Глава 10. Разрушенный (2/2)

В это момент раздался какой-то жужжащий звук, и сверху начали опускаться два черных монитора, прерывая односторонний диалог.

— Как вовремя. Этот день станет для тебя звездным часом. Вначале я хотел продержать тебя здесь пару суток, а после наслаждаться моментом, когда ты будешь умолять меня взять тебя в твою первую течку, но… — он отвратно скривил лицо и чем-то щелкнул. — Планы поменялись после того, что я узнал, поэтому решил приступить сразу к финальной части. Уверен тебе понравится, а сейчас я покажу тебе фокус.

Фарм помаячил перед носом Уилла знакомой зеленой жидкостью в шприце с несоизмеримо толстой иглой.

— Сейчас на экране появимся мы с тобой и наши животные профили. Я хочу, чтобы ты видел, как я буду иметь тебя как дворовую шавку, чтобы ты видел, кто действительно из нас самец, а чье место на прикроватном коврике у ног Альфы, который отдает тебе приказы, чей Голос ты слушаешь как свой главный закон, благодаря чьей метке ты можешь дышать и вообще жить.

Хотел бы Уилл знать, что у этого подонка случилось в детстве, что у него такая ненависть к женщинам и теперь омегам, но эмпатия не работала — внутри стояла все такая же непроглядная тьма.

— А теперь фокус, детка. Смотри, — он медленно поцарапал острой иглой кожу на руке омеги, проводя длинную линию к самому предплечью, но Грэм мог лишь догадываться о том, где Николас остановился. Он не чувствовал ничего, лишь видел, как из ранки начала сочиться кровь. — Я могу рисовать на тебе все, что мне захочется, а ты этого даже не узнаешь, но стоит мне сделать так…

Уиллу показалось, что он слышит, как лопается кожа, как прорывается внутрь объемный металл, сметая все преграды, как уступает податливая мышца, принимая в себя всю остроту. Зеленый маркер начал заполнять тело, красивыми линиями отпечатываясь на поверхности экрана поверх белого человеческого скелета.

Рядом начал постепенно проявляться силуэт волка Фарма, когда замерцал второй экран. На изображении угадывалась какая-то стена резервации, подсвеченная прибором ночного видения.

— С ним было разделаться легче, чем подчинить тебя своему контролю. Его шавка еще не проявилась, поэтому все прошло намного быстрее, чем я ожидал. Ты сослужил мне хорошую службу, хороший омега. Мой Омега.

Мужчина впервые за все время здесь понял, что он вздрогнул. От слов альфы по телу прошлись легкие разряды тока и блаженства, мышцы сами сократились, стало немного теплее, но голова пыталась полностью отрицать весь смысл слов, абсолютно не понимая и не признавая услышанного.

— Смотри в экран, сучка. Это ты постаралась, моя хорошая, а сейчас еще постараешься для своего Альфы, снова полностью отдав мне свое тело, — новые горячие импульсы прокатились волной по телу, погружая в пучину ожидания и желания. Грэм судорожно вздохнул, пытаясь бороться, скинуть с себя это проклятое наваждение, но он словно сам себе не принадлежал.

Черный зрачок почти полностью затопил голубую радужку и жадно впился в экран. На одном из них тело огромного волка уже пристроилось к Уиллу сзади, упирая бедра в решетку. Его собственный звереныш лежал разбитой тряпочкой на полу, услужливо подставляя хищнику свое тело. Глаза были закрыты, язык вывалился из ослабленной пасти, он не шевелился и, казалось, даже не дышал.

На втором же появился он сам. Словно зомби Грэм шагал по траве с пустым взглядом, не замечая ничего вокруг. Мужчина остановился недалеко от камеры рядом со стеной. На шее мигнул тот самый ошейник с поводком, что тянулся вслед за омегой.

”Что я там делаю? Как я там оказался? Когда снималось это видео?” — Уилл не помнил ничего из этого. Может, это фейк? Подделка?

Через минуту перед камерой показалась чья-то знакомая, широкая спина в разодранной почти полностью рубашке, со свежими следами от когтей. Фигура шла все дальше, приближаясь к нему самому…

— Ганнибал… — абсолютно беззвучно сорвался выдох с губ.

— Смотри, как ты его изменил, моя умница, — голос из-за спины был полон гордости и наслаждения.

Когда фигура полностью попала в кадр, Уилл с ужасом обнаружил, что у нее нет руки почти по плечо… той руки, на которой была метка. Обрубок был плохо замотан какой-то тканью, с него капала на траву тяжелыми каплями черная кровь.

— Нет, нет, нет… — так же беззвучно ронялись слова сквозь неподвижные губы.

Ганнибал шел медленно, немного хромая. Камера попеременно подплывала к каждому из участников действия, и Уилл точно знал, какой ублюдок их там снимал.

Камера приплыла к лицу Лектера, снимая профиль того. Отекшие полузакрытые веки, рассеченная губа, сильные ушибы, но тот самый взгляд…

— Mungo, если ты когда-нибудь вспомнишь о том, что сделал, прошу, не вини себя. Помни, что для меня ты всегда будешь лучшим, что случилось в моей жизни, — Ганнибал не трогал его рукой, но Уилл чувствовал его ласковое прикосновение к своей щеке даже сейчас, находясь в этой чертовой клетке.

Камера медленно повернулась к Грэму, и омега просто не узнал себя. Зрачки были сужены до маленьких точек, иногда подрагивали, словно он внутри себя сопротивлялся чему-то. Взгляд полностью расфокусирован. Он даже во время своих приступов выглядел не таким жалким и страшным…

— Видишь, Ганнибал, как надо приручать. Шавки должны быть послушными, должны быть полезными, должны защищать своих хозяев. Это сучье отребье должно знать свое место, подчиняться нашей силе. Ты видел, как работает метка, которую ты никогда уже не сможешь оставить ему, а теперь посмотри, как работает Голос Альфы, — чужая рука потянулась к мокрым кудрям и потрепала за них, а после с силой ударила по щеке, оставляя яркий след. Но Уилл даже не поморщился. — Омега, открой рот.

Повиновение произошло моментально. И в открывшейся рот сразу вложили среднего размера металлический шипастый шарик.

— Закрой и хорошенько прокати его по языку и верхнему небу, а после сожми верхними деснами, — откуда-то за камерой послышался глухой стон Ганнибала, когда из уголков рта Грэма полились темные струйки крови.

— Николас, прошу, не мучай его, — влага коснулась темных глаз и одновременно коснулась голубых глаз по эту сторону экрана.

— Прелесть, тебе нравится, что я с тобой делаю? — медленный кивок был вкрадчивым ответом. — Умница, а теперь выплюнь и покажи язык.

Из приоткрытого рта хлынула черная жижа с ошметками нежных тканей и таким же мячом, нашпигованным кусками плоти как гребаное канапе. Язык был весь истерзан, кровь пузырилась на нем и стекала с подбородка на светлую майку.

Уилл бы весь затрясся, глядя на такое зрелище, но тело все еще не поддавалось его командам и не могло отлипнуть от ужасной картины. Он не замечал, как острые когти проводят полосу за полосой по коже спины и бедер, не замечал, как чужую головку члена уже приставили к его кровоточащему заднему проходу, готовясь войти в нужный момент. Он не мог больше ни о чем думать, кроме того, что происходило на видео.

Сбоку от мужчин на кадре беззвучно открылась потайная дверь в стене, и у Грэма дрогнуло сердце. Быть может Ганнибал ушел, смог выйти на дорогу. Если он живой где-то там, то это самое главное.

— Омега, — тот послушно перевел невидящий взгляд куда-то вбок, — выкинь эту падаль за стену.

Кошмарящий взгляд вернулся и теперь буравил дыру в Ганнибале, но тот лишь тихо шагнул вперед, чтобы самостоятельно преодолеть те несколько метров до нужного места.

С каждым шагом все тяжелее становилось смотреть. С каждым движением все таяла призрачная надежда.

Они остановились напротив друг друга. Лектер стоял спиной к дверному проему. Он все также смотрел с нежностью, впервые не скрывая ее за привычной холодной маской, словно пытался искренностью пробить чужой щит, что так плотно выстроился вокруг его пары.

— Уилл, если я выживу, я обязательно вернусь за тобой, — но Уилл слышал совсем иное: «обещай мне, что не сломаешься, что будешь жить вопреки, что будешь помнить о нас. Ты ничего плохого не сделал, я все так же люблю тебя. Вернись ко мне, как сможешь. Ты всегда будешь моим мангустом».

Уилл чувствовал внутреннюю боль и агонию, что поднималась в сердце. Его тело сопротивлялось ошейнику, сопротивлялось командам. Он горел. Горел так сильно, что готов был сжечь все, что есть в этой резервации.

— Ну же, тише, песик, тише. Ты мой, твое тело принадлежит мне, — Николас прошелся пальцами по яркой метке на верхних позвонках, утихомиривая своего омегу, но Грэм сопротивлялся всей душой и пытался вернуть себе самообладание. — Омега, прекрати сопротивление, живо.

Острые когти больно впились в ягодицы, разрывая плоть. Боль отрезала все пути к сопротивлению, и тело вновь превратилось в одну неподъемную субстанцию, но теперь Уилл вспомнил все. И тогда на поле стоя перед Ганнибалом в последний раз, он так же боролся за возможность…

Его рука медленно поднялась, нежно касаясь ребром ладони ушибленной скулы его мужа. Зрачки менялись с бешеной скоростью, но камера не могла заснять этот момент. Первые отголоски вкуса крови и дикой пульсации во рту едва не пошатнули его, но он не успел ничего сделать, не успел спасти… поводок натянулся, ошейник еще сильнее впился в кожу, впрыскивая новую дозу токсинов. Сознание снова заволокло тьмой, вынуждая отдернуть руку и с силой толкнуть Ганнибала ногой в дверной проем.

Одна боль от своего поступка сменилась другой — от резкого вхождения. Раненые стенки внутри растягивались и щипали, приумножая ощущения под действием веществ. Он едва не задохнулся, стараясь не вскрикнуть, не показать, как на самом деле ему сейчас плохо.

На видео тело Ганнибала медленно падало в темный проем, как в замедленной съемке. Прежде чем пролететь сквозь него, оно зависло в воздухе, безвольно раскинув конечности во все стороны. Как под ударами током его встряхнуло пару раз и вышвырнуло по ту сторону стены сломанным, дымящимся комочком.

Уилл завыл, с трудом глотая слезы, которые так и сыпались из глаз. Он больше не ощущал разрывающих его толчков увеличивающегося в размерах члена, не думал о том, что будет дальше, а просто знал, что станет следующим.

— Барьер внутри стен не позволяет оборотнями покидать резервацию. Ты думал, что спасешь своего дружка, но именно ты и прикончил его. Ген оборотня умирает под воздействием облучения, и, если человеку хватит сил, он выживет, — Николас остервенело вколачивался в хлюпающее, окровавленное, растерзанное тело, наслаждаясь воем и жаром. Он с упоением смотрел на экран, где медленно угасал чужой зеленый фон. Одного осознания того, что под ним скоро будет простое человеческое тело, хватило, чтобы с рыком кончить внутрь разорванной кишки.

— Да, детка. Ганнибал был прав. Ты лучшее, что было в жизни, — Фарм вытер свой член о ребра мужчины и вновь придвинулся к его лицу. — А теперь Омега умирает, а Уилл Грэм, как человек, остается.

Уилл неверяще смотрел на экран, где проекция его волка медленно растворялась. Тело тут же замутило, извергая из себя жижу желчи и едва не теряя сознания от нарастающей какофонии ощущений. Теперь он чувствовал все.

— Мразь… — тихо, почти неразборчиво пробубнил он поврежденным языком и поморщился.

— Передавай привет на том свете Ганнибалу, дорогуша. Ты прекрасно исполнил весь мой замысел, — по шее больно резануло когтями, но эта вспышка стала настоящим облегчением перед тем, как мир снова погряз во тьму.

***</p>

— Уилл? — он ощутил чужую руку поперек живота и инстинктивно поддел противника, чтобы бросить его на лопатки, но вместо этого оказался вжат в стену.

Глаза слезились от яркого света и не хотели фокусироваться. В нос ударил запах воды, миндального мыла и сандала. Сердце внутри затрепыхалось сильнее, и он инстинктивно подался вперед, чтобы очутиться в таких родных и знакомых объятиях.

Что с ними случилось? Как они спаслись? Они снова просто люди? Где они? Как давно они здесь? Ум не находил ответов, пребывая все еще в шоковом состоянии.

Уилл лишь смаргивал влагу с ресниц, зарываясь мужу носом в шею и вдыхая. Губы сами шептали слова прощения, пока сердце внутри бешено колотилось о грудную клетку.

— Посмотри на меня, Уилл, — тихий и нежный шепот коснулся щеки, и Грэм готов был разрыдаться еще сильнее от того, что он слышит, ведь он думал, что потерял самое дорогое, что у него было… — Прошу, посмотри.

Уилл с трудом оторвался от шеи и прислонился своим лбом к чужому, боясь открыть глаза, боясь того, что увидит перед собой.

— Уилл…

Еще несколько слезинок скатились по щекам прежде, чем веки тяжело разлепились, впуская в самого Грэма самый яркий в его жизни, или уже не жизни, белый свет.