Часть 16 (2/2)

― Чёрт с вами, заходите, ― раздражённо буркает Еремиас, поворачиваясь спиной к своим гостям, и Лайя успевает расслышать сдавленные проклятья мужчины, который до сих пор не может поверить, что его защита не оправдала себя.

― О да, чёрт всегда с нами, ― тихо произносит Габриэль, поворачиваясь к другу, и тут же сдавленно воет от боли, когда Влад со всей своей любовью ударяет локтём прямо ему в живот, выбивая воздух из лёгких.

― Удивительно, как с такими шутками ты его ещё раньше не прибил, ― едва слышно шепчет Лайя, подходя к Габриэлю и кладя ладонь ему на спину, проходя вместе с ним в гостиную.

Когда Лайя заходит в небольшую комнату, в которой царит полутьма из-за тяжёлых штор, она еле сдерживается, чтобы не закашляться от того, насколько спёртый и пыльный здесь воздух. Она окидывает взглядом прохудившийся пол, полностью заваленный исписанными листами бумаги, высокие деревянные шкафы, полки которых заставлены старинными книгами, старенький диван, на который Лайя не рискнула бы присесть, даже если бы валилась с ног от усталости. Но даже несмотря на скудную мебель и отсутствие хоть какого-либо порядка, в комнате витает атмосфера абсолютной усталости, закоренелого отчаяния и едкого одиночества, что чувствуется в единственной чашке недопитого кофе, в голых стенах, разбросанной грязной одежде. Лайя внезапно чувствует укол жалости, ведь мужчина перед ней выглядит столь потерянным и абсолютно измотанным как физически, так и морально.

― Вы сказали, что Габриэля здесь быть не должно, ― Лайя решает сразу приступить к делу. Она опасливым взглядом окидывает диван и решает присесть на небольшой деревянный стул, стоящий рядом с письменным столом. Влад молчаливым стражем становится за её спиной, а Габриэль замирает в дверном проёме, то ли не желая заходить в комнату, то ли пресекая любые выходы для побега. ― Что Вы имели в виду?

― С самого начала видел, что вы приедете ко мне за ответами, ― Еремиас тяжело опускается на диван, оглядывая своих гостей задумчивым взглядом. ― Присутствие вашего друга стало неожиданностью, потому что он не должен был ничего вспомнить, а соответственно и находиться ему здесь было незачем.

После слов пророка в комнате повисает мёртвая тишина, и Лайя понимает, что им нужно чуть больше времени, чтобы осознать слова мужчины. Розенберг понимает их замешательство и устало выдыхает, решая объяснить всё подробнее.

― Наверное, нужно начать с самого начала, да?

― Будьте любезны, ― выдавливает из себя Габриэль, не сводя напряжённого взгляда с пророка.

― Я знаю вашу историю. Князь, любивший свою семью так сильно и продавший ради её безопасности свою душу. Княгиня, отдавшая жизнь только для того, чтобы спасти своего сына. И главнокомандующий Господаря Валахии, восставший против своей семьи, потому что просто не мог жить без тех, кого так отчаянно любил. Вы никогда не задумывались, почему вновь возродились? Почему встретились? Случайное стечение обстоятельств или чей-то коварный план?

Лайя неосознанно кивает, потому что постоянно задавалась тем же вопросом, пыталась понять, почему всё произошло именно так, но каждая новая догадка была безумнее предыдущей, поэтому размышления об этом пришлось отложить до лучших времен.

― И сказал Он: Если ты силён, и душа твоя полна света и любви ― ты возрождаешься. День за днём, жизнь за жизнью, эпоха за эпохой. Навечно, ― голос Еремиаса преувеличенно возвышенный, и в нём отчётливо слышится насмешка, но Лайя не обращает на это внимания. Она смотрит на Влада, встречается взглядом с Габриэлем и видит то же самое волнение, что сейчас терзает её сердце. ― Вы боролись во имя Его, стояли за правду и справедливость, отдали всё ради тех, кого любили, и этого было достаточно для того, чтобы вам даровали второй шанс. Всё шло согласно Его плану, и так только мисс Бёрнелл должна была вернуть свои воспоминания, прошлую жизнь. Но возвращение Габриэля, его вновь пробудившаяся сила может в корне изменить ситуацию с печатями и прочим мракобесием, что сейчас творится вокруг.

― Мы поэтому и пришли к Вам, ― подаёт голос Влад, неосознанно сжимая ладони в кулаки, словно пытается справиться с обуревающими его эмоциями. Он ничего не может с собой поделать, но так случается каждый раз, когда ему снова приходится возвращаться мыслями к событиям, что произошли в прошлом. ― Расскажите нам больше о печатях, о Мастере, о том, как можно его одолеть, как остановить грядущую войну.

― Вопросы не из лёгких, ― Еремиас сильно трёт ладонями лицо, словно пытается прогнать усталость, что пронизывает каждую клеточку тела. ― Для начала, думаю, стоит понять, почему вообще всё это происходит. Почему никто из доблестных сил добра не вмешивается? Почему всё это продолжается? Кому пойдёт лишь на выгоду разгорающийся конфликт? ― голос мужчины с каждым новым вопросом становится всё более сбивчивым, словно он хватается за мысль, которая очень долго не даёт ему покоя. ― Почему Господь изгнал Адама и Еву?

― Мистер Розенберг, при всём уважении, можно ли дать ответ на наши вопросы без лекций по богословию? ― произносит Лайя, откидываясь чуть назад, затылком утыкаясь в бок Влада, чувствуя на своём плече его ладонь, что разминает напряжённые мышцы.

― А куда без них? ― усмехается Еремиас. ― Так, как думаете, почему? Что тогда произошло в Эдеме?

― Только не это, ― стонет Габриэль, прикрывая глаза.

― Потому что Адам и Ева предали своего Творца? ― Лайя не хотела, чтобы её фраза звучала вопросительно, но, судя по всему, так и получилось.

― Предали? А в чём же их предательство заключается? ― Еремиас заинтересованно склоняет голову набок, и в уголках его губ таится снисходительная улыбка. Сейчас он больше напоминает наставника, знающего ответ на вопрос и желающего подтолкнуть своего ученика к такому же выводу. ― Бог взрастил древо познания в райском саду и запретил Своим детям есть его плоды. Он дал им свободу выбора, возможность самим определять своё будущее. И они выбрали, нарушили обещание, данное Ему, смогли познать добро и зло, бессмертие. Адам и Ева сами написали сценарий своей судьбы.

― «Познав добро и зло, человек стал теперь как один из Нас», ― внезапно вспоминает Лайя отрывок из Бытия и понемногу начинает понимать, к какой мысли её подталкивает Еремиас. ― Он изгнал их, потому что теперь они не будут слепо следовать за Ним, верить Его словам, ибо впредь могут мыслить, выбирать. Людьми, что обладают волей, сложно манипулировать.

― Совершенно верно, ― удовлетворённо кивает Еремиас, и в глазах его загорается заинтересованный огонёк. ― Бог продолжал наблюдать за тем, как дальше сложится судьба Его детей, и с каждым разом он разочаровывался всё больше, потому что видел, что идут они тёмной тропой, выложенной телами поверженных врагов и пропитавшейся кровью невинных. Вот и цена той самой свободы выбора.

Лайя тяжело сглатывает, ощущая, как от волнения начинают слегка дрожать руки. Она натыкается на взгляд Габриэля, в котором сейчас так отчётливо видны отчаяние, боль и сожаление. Он ведь присутствовал при этом, был свидетелем того, как медленно, но верно Бог отворачивался от детей Своих, отдалялся, позволяя им самим выложить для себя дорогу в Ад. И сейчас, когда Еремиас лишь в очередной раз озвучил то, что и так всегда бередит застарелую рану, Габриэль лишь устало выдыхает, в измождении прикрывая глаза, успокаивая стонущее в агонии сердце.

― Он ― писатель, ― между тем продолжает Еремиас, не обращая внимания на состояние Габриэля. ― А что делают писатели, когда у них не получается новая глава, когда их не устраивает то, что они написали? Правильно, они перечеркивают её, сжигают, рвут на части и выкидывают в мусорный ящик. Всё, что происходит сейчас, ― попытка автора начать заново свой главный роман. Он создал людей, вложил в их души Свою любовь, свет, а они выбрали другой путь, отвернулись от Него. И так Господь полностью разочаровался в человеческом роде. Поэтому Он хочет начать всё заново. Вы думаете, что взлом печатей нужен Тёмным? Нет, конечно же, нет. Он необходим самому Творцу.

Лайя слышит, как Влад, стоящий рядом с ней, тихо выдыхает, словно то, во что он до последнего не хотел верит, внезапно начинает сбываться, а сам он ничего не может сделать, чтобы хоть как-то это предотвратить. Но теперь нежелание Небес вмешиваться в конфликт, важность Мастера в грядущей войне становятся понятными.

― Всё было предписано с самого начала, ― продолжает Еремиас довольным голосом, словно произведённый эффект после его слов ему самому доставляет неописуемое удовольствие. ― Печати будут взломаны, Люцифер восстанет вновь, и роду людей придёт конец. А уже потом на руинах и останках прошлого неправильного и неудавшегося мира Он выстроит новый, идеальный. Именно поэтому никто из Небесного воинства не собирается ничего делать, поэтому Бог допустил, чтобы Мастер заключил сделку с Соннелоном в прошлом, поэтому Габриэлю и Михаилу было приказано заточить эту тварь, но не уничтожать, поэтому вы сейчас говорите со мной. Это был изначально чётко составленный план, в котором вам, друзья, отведены отдельные роли, которых избежать вы не сможете. Вот и вся свобода выбора.

― Так не может быть, ― неверяще шепчет Лайя. ― Не верю, что нельзя хоть как-то предотвратить это.

― Можно, разумеется, ― нехотя отвечает Еремиас, бросая странный взгляд в сторону Лайи, и в нём она замечает нечто очень похожее на сомнение. ― Уничтожить того, кто взламывает печати. И сделать это можно с помощью особого оружия.

― Что это? ― нетерпеливо спрашивает Габриэль, подаваясь вперёд, пересекаясь взглядом с обжигающим холодом глаз Влада, замечая, как тот тоже сразу вытянулся напряжённой струной после слов пророка.

― Вы, ― просто отвечает Еремиас, поворачиваясь всем корпусом в сторону Лайи. Он видит, как от шока девушка буквально задыхается, и мягко смеётся. ― Ну, то есть, не совсем Вы, а сила, что сокрыта в Вас. Вы ведь понимаете, о чём я говорю? Вы уже чувствовали её зов.

Лайе так сильно хочется ответить отрицательно, но сознание очень вовремя подкидывает воспоминания о той самой ночи в замке, когда из-за магии Войны Антон пытался убить её. Лайя всё ещё отчетливо помнит ту сокрушительную волну ослепительного света, обжигающее тепло, пронизывающее каждую клеточку её тела, ощущение спокойствия и уюта, словно в этой силе не может быть ничего опасного, чужого, чего-то, что могло бы заставить тревожиться или бояться. И как бы отчаянно Лайя не пыталась найти этому логическое объяснение, придумать кого-то постороннего, чьё вмешательство могло бы стать причиной появления мощи столь сокрушительной, она прекрасно понимает, что сделала всё сама, что сила эта кроется глубоко внутри, в том уголке её души, который постепенно начинает пробуждаться.

Лайя чувствует, как ладонь Влада замирает на её спине, и с волнением осознаёт, что так и не рассказала ни ему, ни Габриэлю о том, что произошло с ней в ту ночь. Она замечает их пристальные взгляды, и если в глазах Влада горят обеспокоенность и забота, то Габриэль еле сдерживается, чтобы не прочесть очередную лекцию на тему «Если хоть ещё раз ты утаишь что-то подобное…».

― Не смотрите так на меня, ― Лайя передёргивает плечами, отворачиваясь. ― Я забыла вам рассказать.

― Забыла? ― возмущённо восклицает Габриэль, и воздух в комнате становится ещё тяжелее из-за бурлящей магии, что жаждет момента, когда её выпустят на свободу.

― Габриэль, не сейчас, ― привычно спокойно и тихо произносит Влад, и Лайя каждый раз удивляется тому, что ему даже не нужно повышать голос, чтобы привлечь к себе внимание, заставить слушать. Габриэль хочет ещё что-то сказать, но потом только качает головой.

― Это появилось из-за того, что со мной произошло? ― Лайя понимает, как глупо звучит, но не знает, как точно описать то, чем она, возможно, обладает. Магия? Свет? Сила? Какой же бред.

― В Библии принято считать, что праведники ― люди, которые лишь живут строго согласно заповедям, ― фыркает Еремиас, открыто показывая собственное пренебрежение и даже толику презрения. ― На самом деле, праведники являются олицетворением силы, стойкости, непоколебимой веры, готовности бороться за правду, Божий свет, что постепенно покидает этот мир. Каждый из них отмечен дланью самого Господа, и та сила, что кроется в Вас, мисс Бёрнелл, Его благословение, которое может рассеять даже самую кромешную тьму, ― Розенберг замечает то, как каждое его слово ещё больше сбивает с толку Лайю, и снисходительно улыбается. ― Вы добровольно отдали свою жизнь ради спасения сына и своего народа и обрели возможность обладать той силой, что способна, возможно, изменить предписанный ход вещей.

Лайя оглядывается через плечо, встречаясь взглядом с Владом, и замирает, замечая, что он даже не удивлён, и в глазах его потаённая боль переплетается с обречённостью, словно он одновременно знал и боялся признать это.

― Наверное, я должна почувствовать себя польщённой такой честью, но что-то как-то не очень пока, ― устало шепчет Лайя, и Еремиас не сдерживает горького смеха, в котором нет ни капли веселья. ― Что, если я не хочу этого?

― Боюсь, Вашего желания никто спрашивать не будет.

И Лайя внезапно замечает на дне его глаз те же эмоции, что сейчас обуревают её саму. Неверие. Неприятие. Он ведь точно так же не хотел той судьбы, что ему выпала, пытался сопротивляться ей, бороться. Но за долгие года служения, нет, рабства Небесам Еремиас понял одну вещь: свобода выбора ― искусная иллюзия, об острые осколки которой Бог хочет, чтобы вы изрезали собственную душу.

― Почему я? ― и Лайя понимает, что голос её сейчас особенно жалко и беспомощно звучит, но она не может удержаться от того, чтобы не задать этот вопрос.

― Потому что праведнику, что положил начало всему этому, придётся всё и закончить, ― внезапно произносит Еремиас, и фраза его становится той самой точкой невозврата, после которой нет дороги назад. ― И Ваш супруг догадывался об этом, разве нет? Шестьсот лет назад пожертвовав собой, позволив Тёмному испить Вашу кровь, Вы, сами того не подозревая, взломали первую печать, запустив чреду событий сегодняшнего дня.

Смысл сказанного обрушивается на Лайю ледяной волной, выбивающей воздух из лёгких, и она чувствует, как начинает задыхаться, не в силах бороться с паникой и ужасом, охватывающими каждую клеточку её существа. Смерти невинных, разрушения и хаос, грядущая тьма и разгорающаяся война, боль и отчаяние ― всего этого могло бы не быть, если бы не она?

Дыши, свет мой.

Лайя едва заметно вздрагивает, когда голос Влада раздаётся в её голове. Она видит, как он медленно опускается рядом с ней на колени, не отводя внимательного взгляда. Влад осторожно прикасается к её ладони, и Лайя только сейчас понимает, как сильно её трясет. Она пытается хоть что-то сказать, но вместо этого с губ срывается рваное прерывистое дыхание.

Я рядом с тобой, Лайя, только дыши.

Лайя вцепляется холодными пальцами в ладонь Влада, наверное, причиняя ему ощутимую боль, но он не замечает этого. Взгляд его всё так же спокоен, искрится теплом и бесконечной любовью. И Лайя хватается за эти чувства, как за спасительный круг, не дающий ей полностью погрузиться в океан страха и тревоги. Она выдыхает, когда ощущает, как паника постепенно отступает, и кивает Владу, на что тот мягко улыбается, кончиками пальцев стирая горькие слёзы с бледных щёк.

― Как можно всё это предотвратить? ― осторожно спрашивает Габриэль, дожидаясь момента, когда Лайя немного придёт в себя.

― Знаете, обожаю на досуге почитать жития святых, ― внезапно выдаёт Еремиас, вскакивая с дивана и вихрем проносясь мимо своих громоздких шкафов. ― Почитаешь парочку таких ― и сразу понимаешь, как поступать не следует, если хочешь спокойно пожить.

― А что, все пророки такие, как Вы? ― охрипшим голосом спрашивает Лайя, немного мутным взглядом следя за действиями Розенберга.

― А что, очень нравлюсь? ― Еремиас с кривоватой ухмылкой поворачивается к Лайе, и ей бы впору засмеяться от того, как неумело выглядит его слабый флирт.

― Абсолютно не нравишься, ― синхронно отвечают Влад и Габриэль, и взгляды их больше напоминают холодное лезвие стали, что вот-вот пронзит сердце врага. Еремиас никак не реагирует, но по тому, как тяжело он сглатывает после слов мужчин, не трудно догадаться о его истинных чувствах.

― Так, ладно, ― немного нервно продолжает Еремиас, кончиками пальцев проходясь по корешкам книг и названиям. Он победно вытягивает кулак, когда, наконец, находит то, что ему нужно. ― После Тайной Вечери в Сионскую горницу врываются стражи Синедриона, собираясь арестовать и забрать с собой Иисуса. И Святой Пётр был единственным из учеников Христа, кто встал на его защиту. Он понимал, что против целого отряда воинов бессилен, но тем не менее взял меч, заслонив собой своего учителя, и пообещал, что будет защищать его до последнего вздоха. И тогда Пётр встал не просто на защиту Христа, но и всей православной веры, Божьего света, оставшихся в этом мире добра и справедливости. А меч его стал символом этой борьбы.

На этих словах Еремиас кладёт открытую книгу на стол, и Лайя вместе с Владом и Габриэлем подходят ближе, склоняясь над ветхими страницами. Меч Апостола Петра выглядит абсолютно обычно: массивная рукоять, длинное лезвие, на котором выгравированы енохианские символы. Но даже так ты всё равно чувствуешь сокрытую в них силу, благословение Творца, могущество Небес.

― В руках обычного человека это лишь древний артефакт, но вместе с силой праведника ― могущественное оружие, ― Еремиас переводит взгляд на Лайю, и в глазах его на секунду мелькает скорбь. ― Подобное всегда должно быть рядом с подобным.

Лайя замечает мелькнувшее на его лице сожаление, и такая эмоция появляется лишь тогда, когда мы смотрим на людей, что обречены с самого начала, на людей, чей конец давно предрешён и понятен. И мысль об этом пускает волну холода по спине, отчего дыхание на мгновение спирает в груди.

― То есть этот меч ― единственное оружие против Мастера? ― уточняет Габриэль, не отрывая пристального взгляда от раскрытой книги.

― Да, он станет тем, что поможет сконцентрировать силу праведника, направить её, дать нужный выход, ― Лайя замечает, как до этого уверенный голос Еремиаса становится нервным, в какой-то степени задумчивым. ― Я вам всё рассказал, теперь уходите. У меня начинает болеть голова.

Видно, что Габриэль хочет ещё что-то сказать, но он замечает предостерегающий взгляд Влада и понимает, что больше они ничего не добьются от Розенберга. Габриэль коротко кивает пророку и тут же направляется к выходу, и Лайя тихо усмехается, зная, что ему с самого начала было здесь некомфортно. Влад мягко благодарит Еремиаса, но останавливается в дверном проёме, бросая вопросительный взгляд в сторону Лайи. Она лишь слабо машет ладонью, прося подождать её на улице.

― Что-то ещё хотите спросить, мисс Бёрнелл? ― устало спрашивает Еремиас, удобно устраиваясь на диване, прикрывая рукой глаза, и в голосе его чувствуются ощутимая боль и нарастающая агония.

― Вы ведь не всё сказали, когда рассказывали про меч, верно? ― Лайя задаёт вопрос лишь из вежливости. Она прекрасно знает, что Еремиас солгал. ― Что-то не так. Слишком всё гладко выходит, не так ли? До этого вы говорили, что печати будут в любом случае взломаны, потому что никто не сможет это предотвратить. А теперь оказывается, что достаточно древнего меча, вспышки света ― и вуаля. Что вы скрываете?

Еремиас тяжело выдыхает, раздражённо откидывая спутанные пряди волос со лба. Он чувствует, как с каждой секундой головная боль становится лишь сильнее, а это значит, что его ждёт очередная бессонная ночь. Как же он устал.

― Я не солгал по поводу меча, ― начинает мужчина, и его нежелание продолжать разговор ощущается даже физически. ― Знаете, чем отличительна судьба праведников и апостолов? Все они умирают в мучениях ради, как они думают, высшей цели, но на самом деле во имя Того, кому глубоко плевать на их судьбы, ― Еремиас поворачивается в сторону Лайи, и впервые в глазах его видно искреннее сочувствие. ― Вы можете найти меч, Лайя. Вы его найдёте, даже не сомневаюсь. Но Вы ведь не представляете, что Вам предстоит дальше. Свет, коим обладает Ваша душа, невероятно силён, и чтобы рассеять тьму, Вам придётся отдать всё. Вам придётся…

― Отдать свою душу, ― заканчивает за него Лайя, на удивление, не ощущая страха или паники, а лишь бесконечную усталость и некую обреченность. ― Я должна буду пожертвовать собственной жизнью, да?

― Верно, дорогая, праведник, начавший всё это, положит всему конец, ― мягко напоминает Еремиас. ― И смерть окажется долгой, мучительной, ибо Вы будете сгорать в этом пламени, ощущая каждой клеточкой своего существа, как Ваша душа, истекая кровью и задыхаясь в агонии, превратится в ничто. Именно поэтому все печати будут взломаны ― мало у кого хватит силы и храбрости пойти на такой шаг. Так что скажите мне, Лайя, теперь, зная всю правду о вашей роли в этом романе, Вы готовы идти до конца?

Лайя встречает серьёзный взгляд Еремиаса, и у неё впервые нет ответа.

***</p>

За долгие годы общения с Ноэ Аннабель хорошо усвоила одну вещь: не трогать Локида, когда тот в дурном расположении духа, иначе нескончаемый поток саркастичных шуток, едких высказываний и циничных замечаний грозит уничтожить не только твою выдержку, но и душевное спокойствие. Вот и сейчас, следуя за ним по долгому коридору замка, Аннабель старается хранить молчание, решаясь лучше дождаться момента, когда маг сам поделится собственными мыслями и переживаниями. Она замечает, как с кончиков его пальцев срываются изумрудно-золотистые искорки, отчего демон сильнее стискивает ладони в кулаки. Внезапно Ноэ резко останавливается, и Аннабель тут же врезается в широкую спину, обтянутую его любимым бежевым пиджаком.

― В чём дело? ― спрашивает Локид, и голос его грозится вот-вот сорваться на рычание.

― Что такое? ― Аннабель потирает ладонью лоб, чуть хмурясь.

― Чего ты хвостом за мной ходишь? Заняться больше нечем?

― Хочу тебе помочь.

― Мне не нужна твоя помощь.

― Нужна.

― Нет.

― Да.

Ноэ напряжённо поджимает губы, и каре-голубые глаза тут же загораются зловещим изумрудным пламенем. Локид чувствует, как раздражение вперемешку со злостью обжигающей волной поднимается в груди, выжигая оставшиеся крохи самоконтроля. Он встречается со спокойным взглядом Аннабель, и в голове мелькает абсолютно безумная мысль.

Ты отталкиваешь её, потому что действительно не нуждаешься в ней, или так сильно хочешь быть рядом, что сам этого боишься?

― Что-то я не припомню момента, когда ты внезапно обрела магические способности, которые сейчас действительно могут хоть как-то помочь, ― голос Ноэ буквально сочится ядом и ощущением собственного превосходства, но глубоко внутри ему самому противно от того, насколько на самом деле лживы эти слова.

Оттолкнуть, заставить ненавидеть, уничтожить любую привязанность прежде, чем у тебя её отберут или она сама решит уйти, полностью разочаровавшись. Ведь так всегда и происходит, верно?

― Нет, не обрела, к сожалению, ― ровно отвечает Аннабель, и кажется, будто слова Ноэ ничего не задели внутри. ― Но ты собираешься искать священный предмет. Могут возникнуть проблемы, с которыми ты не сможешь справиться как раз из-за своей магии. И тогда тебе буду нужна я. Ты можешь довериться мне.

Ноэ горько усмехается, стойко встречая внимательный взгляд янтарных глаз.

Доверять? Глупая, глупая Аннабель, я ведь и так тебе верю. Верю больше, чем самому себе. Верю, несмотря ни на что, вопреки всему. Верю так же сильно, как и божествам, изображённым на древних иконах. Верю, ненавидя себя за это. Верю, и порой кажется, что эта вера ― единственное, что у меня вообще есть.

― Хорошо, ― наконец, соглашается Ноэ, стараясь не обращать внимания на широкую яркую улыбку, что появляется на губах Аннабель.

Они проходят в самый конец тёмного коридора, останавливаясь возле массивной дубовой двери. Ноэ помнит, как давно Влад предложил ему пользоваться этой комнатой, когда необходимо было проводить сложные магические ритуалы. Стены залы очень прочные, звуконепроницаемые, поэтому можно не беспокоиться, что тебя кто-то потревожит. Здесь нет никакой мебели или ценных вещей, так что бояться, что в процессе что-то особо важное разобьётся или сломается, тоже не стоит.

Их шаги гулким эхом отдаются от высоких стен, теряясь в сводах величественного потолка. Ноэ не зажигает свечей, поэтому в помещении царит приятная полутьма, и лишь кровавый свет умирающего солнца отбрасывает алые блики на каменные стены. Локид замирает в середине залы, прикрывая глаза, словно пытается что-то решить для себя. Он медленно приподнимает руки, и на полу тут же, повинуясь его короткому движению, загораются магические руны высшего порядка, образуя идеальный круг. Ноэ тяжело выдыхает, опускаясь в самый центр и становясь на колени, и Аннабель чувствует острое желание подбежать к магу, вытащить его, потому что стоит тому закрыть глаза, как он тут же пропадёт из этого мира. И она всей душой ненавидит такие моменты, ибо каждый раз боится, что он нё вернется, ведь полное погружение в недра собственной магической силы требует слишком много усилий не только физических, но и моральных. Аннабель видит, как Ноэ всегда тяжело возвращаться обратно, и создаётся такое ощущение, будто с каждым подобным погружением маг оставляет частичку своей души, своей сущности. Поэтому она всегда просит его позволить ей быть рядом, помочь и, если нужно, вытащить из той тёмной бездны, куда он снова попытается загнать себя.

Аннабель бесшумно подходит ближе, замирая у самого магического круга, не решаясь даже лишний вздох сделать, чтобы не прервать ритуал и не причинить Локиду ещё больше боли. Она опускается рядом с ним на колени, с возрастающей тревогой наблюдая за тем, как изумрудные всполохи окутывают всё тело мага, проникая под кожу, пробираясь к сердцу, захватывая душу, позволяя ему погрузиться как можно глубже в океан собственной силы. Аннабель видит, как Ноэ медленно перебирает пальцами, словно перелистывает страницы стран и континентов, где может находиться священный артефакт.

Она не знает, сколько именно прошло времени, но в какой-то момент руны постепенно начинают гаснуть, а магический купол ― исчезать, растворяясь в воздухе и оставляя после себя лишь едва ощутимый запах озона. Аннабель тут же подбирается, напряжённой струной вытягиваясь. С губ Ноэ срывается измученный стон, и это становится неким триггером, после которого Аннабель срывается с места, подбегая к нему и обнимая за талию, удерживая от падения. Она кладёт его голову себе на плечо и щекой прислоняется к виску, прикрывая глаза.

― Давай же, возвращайся ко мне, ― отчаянно шепчет Аннабель, ощущая, как быстро бьётся сердце в груди от волнения и постоянного страха. Внезапно она осознаёт, что сколько бы ни было между ними ссор, недопонимания, споров, одна лишь мысль о том, что Аннабель потеряет его, приводит в ужас.

Поэтому, когда чувствует прикосновение холодных ладоней к своей талии и спине, она готова разрыдаться от облегчения. Ноэ, скорее ощущая её присутствие, нежели чем полностью осознавая, тянется к ней, прижимаясь ближе, словно напоминая себе, что смог вернуться, потому что знал, что она будет его ждать.

― Гора в Иоардании, ― выдыхает Ноэ, лицом зарываясь в шею Аннабель.

Она тяжело выдыхает, понимая, что Локид смог найти местоположение жезла.

***</p>

Мастер приходит в себя тяжело, чувствуя, как свинцовая усталость пронизывает каждую клеточку его существа, сменяясь жгучей агонией, выжигающей внутренности, заставляющей беспомощно задыхаться от боли. Во рту всё ещё ощущается стойкий металлический привкус, значит, восстановление займёт гораздо больше времени, чем можно было надеться изначально. Он слегка поворачивает голову, замечая, как ярко горят руны на теле, излечивая раны физические, но они бессильны против тех, что рубцами на сердце и душе остаются.

Он ведь с самого начала знал, что ему предстоит сделать, на что пойти, чем пожертвовать. Был уверен, что готов к этому, но с каждой новой взломанной печатью эта уверенность тает. Сможет ли он закончить начатое? Хватит ли сил дойти до конца? С ужасом Мастер осознаёт, что не может ответить на эти вопросы.

Он чувствует присутствие Соннелона. Мастер понимает, что Высший демон рядом, по тому, каким густым и жарким становится воздух, как ощутимо он начинает потрескивать от едва сдерживаемой магической силы, что таится в человеческом теле. Соннелон проходит мимо Мастера, останавливаясь возле раскрытого окна, и лунный свет превращает светлые пряди в жидкое серебро. Мастер только сейчас замечает, что они находятся в Королевстве Соннелона, в древнем храме, что располагается на самой окраине его земель.

― С этого момента придётся действовать гораздо быстрее, ― внезапно говорит демон, и голос его больше похож на рычание, словно Соннелон заново вспоминает, как правильно произносить обычные слова. ― На шахматную доску вступает Габриэль, и это очень сильно осложняет партию. Я даю тебе два дня на подготовку ко взлому четвёртой печати. И лучше бы тебе отбросить сомнения.