Тайна клана Мацураси (2/2)
Она на мгновение замерла, как будто что-то вспомнив, и принялась задумчиво покусывать впалую щеку изнутри, расфокусированным взглядом глядя в огонь.
Хидан осторожно толкнул её в тощее плечо.
— Ну, а дальше?
— Дальше? — задумчиво повторила Итами и моргнула, тут же обращая осмысленные розовые глаза, в свете костра казавшиеся красными, на юношу. — Деревня решила изгнать нас. Мол, валите и сходите с ума где-нибудь в другом месте… Тьфу! Эти мерзкие язычники, поклоняющиеся глупым божествам Луны и воды, ничерта не смыслили в истине, поэтому мы с братом дейсвительно решили поступить разумно и стать первыми ниндзя-отступниками Горячего Источника. К нашей гордости и радости, некоторые Мацураси решили пойти за нами, однако подонки из верхушки всех отловили и приняли решение избавиться от нашего клана… Истребить его, как больной скот… Жизнь подарили лишь тем Мацураси, которые отказывались принять власть Джашина над собой — твои родители, очевидно, были потомками этих еретиков, уж прости. Потом, если верить тебе и тем слухам, всю информацию о клане решили стереть из истории деревни, чтобы уничтожить даже малейшее упоминание о нашем Боге и тех ритуалах, которые мы с Кецуеки успели провести, пока жили в Югакуре. Вот и вся история.
Повисла логично завершающая рассказ тишина.
Хидан молча переводил задумчивый взгляд с Итами на красный буждугай и анализировал все, что только что услышал.
Он никогда не считал себя умным и весьма сообразительным, но сейчас понимал, что просто так верить какой-то странной одичалой женщине — полнейший идиотизм, даже если она из Мацураси и действительно бессмертна. Однако, несмотря на все внутренние сомнения, юноша отчётливо ощущал некую, пока что довольно хлипкую, но определенно значимую для него эмоциональную связь с этим противно сырым гротом, с историей о великом Джашине, с его амулетом на шее Итами и с ней самой.
Возможно, в будущем он и пожалеет об этом, но сейчас единственное, чего хотелось Хидану, это остаться здесь, чтобы бесконечно слушать новые рассказы уже не о подвигах великих шиноби, а об их славных смертях во имя великой веры, чтобы привыкать называть своим господином не того мерзкого старика, что держит бани Югакуре, а доброго Джашина и чтобы забыть о синеющем в одиночестве теле старшей сестры настолько, насколько это будет возможно…
— А вы владеете какой-нибудь стихией, как другие шиноби? — внезапно спросил Хидан, вырвав Итами из туманной дрёмы.
— Вот черт, напугал… — та смешно проморгалась, словно старая сова, и лениво подперла щеку рукой. — Кецуеки владел какими-то техниками огня, а я… Мне бы лучше просто буждугай или хорошую катану в руки. Все эти печати, техники, запасы чакры — та ещё херня. Жизнь шиноби глупа — они убивают друг друга на дурацких миссиях, бьются насмерть только ради того, чтобы получить свой несчастный мешочек с баблишком, неделями залечивают раны, чтобы потом пойти и снова вскрыть их в очередном бою, оплакивают смерть друзей и родных, сражаются, чтобы заставлять этих же друзей и родных переживать и не спать ночами… Какая ж тут истина и правда жизни…
— В чем же тогда истина? — сонно отозвался юный Мацураси.
— Истина, Хидан, в боли, сладкой и прекрасной… Люди рождаются в лютой агонии, которую потом перекрывает счастье за новую жизнь, поэтому супружеские пары обычно и не останавливаются на одном ребёнке. Женщины думают, что радость материнства намного слаще тех суточных пыток, когда их чадо рвет им изнутри все мышцы, что «не так уж это было и больно — можно еще разок потерпеть»… Юные девицы и парни впервые делят друг с другом ложе тоже через боль, за которой зачастую приходит пьянящее наслаждение. Люди порой умирают в адских муках, иногда не имея возможностей лишний раз вдохнуть от боли, но успокаивают себя тем, что на том свете их души, пройдя через унижение тела физическими страданиями, очистятся и попадут в лучший мир… Как видишь, все естественные и жизненно необходимые процессы сопровождаются болью. Это мы, слуги Джашина, и пытаемся донести миру — только познав боль, можно по-настоящему вкусить наслаждение, понимаешь? Да, наши методы довольно радикальны, но что ж поделать — мир шиноби понимает только язык силы, боли и агрессии…
Итами опустила голову и наконец сонно замерла, оставив мальчика в ночном одиночестве, переваривать всю полученную информацию и думать, думать, думать…
***</p>
Обратно Хидан вернулся в пещеру следующей же ночью.
Итами встретила его слегка удивленным взглядом.
— Я уж думала, что ты не вернешься, — она по-доброму усмехнулась и потрепала юношу по замыленным растрепанным волосам, — испугаешься идти за истиной…
— Ещё чего, — он неловко увернулся от этого грубой ласки, — я итак всю жизнь провел среди одних лицемеров и лиходеев. Было бы глупо отворачиваться от единственного луча веры…
— Соображаешь, — хохотнула Итами и направилась к тоннелю, ведущему к выходу из грота. — Вылезай за мной, хватит уже среди этих камней отсыревать.
Когда они выползли из пещеры и сели на холодную землю, местечково усыпанную каким-то мелкими дикими цветочками, Хидан поднял голову к звёздному небу и спросил:
— Как я могу вас называть?
— Смотря с какой целью интересуешься, — вальяжно отозвалась женщина.— Если хочешь пойти за Джашином, тогда Итами-сенсей, наверное. А вообще, если честно, мне глубоко плевать.
Юноша сглотнул довольную улыбку. В детстве он мечтал, как однажды найдёт своего наставника, который сможет обучить его всему, что знает сам, и сделать из него достойного шиноби, что ж… Наставник у него отныне есть, и какая теперь разница, в честь чего он в конечном итоге будет проливать кровь и чья она будет?
— Расскажи о своей сестре, — внезапно попросила Итами.
— Вам не понравится. Она была, как вы это называете, язычницой, — огрызнулся Хидан.
— И все-таки, — женщина выжидающе посмотрела на него.
Теперь в свете луны её розовые глаза казались фиолетовыми, а не красными, как тогда, у костра — поразительно и очень красиво.
В юношеском сознании промелькнула мысль, что у него самого, наверное, глаза сейчас точно такие же…
— Ну… — неуверенно промямлил Хидан. — Родители умерли, когда мне было три, а ей семь. Собственно, именно поэтому я их обоих и не помню — был слишком маленький. Юко всегда говорила, что я очень похож на маму… Когда до лидера Югакуре дошла информация о двух новых сиротах в деревне, нас забрали на временное содержание под попечительством госпожи Цубаме до тринадцатилетия Юко — с этого возраста детей уже могут нанимать на работу. Четыре года, пока я еще не был трудоспособен, мы кое-как выживали на те гроши, что анэ-чан удавалось зарабатывать на службе в банях. Потом, конечно, легче не стало, но я по крайней мере больше не чувствовал себя обузой. В шестнадцать лет Юко устроилась ещё на какую-то подработку и постоянно возвращалась с нее очень поздно. Как выяснилось совсем недавно, она зарабатывала нам на жизнь деятельностью юдзе…
— Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?
— Позавчера… Она умерла. Болела сифилисом. А я так и не нашёл в себе сил похоронить её, как положено, и просто сбежал…
— Джашинисты не хоронят своих родных и друзей, — резко произнесла Итами, ковырнув костлявым пальцем какой-то камушек на земле.
— А ваш брат…
— Кецуеки попросил принести себя в жертву. Тело я вынесла в лес. Сейчас звери, наверное, уже растащили его всего… Джашин не терпит скорби и уважения к чужой смерти, запомни это раз и навсегда. А о твоей сестре, думаю, кто-нибудь да позаботится, — женщина глубоко и надрывно выдохнула.
— Я хочу служить нашему Богу, — уверенно и внезапно для самого себя выпалил Хидан, однако тут же тяжело сглотнул, потому что в горле внезапно стало очень сухо. Что ж, терять ему было все равно нечего.
— Ты пока ещё не готов, — отозвалась женщина, едва заметно улыбнувшись одними уголками губ, — для службы Джашину-сама необходима грубость и решительность, а в тебе этого нет. Ты же даже не бранишься и кожа у тебя распаренная и мягкая, как у младенца. Ни одного шрама и ни одной ссадины… Завидую, малой!
Итами слегка задрала рубашку на животе и продемонстрировала юноше несколько больших уродливых шрамов после, очевидно, очень глубоких ранений.
— Своеобразная плата за бессмертие, — с гордостью сказала женщина, заправив рубашку обратно в штаны. — Ты действительно готов испытать это? Обратно дороги уже не будет…
Хидан закусил губу и утвердительно кивнул.
Итами усмехнулась, поднялась с земли и снова потрепала его по голове.
— Жить можешь у меня, повезло, что я не выкинула футон Кецуеки. И не забывай все, что я тебе говорила про грубость и прочее, малец.
Мацураси на мгновение радостно зажмурился и поднял на неё полный решимости взгляд.
— Да, Итами-сенсей…
По-весеннему мягкий, но пока еще довольно прохладный порыв ветра сдул со лба на макушку закрывающие глаза светлые волосы.
Начало апреля. Начало совершенно новой жизни для Хидана…