Глава 1 (2/2)

Это звучало хорошо. Ты заштриховал ресницы над щеками и подумал о том, как они ощущались, когда он прижимался к тебе для глубокого поцелуя.Арни затушил сигарету о пряжку ремня, поплевал на окурок и выбросил его. Тот исчез навсегда, прежде чем ты смог его рассмотреть.— Как думаешь, начнешь встречаться с Пегги Картер? — спросил он.

Ты был поражен тем, насколько жизнерадостным он выглядел, когда спросил. Его больше волновало то, что давали в столовой, чем мысль о том, что ты будешь встречаться с кем-то еще.— С медсестрой? — переспросил ты. — Зачем?Он лениво пожал плечами, все еще лежа на спине.— Тебе ведь надо жениться, правда? Ты женишься на сестре Картер, я —на какой-нибудь дамочке, которую встречу в Бруклине, мы погуляем на свадьбах друг друга, у нас появятся дети. Будем работать вместе. А после…Арни замолчал, и то, что он имел в виду, подразумевалось в тишине, повисшей на его опухших от поцелуев губах.Ты строил свою будущую жизнь, как замок из песка, с женой и детьми, которых даже не мог себе представить, а в недолгие свободные минуты собирался трахать парня, которого любой избил бы до смерти за то, что он был с тобой.Но это была неплохая идея. Это была самая безопасная идея, которую ты когда-либо слышал. Таким образом, ты мог бы иметь детей — досужее желание, о котором ты всегда забывал. Жена придала бы жизни стабильности. Вы с Арни были бы лучшими друзьями, возможно, работали бы вместе. Таким образом, ты мог бы заполучить большую часть того, чего действительно хотел.— Думаю, это не такая уж плохая идея, — задумчиво произнес ты. — Хорошо бы, чтобы у нее оказалась на примете подружка для тебя.Улыбка Арни была веселой, он явно был доволен результатом вашего разговора.— Счастливого гребаного Рождества, Арни, — сказал ты и написал это под рисунком, чтобы навсегда запомнить, что это было лучшее Рождество, которое у тебя было с 1936 года, когда ты и мама еще жили в крошечной квартирке в бруклинском многоквартирном доме, как раз перед тем, как она заболела.Перекатившись на локоть, Арни посмотрел тебе в глаза.

— Да, Стив, и тебе счастливого гребаного Рождества.

***

Арни погиб на Гуадалканале прямо рядом с тобой, и ты ничего не мог поделать, потому что его голова слетела с плеч быстрее, чем ты успел моргнуть. Это было вскоре после Рождества, когда недолго уже оставалось до Дня Святого Валентина. По крайней мере, он умер быстро.1943, Новая Джорджия, Соломоновы Острова— Пегги, — сказал ты мягкой коже ее плеча, цвета сливок и слоновой кости, и нежной маленькой родинке на шее. Тебе было видно, где бретелька ее лифчика врезалась в кожу и натерла ее до красноты. Ее груди свисали вниз, соски почти касались простыни на узкой кровати, где вы пытались потрахаться. — Я... — Твой голос сорвался, и тебе пришлось попытаться снова. — Кажется, у меня не получается…Она ничего не сказала, когда выкатилась из-под тебя, натягивая простыню на свое тело и хмуро глядя в потолок, сжав идеально накрашенные губы. Когда она, наконец, вздохнула, это не было похоже на беспомощный порывистый вздох, вырвавшийся изо рта эмоциональной женщины, а скорее на решительный резкий короткий вздох недовольной покорности.— Ну, я бы не чувствовала себя так уж плохо, дорогой. Я достаточно часто говорила с другими девушками, и мне сказали, что это вполне нормально, такое случается время от времени.У нее был такой голос, что всегда звучал профессионально отстраненно; британский акцент придавал ее речи флер образованности, что приводило в замешательство парня из Бруклина.— Мне очень жаль, — сказал ты крыше и вздувшимся от влаги доскам. — Наверное, я просто... — С тех пор как погиб Арни, стало совсем плохо.Ты не лгал. Смерть Арни сильно подкосила тебя. Ты хотел рассказать ей хотя бы ту малую часть правды, которую мог себе позволить, потому что даже несмотря на то, что ты не мог оставаться достаточно твердым, чтобы трахнуть ее, она тебе нравилась. После смерти Арни стало очень важно выполнить тот маленький план, который вы с ним придумали на Рождество, поэтому ты решил закрутить с этой суровой медсестрой, которая никогда ничего не принимала на веру просто так, а потом сделать ей предложение. По какой-то причине Пегги сказала тебе ?да?. Наверное, потому, что ты был хорошим солдатом, хорошим сержантом. Вы двое могли бы уважать друг друга.Вы оба хорошо зарекомендовали себя здесь. Оба были практичными итрудолюбивыми людьми. Она стала бы хорошей женой и еще лучшей матерью. Пегги была чертовски умна и даже более упряма, чем ты. Ты обнаружил, что тебе действительно нравится разговаривать с ней, нравится обмениваться колкостями, идеями и мыслями, когда у вас было время, чтобы наверстать упущенное. И если какая-то женщина и могла стать врачом благодаря силе воли, то это была Пегги. В любом случае, у ее семьи были деньги, и она планировала поступить в медицинскую школу в Сиракузах еще до начала войны. Ты видел ее в действии, с руками по локоть в крови и не выказывающей ни малейшего признака страха перед лицом того, что пугало тебя до смерти. Даже если ей пришлось бы пробить себе путь к цели голыми руками, она все равно стала бы врачом.Какая-то часть тебя думала, что ты мог бы жениться на ней по-настоящему. Она была верным другом, объективно красивой женщиной, даже если ты не ощущал этого внутри так, как по отношению к Арни. Ты думал, что трах — это всего лишь трах, потому что на Гавайях ты трахался с мужчинами, которые тебе совсем не нравились, и у тебя никогда не возникало проблем. А здесь все говорили, что ты был везучим сукиным сыном, потому что она была чертовски хорошей женщиной. Чертовски красивой женщиной. Слишком хороша для таких, как ты, Роджерс.Но оказалось, что ты вообще не мог ее трахнуть, и ты планировал провести остаток войны, выясняя, как именно ты собираешься жениться на ней, если у тебя все падает несколько мгновений спустя, как ты проникаешь в нее.Пегги без стеснения выскользнула из постели, абсолютно голая, безупречно подтянутая, настоящая девушка с картинки и даже больше, и надела прелестную ночную рубашечку. Она улеглась обратно в постель, пока ты пытался натянуть трусы, не уронив простыни. В основном, тебе это удалось.Твой отец пережил Великую войну и умер в 1921 году, раздавленный насмерть в результате несчастного случая на железной дороге, когда ты едва мог дышать самостоятельно, а твоя мама так и не вышла замуж вторично, так что ты понятия не имел, как выглядит брак изнутри. Но когда Пегги положила голову тебе на плечо, уже обдумывая свои планы на будущее, тебе так понравилась мысль о женитьбе, что ты, наверное, даже придумал бы, как трахнуть козла, если бы это был единственный выход.Тебе нравилось, как она царапала тебе голову ногтями (короткими из-за работы, но тщательно ухоженными) и как неторопливо массировала мозолистые бугорки и костяшки на твоих руках. Она тянулась к твоим рукам, когда ты гладил густую мягкую пушистую копну ее великолепных темных волос. Ты обнаружил, что тебе нравятся очертания ее коленей, бугристые изгибы и впадины костей, которые казались частью какой-то магической женской костной структуры, которую ты никогда раньше не рассматривал.— У тебя идеальные коленки, — сказал ты Пегги, и она рассмеялась искрящимся смехом, пьянящим и низким, освежающим, как тоник. — Позволь мне нарисовать твои колени, — попросил ты ее, ухмыляясь, и твоя большая рука обхватила маленький сустав, мягкую кожу и нежные девчачьи волоски. — Я должен их нарисовать. Они идеальны. Самые лучшие колени в мире, — сказал ты.— Не болтай ерунды, — сказала она, толкая тебя в плечо удивительно сильными руками, но по ее застенчивой улыбке было видно, что она довольна.Это тебе понравилось, думал ты, пока Пегги рассуждала о медицинской школе в городе. К этому можно было бы привыкнуть, решил ты, поглаживая мягкую шелковистую ткань пальцами в том месте, где она красиво ложилась на аккуратный изгиб ее талии. Именно так ты и поступишь, рассуждал ты, потому что это правильно, приятно и безопасно, и ты любишь ее, хотя и не так уж сильно.Вы были бы мистером и доктором Стивеном Роджерсом везде, где вас могли бы видеть, а когда ты оказывался бы где-то в уединении, с подходящими людьми... то становился бы просто Стивом.

1945 год, ФилиппиныНа Филиппинах тебя и сцапали. По правде говоря, среди вас была целая группа людей, от которых они, вероятно, собирались постепенно избавиться, особенно теперь, когда война подходила к концу. И вот какого-то парня поймали в тот момент, как он сосал член, и он назвал имена, и эти люди тоже ткнули пальцем, и следующее, что ты узнал, было то, что ты больше не солдат армии Соединенных Штатов.Ты и некоторые другие получили расчет в бухгалтерии и ничего, кроме увольнения в запас за недостойное поведение, как плату за то, что ты поступил в армию задолго до того, как началась война. За то, что ты уже был в ней в ту самую секунду, когда Япония заставила США двинуться в гребаный Тихий океан. За то, что ты перся через Гуадалканал, за то, что смотрел, как умерли Арни и другие.Если не считать раскрашивания вывесок и продажи газет, армия была единственной работой, которую ты когда-либо делал, и теперь ты потерял все, как какой-то дегенерат.Пегги тоже.У тебя была возможность увидеться с ней, прежде чем вас отослали домой, потому как многих из вас направили в медицинские учреждения для наблюдения, своего рода психиатрический карантин для гомосексуалистов, как будто это была оспа, а не секс.Ты так и не подарил Пегги настоящее кольцо, потому что у нее была фамильная реликвия, которую она рассчитывала получить от своей матери, а не какое-нибудь старое медное колечко, которое солдат мог бы подобрать для своей возлюбленной, так что не было причины сказать ей, чтобы она оставила то, что ты ей так и так не подарил. Когда она увидела, что ты сидишь за оградой вместе с остальными в импровизированной больнице, она оттащила тебя в сторону, где другие… другие педики, другие медсестры… не смогли бы расслышать ваш разговор.Ее лицо было подобно мрамору в своей неподвижности и бледности, более мрачное, чем все, что тебе доводилось увидеть за долгое время. На самом деле цвет ее лица не изменился, потому что это означало бы, что она полагалась на вас в любой ситуации, но правда была в том, что у нее был стальной характер. Именно это тебе в ней и нравилось, и нравится до сих пор.— Это было ужасно глупо с твоей стороны, Стив, — сказала Пегги, увидев тебя.

Конечно, она знала все еще до того, как ты открыл рот. И она не плакала и не устраивала сцен, и даже не ругала тебя по-настоящему. Наоборот, она словно стала еще суше.— Мне очень жаль. Я никогда не хотел причинить тебе боль, Пегги. Я действительно люблю тебя, по-своему.Ее губы сжались, и она ничего не ответила на это.— Пегги, мне бы хотелось объяснить... — начал ты. — Я… я всегда был таким.Она по-прежнему молчала, и сбоку на ее квадратной челюсти по-мужски подергивался желвак. Пегги тщательно подбирала слова.— Ты солгал мне, — наконец сказала она. — Ты меня подвел. И ты… пока мы были помолвлены, Стив. Не знаю, смогу ли я простить это прямо сейчас. Хотя не стану утверждать, что понимаю… — Она глубоко вздохнула, и рубашка цвета хаки зашуршала от натяжения. — ...наши разногласия, каковы бы они ни были. Я могу понять, что ты думал, что не мог сказать мне, и считал, что поступаешь самым правильным образом. Я думаю, что в душе ты хороший человек. Но не это причина для меня пытаться оставить все позади.— Есть вещи, которые тебе нужно сделать, и я бы помешал тебе. Поверь мне, Пегс, я все понимаю. Я все еще хочу, чтобы ты стала врачом. Я надеюсь, что ты выйдешь замуж за человека, который тебе подойдет.Она долго молчала, и, что было для нее нехарактерно, переплела пальцы, хоть и не выкручивая, но сжимая до тех пор, пока кожа не побелела и не покраснела вокруг костяшек.

— О, Стив, дорогой, — прошептала она так тихо, что никто, кроме тебя, не мог ее услышать, — как бы я хотела, чтобы это был ты.Ты вздохнул, потому что тоже этого хотел.1945, Бруклин, Нью-ЙоркНью-Йорк был ужасен и прекрасен, когда ты вернулся со службы, попав из полевого госпиталя в палату в Штатах, прежде чем они, наконец, наклеили на тебя ярлык педика с увольнением за недостойное поведение, сократив все твои перспективы найти приличную работу примерно до нуля.По сравнению с Тихим океаном Нью-Йорк был переполнен, он был громким и беспокойным, несмотря на то, что погода была намного мягче, чем на проклятых островах, покрытых джунглями, в которых вы застряли. Поначалу ты много пил, но когда тебя наняли таскать коробки на складе, стало легче не пить так много. Ты начал с ночной смены, потому что у тебя не было рекомендаций. Единственная причина, по которой ты получил эту работу, была в том, что бригадир помнил твою мать по церкви Святой Марии и не потрудился спросить о твоем послужном списке.Ты работал все больше, а пил все меньше и меньше. Раз или два в месяц ты ходил в какой-нибудь особый бар, хотя и это делал все реже и реже. Ты не заходил дальше дрочки, отсоса в подвале или задней комнате: что-то, что можно было легко прервать и скрыть, если бы кто-то ворвался, вышибив дверь. Ты никогда не ходил на свидания. Всегда возвращался домой один.Это было хуже, чем быть одному.

***

С Сэмом Уилсоном ты встретился случайно.Разумеется, вы познакомились в некоем баре, одном из тех, что на Манхэттене выглядели чуть более шикарными, чем места, которые ты порой посещал в Бруклине.В тебе вздрогнула симпатия: он был красив и скор на улыбку, силен, хотя это и не сразу становилось заметно из-за спортивной куртки, но через некоторое время все заглохло настолько, что было бы неправильно говорить о чем-то после стольких месяцев искренней незамысловатой дружбы. Без такой странной мелочи, как секс, она была куда лучше, чем честная дружба, которой ты наслаждался с мужчинами на Гавайях. Ты никогда не был просто друзьями, хорошими друзьями с кем-то, кого раньше встречал в баре для геев. Ты был одновременно благодарен и сожалел, что романа не вышло.Поначалу Сэм никогда не казался сердитым: с него все сходило, как с гуся вода, хватало белозубой улыбки и пожатия широких плеч. Он был очень добр. Склонен к размышлениям.Оказалось, он был точно так же зол, как и ты.

***

— Сегодня день рождения Райли, — объявил Сэм на пустой крыше где-то в апреле. — Ему двадцать восемь.Вы оба захмелели, выпив полбутылки виски, так что теперь лежали, подложив под головы скомканные куртки, и только звезды и спящие голуби Сэма составляли вам компанию. Он держал их в хорошо построенной голубятне, которую покрасил в красный цвет, как пожарную машину, и содержал в безупречном состоянии. От них попахивало птичьим дерьмом, но Сэм любил их, как детей, и это было так же глупо, как и приятно.Ты забрал бутылку обратно.— Кто такой Райли?На добрую минуту воцарилась абсолютная тишина, если не считать тех моментов, когда ты делал очередной глоток виски, и бутылка булькала. Ты почти забыл о своем вопросе, пока Сэм не заговорил.— Райли мертв. Италия. Я видел, как его самолет просто... — Длиннопалая рука взметнулась в воздух, изобразила подобие взрыва и устремилась вниз. Ты мог слышать рев умирающего двигателя, как будто ты оказался там.Еще одна слишком долгая пауза.— Он был моим супругом. Во всяком случае, мы были настолько близки, насколько это возможно. Он — единственный человек, которого я когда-либо целовал. Я пытался, пару раз, с тех пор как вернулся... но. Я не могу. Даже с тобой, даже если бы я захотел, хоть чуть-чуть. — Он помолчал. — Я был влюблен в него с двенадцати лет.Это было самое худшее, что Сэм когда-либо говорил тебе. Когда ты смотрел на него, твое зрение было мутным и нечетким, но ты мог сказать, что он пьян. Его щеки блестели от слез, но ты не слышал, чтобы он плакал.Интересно, сколько людей на Земле знали, что Сэм и Райли были друг другу как супруги? Наверное, не так уж и много.