Исчезни. (2/2)
Подушки всё-таки сыпались.
Улыбнувшись ярким утренним воспоминаниям, Антон начал. Текст, хоть и вызубренный наизусть под строгим контролем неразлучного трио, шёл тяжело. Слова ускользали, терялись, разбегались под пристальными взглядами одноклассников. Внимание распылялась и с каждой секундой он чувствовал себя всё меньше и меньше. Сидящие перед ним люди казались великанами, а в темных глазах плескалась насмешка. По коленям вверх прошлась мелкими уколами дрожь. Он уже чувствовал себя так однажды. Когда деревья были непомерно большими, а учительница позади - той ещё сукой. На подгибающихся ногах он стоял, сжимая в неверных пальцах лист с текстом. А сейчас даже этого не было - только собственные знания о ставшем ненавистным писателе. Он запнулся. Несколько фраз вылетело из головы напрочь. Важных, ключевых фраз. Ноги подогнулись, слабость разлилась по телу тяжелой горячей волной. Искренним страхом блеснули глаза.
Он вновь почувствовал на себе тяжелый, почти звериный взгляд. Стоя перед Нурланом в прошлый раз, он готов был дать отпор, тоже оскалить зубы, сжать кулаки, надеясь на преимущество в изворотливости и остроте костяшек с зубами, сейчас же единственное, на что он был готов - бежать. Оставаясь на месте, лицом к лицу с неприкрытой агрессией, насмешливой улыбкой, он чувствовал себя ягнёнком посреди продуваемого всеми ветрами поля. Над ним вьются грифы, на него несётся, дыша густым паром, проворный волчище. В круглых глазах-блюдцах клубится бледной дымкой жалостливое ”помогите” и...
- Шастун, что там дальше было? Какие-то исторические события вроде?
Помощь пришла, откуда не ждали - Арсений Сергеевич мило улыбнулся и легким взмахом изящной ладони попросил продолжить. Антон прокашлялся, пряча в кулак удивленную, благодарную улыбку, это ему сейчас литератор помог? Тот самый, который за шпаргалку ставит две двойки разом? Тот самый, скрипа ботинок которого семиклашки боятся сильнее самого яростного окрика Станислава Шеминова? Тот самый, из-за котрого даже самые башковитые за списывание оставались без головы?
- Спасибо, - почти неслышно кинул через плечо Антон и с улыбкой, от которой у учителя невольно потеплело на душе, закончил речь в пару предложений.
- Умница-разумница, не без оговорочек, конечно, но для первого раза весьма неплохо. Садись, казнь переносится на неопределенный срок, - Арсений кивнул робко двинувшемуся к своему месту Шастуну и вскочил со стула.
У доски снова развернулось целое представление, к которому Антон всё никак не мог привыкнуть. Литератор рисовал семейные древа, чертил сложнейшие таблицы со множеством многострочных сносок и втиснутых кое-как мелким почерком деталей. Он горел своей работой, глаза сияли, и, Антон был уверен, сердце начинало биться раза в два быстрее после особенно хорошего вопроса. Дима называл это ”шилом в заднице”, Антон, подначиваемый эдовскими улыбочками, почти через силу добавлял ”или кое-то поинтереснее”, Данон называл их импотентами в плане юмора и вновь уплывал в царство Морфея (или, как называл его упрямый и безразличный к наследию предков Дима, Морфеуса). Вот и сейчас, бросая короткие взгляды на преподавателя - конспект явно требовал большего внимания - Шастун боролся с приступом восхищения, нахлынувшем не вдруг и не внезапно. Каждая мелкая деталь восхищала его. То, как он говорил, то, как двигался и вдохновенно рассматривал пейзаж за окном, рассуждая о тяжести судеб у Достоевского, о его необычном взгляде на мир и на праведность, на то, как герои достигают собственной, тоже очень своеобразной истины.
- Для Фёдора Михайловича важен сам факт падения личности. Вспомните Сонечку Мармеладову, если не хотите далеко ходить или самого Раскольникова, если совсем уж лень. Позже мы с вами разберем ещё одного интересного персонажа, скажу по секрету, моего любимого Свидригайлова. У него путь весьма занятный. Как он вам, кстати? Первые впечатления. Да, давай ты, Егор.
- Это один из самых мерзких персонажей, с которыми я встречался в принципе. Он же связан с самоубийством маленькой девочки, я правильно понял? И наклонности его тоже, - парень запнулся, подбирая приличное слово, - отвратительные. К тому же, он без маломальского чувства стыда говорит об этом Родиону.
- Не совсем, но в целом - ты прав. Кто-нибудь ещё? О, Алексей, давненько мы вас не слышали.
- Я вот считаю, что и фиг с ним, с этим, как его... - Арсений Сергеевич кивнул, показывая, что понял, - Тут вон, бабку убили, а нам с его мертвыми любовницами разбираться, зачем оно надо вообще?
- Вот и поймем чуть позже, когда будем о двойниках Раскольникова говорить. Кто-нибудь ещё? А о старухе-процентщице вы охотнее высказывались. Начинаю подумывать о том, чтобы сделать вам тестик на знание второй части романа. Как вы на это смотрите?
- Арсений Сергеевич, мы просто не до конца поняли, как к Свидригайлову относится сам автор, - вскинувшись и оживленно заморгав, выпалил Егор, вынудив весь класс, сквозь скрип зубов и закатывание глаз, вздохнуть с благодарностью.
- Принято, разберемся. Я погорячился, конечно, образ Аркадия Ивановича весьма многогранен. Кстати о многогранниках, сегодня мы начнем разбирать персонажа Мармеладова Семёна Захаровича, а если успеем, то и о жене его Катерине Ивановне поговорим. Записывайте, пожалуйста их имена, в романе героев предостаточно, запутаться будет очень легко. Впервые титулярный советник Семён Захарович появляется в главе...
Антон слушал увлечённо, конспектировал усердно. И если на уроках прошлой своей учительницы он работал скорее из жалости, то сейчас, глядя на такие же, как и у него, сосредоточенные лица, на сквозящую энтузиазмом фигуру учителя, он просто не мог по-другому. Пальцы сами сжимали ручку покрепче, ладонь металась над страницей. Хотелось говорить, задавать вопросы. Впервые всякое отсутствие знаний казалось чем-то необычным и даже несколько постыдным, хоть Арсений Сергеевич и не выделял немилостью своей тех, кто не читал обсуждаемое произведение. Но ещё сильнее хотелось подойти после урока и задать какой-нибудь хороший вопрос по роману, который учитель дал ему для самостоятельного изучения. Чтобы увидеть наконец этот озорной, радостный блеск голубых глаз, предназначавшийся только ему. Ему одному. Трель звонка пробрала до костей, пунктуальный до зубовного скрежета преподаватель отпустил их тут же, оборвав фразу на середине. Устроившись поудобнее за партой, Антон намеревался поспать хотя бы полчаса - длинную перемену.
- Шастунец, как насчет полуденного рандеву? - забираясь пальцами в русые кудряшки, томно прошептал ему на ухо Выграновский, пока Дима закатывал глаза, а Данила зевал в кулак.
- Надеюсь, ты знаешь значение этого слова, Эдуард, - широко улыбаясь, отозвался вдруг Арсений.
- Конечно знает, иначе бы не предложил, - глядя на стремительно краснеющее лицо друга, ответил за него Данон.
- Отлично. Планирует кто-нибудь оставаться в библиотеке на перемену?
- Я. Если можно, хотел тут, э-э-э, поспать, - Шастун решил не кривить душой, смотря за тем, как появляется на красивом взрослом лице пугающее выражение недовольства; преподаватель подошел ближе, склонил голову на бок, сложил руки на груди - точно недоволен.
- Антон, ты нормально спишь? С утра тоже сонный был.
- Да, просто сегодня сны какие-то снились, чепуха всякая, - Шастун удивился сам себе, кажется, он впервые произнёс слово ”чепуха”, чтобы впечатлить кого-то, кажется ещё, что он произнёс это слово впервые в принципе.
- Как знаешь. Я буду за своим столом, а в глубинах библиотеки вроде раньше были кресла, можешь вздремнуть там.
Всё это время Эд, Дима и Даня молча разглядывали говорящих, пытаясь понять, почему это вдруг Шаст не пойдет с ними курить и есть выпрошенные у сердобольных поварих булочки - раньше он отнекивался только от последнего.
- Спасибо большое, - парень встал, подавил зевок в зачатке, вытер широким движением лицо, - А где эти кресла примерно?
- Где-то между Гоголем и чьим-то там эпосам. Вы же сами разбирали те стеллажи, если мне не изменяет память.
Трио покивало друг другу с многозначительными лицами и устремилось к выходу, пожелав Шасту ”сладких снов”.
- Эдуард, ты о споре помнишь?
- Вы помните! - Эд хитро улыбнулся, прищурившись, - А я думал, не захотите нарушать ”учительской этики” и спорить с учеником. Тем более - я собираюсь победить.
Арсений Сергеевич глубоко вздохнул, Антон с удивлением увидел еле сдерживаемую улыбку, мелькнувшие всего на миг очаровательные ямочки. Учитель важно кивнул, сохраняя иллюзию серьезности.
- Не сомневаюсь в тебе. И, если ты не будешь болтать об этом первому встречному-поперечному, я готов заключить пари, - Даня восхищенно вздохнул, Эд кивнул, подтверждая свою готовность хранить молчание, Дима устало потёр лоб ладонью, ожидая от татуированного друга худшего; Антон же затаил на секунду дыхание, запоминая веселый, почти лисий прищур голубых глаз.
- Хорошо! На что вы готовы поспорить? - Эд уселся на парту, вся его поза источала живой, неподдельный азарт: подбородок спрятан в сжатых ладонях, пухлые губы растянуты в почти игривой улыбке, Шаст никогда не подозревал за ним такой любви к спорам, но на будущее пометку сделал - с Выграновским ни на что и никогда не спорить.
- Ты сначала предложи, - Арсений тоже сел на парту, но медленно, вальяжно, по-кошачьи элегантно; красноречивый взгляд Димы напомнил Антону прикрыть рот.
- Откроете свою инсту.
- Нет, - твердое и ясное, непреклонное, вызвавшее только разочарованный вздох.
- Расскажете, где работали раньше?
- Нет, - складка у губы чуть углубилась, морщинка между бровей стала темнее, литератор был явно недоволен столь явным интересом к его жизни среди учеников.
- Может, расскажете тайну печатки? - синие провалы глаз показались Антону безднами, страшными и неизведанными, загадочными.
- Эдуард... - начал было литератор, но громкое предложение Дани перебило его.
- Во время следующего выезда КВН будете нас сопровождать! И ночью отпустите гулять по городу.
Секундная тишина, Шастун готов был поклясться, что видит, как в темноволосой голове, за жесткой складкой рта, длинными ресницами, скулами и необычной формы носом качаются из стороны в сторону весы. Согласиться на безумную авантюру, весьма небезопасную и, возможно, подсудную или отказать непредсказуемым подросткам и повысить градус предлагаемых альтернатив?
- Если в сможете пробиться в Питер, я поеду с вами и покажу одно место, - задумчиво проговорил Арсений, отводя взгляд, прокручивая на обратной стороне хрусталика бобинку с фильмом-воспоминанием, позволяя себе наконец расслабиться: чуть опустились плечи, теперь на месте швов рубашка слегка сборила, пальцы правой руки неосознанно потянулись к кольцу, провернули его несколько раз, замерли. - Но для этого ты, Эд, должен будешь всеми правдами, и только правдами, избегать двоек. Будет хоть одна - ничего я вам не покажу. Ну и в КВН нужно выиграть, конечно, тоже придется.
Ученики переглянулись, коллективно подавили разочарованный вздох.
- А что же я получу, если ты проиграешь?
- Буду вам с пятиклашками помогать, так уж и быть. Сочинения на грамматику проверять, все такие дела. Может, в библиотеке порядок наводить.
- Ловлю на слове, Эдуард, будете моим личным чернорабочим до конца года в случае проигрыша.
Они пожали руки, Антон, глядя скептически то на Эда, то на самого-строгого-учителя-литературы, ”разбил”.
- Ладно, у вас и так двадцать минут осталось, поспешите, если хотели куда-то, а ты, Антон, иди-ка поспи хоть немного, тебя кресла ждут.
Бросив полный шутливой серьезности взгляд в щель закрывающейся двери, парни выскользнули наружу, предвкушая перерыв и тающие на языке булочки.
- Антон, слушай, - прикоснувшись самыми кончиками пальцев к локтю ученика, Арсений повёл его за собой, - и отвечай честно, пожалуйста, - Шастун напрягся, но руки не отдернул, очарованный беспокойным выражением литераторского лица.
- Слушаю? - шутливый ответ вышел каким-то хриплым, неуверенным; ноги вмиг стали ватными, а взгляд, парень был уверен, мутно-тупым.
- Ты нормально спишь? - вопрос аккуратный, будто пробный, так чуткий к добыче хищник ступает на неизвестные ему земли - осторожно.
- Да, - шуршит в траве буйный лесной ветерок, пропитанный терпким, сладковатым запахом ягод, трав, мха; в таком ярком букете ароматов пугливый зайчишка всегда ищет ловушку, блестя черными пуговками глаз, принюхивается, ни на миг не останавливая движение розового носика, но пока всё спокойно.
Всё кажется спокойным.
- А с одноклассниками? Кажется, у вас успел назреть конфликт с Нурланом и его компанией? - мягкая черная лапка неслышно ступает на плотный хвойный ковер, аккуратный выдох, он замирает, пряча клыки, розовые подушечки лап скрывают острые когти, зверь наготове.
- Да все в порядке, мы повздорили немного, но ничего более, - зайчик ведет ушами, прислушивается, быть может, его обманывает ветер, запах, и звук подскажет, укажет смело на приближающуюся опасность, но только где-то вдалеке вскрикнула чайка, где-то очень далеко взвизгнул пёс, подгоняемый ловким охотником, лес жил, и ничего не предвещало...
- Скажи, какие у тебя с едой отношения? Прости мою въедливость, но пару раз мне приходилось замечать, как торопливо ты ешь. Тебе некомфортно?
Ветка, спрятанная между едкой зеленью хвои, громко хрустнула, заяц сорвался на бег, вытягивая длинные свои лапы, задыхаясь от страха.
- Холодные у меня с ней отношения, - Антон нахмурился, спрятал ладони в карманы, прижал локти к телу, - И всё хорошо, я просто не привык.
Он тяжело вздохнул, смутно понимая, что отсутствие ямочек на лице идущего рядом его огорчает. До обиженных слез огорчает. А этот взгляд, в такие моменты, в моменты неверия и тонкой нотки грусти, радужка кажется не синей, не ясно-голубой, как январское утреннее небо, но серой, почти серебряной. Он не терпел лжи.
- Все на меня смотрят, даже вы, получается, а меня бес... - Шастун прикусил язык, быстро поморщился, говорить так рядом с ним не хотелось, - Раздражает. Раздражает такое. Я с детства худой, вот такая др... Тощий я, и есть не люблю, а все пялятся так, будто я умереть собираюсь прямо за столом. Понимаете?
Ему хотелось, чтобы он понял. Такой догадливый, чуткий, понял, что лезть в шастуновские дела не стоит - стальной капкан души отхватит кончик носа, а у этого и так недостаёт.
- Понимаю. Вот твой уголок. Надеюсь, дорогу ты запомнил, потому что мне нужно сделать кое-что до начала урока. Спокойного дня.
Ушёл, похлопав по плечу ладонью, и ушёл. Антон подавил тяжелый вздох, оглядывая ”своё” место. Мягкое бежевое кресло, крохотный столик с шахматной доской, лампа с зелёным абажуром, и всё это окружено книгами, они нарастали, как плесень, жались к подлокотникам, громоздились кривыми стопками вдоль стены, липли к окну жалостливыми попрошайками - хоть каплю света на пожелтевшие страницы, хоть толику внимания старым сюжетам. Но шторы были плотно задернуты, книги отодвинут в сторону, кресло - занято свернувшимся в тугой, но полный острых углов комок. Лучше всего спится именно днём, вот так - в неудобной позе, в полумраке чужих стен. Между уроками. Вязкие, тусклые образы мало походят на сны. И хорошо.
Он так устал
Резкий прилив тепла почти заставил уголки губ приподняться, плечи - наконец опуститься, глубокий вдох принес с собой запах пыли, тепла, старой бумаги. Тихое бормотание хотелось слушать часами, шелест страниц, гудение труб, ламп и ветра сливались в один длящийся, протяжный вой, но вой далекий, а здесь было совсем другое, здесь... Перестук замерзающих веток за окном, тихие, будто испуганные крики ворон, дерущихся за очередную безделицу, отдаленные визги довольных младшеклассников, и, наконец, раскатистый гул леса. Кажущиеся недвижимыми, ярко-зеленые пихты и ели издавали свой особенный шум, остающийся неизменным многие века, властный, но безразличный к человеческим судьбам. Но в его объятиях было необыкновенно тепло, мирно. Жёсткие, неудобные, они так уверенно вставали на его сторону. Впрочем, однажды они уже оставили его беспомощную тётю наедине с...
- Антон, - еле слышный шепот прорвался сквозь густую, черную пелену сна, - Две минуты до урока осталось, вылезай. Вставай, уже три минуты добудиться не могу.
- Ещё пару минут, Дим... - пробормотал Шастун, натягивая на голову плед.
- Ещё чего, а про Родю Раскольникова кто слушать будет? Вставай, Ушастик.
Парень вынырнул из под пушистого пледа, растерянно моргая. Над ним, изо всех сил давя улыбку, стараясь выглядеть как можно серьезнее, нависал литератор, опираясь на спинку кресла.
- Я уже пожалел, что укрыл тебя, - усмехнулся он, отходя на шаг, - Шустрее в класс, и постарайся проснуться по пути, вас ждёт небольшое сочинение.
- Извините, я не думал, что так крепко... - бормотал нерадивый ученик, выбираясь из розовой, пушистой груды, которую нормальному человеку не придет в голову назвать пледом, - Какой у вас тут интересный...
- Расскажешь кому-то - не разрешу тут спать больше, - в синих глазах мелькнула совсем не холодная, но даже какая-то рыжая, лисья искорка хитрецы.
- В ином случае у меня есть кард-бланш на сон в этом уютном кресле? - к концу фразы смелости и наглости в голосе поубавилось, в голову пришла гениальная и, как и все гениальные вещи, запоздалая мысль - ”а не слишком ли”.
- Да.
Как оказалось - не слишком.
Сверкнув сонной, но почти искренне радостной улыбкой, Антон поспешил к выходу из лабиринта книжных стеллажей, оставив учителя наедине с неприятным наблюдением, ерзающим где-то в груди холодным слизняком. Мелкий белесый шрамик, выглядывающий из под штанов и скрывающийся под носком. Такой ровный, выпуклый, с острыми краями. Противное ощущение.
- Все здесь? Надеюсь на положительный ответ, потому как мне в голову пришла гениальная мысль - если все вы быстро напишете на листе свои мнения насчёт всех тех героев, которых мы уже разобрали, мне и вам будет гораздо проще разбираться в степени понимания произведения.
Он шел от одного из десятка крохотных закоулков библиотеки, держа в руках громадную кружку кофе. Антон, всё еще пребывая с состоянии чувств крайне смешанных и неясных, пытался осознать, что значат радостные шепотки, доносившиеся с парты Эда, и хитрые взгляды, устремленные на него. Поэтому, когда перед ним лег девственно-белый лист бумаги, он мысленно выругался, жалостливо посмотрел в спину удаляющемуся литератору и с тем же выражением обернулся к закадычному трио - у тех сияли глаза, работа спорилась.
- Даже голов не подняли, собаки, - пробурчал под нос Шастун, возвращаясь к листу.
Листам. На одном из них размашистым почерком ему оставили послание. ”Рисуй, но не отвлекайся” - гласила надпись. На лицо полезла непрошеная улыбка, затем по уши затопило смущение, страх кольнул где-то под лопатками. Видел, знает, догадывается. Только о чём догадывается, Антон сам до конца не понимал. Сочинение двигалось вяло, пара слов о том, о другом, о глупости Раскольникова и очаровании его друга - Разумихина, и прочее, прочее... Слова складывались в предложения неохотно, вымученно.
Тонкие пальцы, рельефные костяшки. Бледные, аккуратные ладони сжимают кружку, теперь выводят курсивом пометки на полях тетрадей другого класса, а здесь, на самом краю листа, скромные, маленькие, но от этого не менее милой заметки, кажется, он часто писал что-то милое для младшеклассников, Шастуну повезло увидеть размашистое ”молодец”, ”классно получилось” и ”жду следующего сочинения больше, чем собственного выходного”. Черный гель ручки меж тем оставлял размашистые линии, жирные штрихи подчеркнули выпуклую кость на запястье, мелкие штрихи очертили аккуратные пальцы.
Засмотрелся.
Скептический, чуть насмешливый взгляд скользнул по сонному лицу, легким движением подбородка ему подали намёк - работа сама себя не напишет. Уши под таким взглядом загорались быстрее спешащей возродиться птицы-Феникс. Вздохнув пару раз поглубже, он поднял подрагивающую руку.
Холодная вода всегда избавляла от лишних мыслей лучше всего, вот и сейчас, избегая измученного взгляда зеленых глаз из зеркала, Антон пытался восстановить сбившееся дыхание. Он был в довольно глубокой заднице. Долги по литературе росли в геометрической прогрессии (хоть ему довольно слабо представлялось, что это вообще такое), а с такими переглядками он рисковал попасть в литературное рабство до конца десятого класса. И до одиннадцатого. С некоторыми заданиями мог помочь интернет, но телефоны изымались ещё на пороге Коробки, с другими - Позов, но он сидит далековато.
- И что будешь делать? - спросил у грустного отражения отчаявшийся ученик, будто древняя материя могла поделиться мудростью, - Учиться? Ну как я с ним учиться буду? И почему именно с ним всё так сложно...
Кран скрипнул, выключив воду, кажется, уже навсегда. Дверь туалета громко хлопнула, бросая вызов обители книг. ”На некоторые вопрос лучше не знать ответа. Если это не тест по литературе, конечно.” - так говаривал обычно Данон после очередной контрольной, и в данный момент Шаст готов был выцарапать эту фразу у себя на лбу.