороченный войной мирный срок не иссякнет.

Резнов? Единственный человек, который Дмитрия любил и ценил. Давнишняя недостижимая мечта, увы или к счастью, достигнутая, герой, пленительный образ которого довлел над всей жизнью, над душой и сердцем. Ненадолго расставшись с ним, Дмитрий понял, что без него дышать легче. Нежный и печальный сон их первой встречи у фонтана, казалось, должен вести за собой дороги, которым вовек не разойтись. Они нашли друг в друге истинную ценность, а значит расставаться им нельзя. Всякий новый путь будет только возвращением к дорогому и завещанному судьбой. Что ж, может и так. Но Дмитрий явственно ощущал, что хочет этих путей. Хочет дальних переездов, трудностей, неприкаянности и благотворного одиночества, которое, быть может, под конец разъяснит ему самое главное — что встреченные раз и покорившие навсегда любовь и красота остались позади, и даже если окажется поздно возвращаться, это и будет дорогой к их обретению.

Нет у Резнова свободы и доброты. Он всегда будет Дмитрия подавлять. Будет заслонять остальной мир, будет обижать ненароком, использовать и манипулировать, жизнь будет так или иначе сосредоточена на нём и на его желаниях. Он как огонь и звёзды, это любовь и есть — раствориться в другом человеке, пустить в него корни, так что впредь разойтись не получится. Многие люди, найдя друг друга, не расходятся. Но Дмитрий этого не хотел. Он приходил в своей душе к выводу, что лучше прожить одному, в сомнениях, воспоминаниях и дикой золотой свободе, чем дать себя с ног до головы опутать. Он любил Резнова — иного не дано, но самодостаточной и не унизительной эта прекрасная любовь могла быть только на расстоянии.

Резнов писал чуть не каждую неделю. Виновато, почти просительно написал о смерти Чернова и всё рассказывал, как в Берлине и как не хватает Дмитрия, как надеется на его возвращение. Да, служба пока не закончена. Дмитрий нисколько не торопился, тяжёлое ранение в грудь могло бы его вовсе освободить, но не такие были времена, чтобы удирать в тыл. Его выздоровление, восстановление и наблюдение польских садов заняло несколько месяцев. Бесконечно долгое лето пролетело быстрее тех секунд при взятии Рейхстага, что могли бы занять всю жизнь.

Резнов вошёл в состав подразделения, сформированного для выполнения секретной миссии в Арктике, и смог перетащить туда своих самых толковых и опытных однополчан, в том числе и Дмитрия. Несмотря на свои пространные умозаключения, Дмитрий рад был снова встретиться с Резновым. Рад оттого сильнее, что вместе они шли в действительно последний бой, да ещё в таком прекрасном месте — в глубоком заполярье. Дмитрий чувствовал себя свободным от прежнего влияния Резнова. Лёгкое чувство вины позволяло обращаться с ним удвоенно внимательно и ласково. Они так друг о друге заботились, так любезничали, что даже смешно. Но Резнов отходил, начинал говорить с другими, Дмитрий слышал в его словах лицемерие и злобу и понимал с облегчением, что свободен.

Но Дмитрий видел в его глазах неподдельную нежность к себе. Резнов стал больше его уважать, слушал и даже вёл диалог — с его стороны огромная уступка. Всю войну Дмитрий молчал и только следовал за ним, а теперь они пошли наравне под свирепыми арктическими ветрами, по метущей снежной пустыне, с воем нескончаемых метелей, поющих неубывающую ночь. Где-то далеко война закончилась, угасла ненависть. Виктор, должно быть, чувствовавший, как в Берлине всегдашний друг-игрушка ускользает из его рук, был счастлив вновь, в Арктике, его обрести. Так велики были его уважение и любовь, что Резнов не удерживал, не давил. Вгонявшие Дмитрия в ступор попытки физического сближения были окончательно оставлены в прошлом. Из благодарности Дмитрий сам осторожно и дружески к нему потянулся. Но куда торопиться? На поездах, дорогах, ледоколах, в снегах, на проглядывающем сквозь мглу ярком солнце — остаться бы здесь, спешить некуда, впереди вся жизнь для расставаний, возвращений, долгожданных и радостных встреч и согревающих взглядов. Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать.

Глаза ещё не успели после ослепляющей белизны привыкнуть к ледяному мраку немецкого корабля, который они так долго искали. Дорога с фронта оказалась совсем короткой. Отрава уже лезла в горло, обжигала кожу и резала веки. Промелькнуло мгновение, когда стало ясно, что это конец, но боль ещё не была не невыносимой, паника и агония ещё не захлестнули разум: за толстым стеклом знакомое до последней чёрточки, родное и любимое лицо Резнова. Проживи Дмитрий ещё полвека, изменилось бы это? Последняя мысль кольнула сердце тревожной радостью, что однажды забыть не придётся и не доведётся жить охладевшим, лишь смутно вспоминающим юность. И он прав. Навек твоя любовь, навек её краса.