Часть 4 (2/2)

Она видит три раскрытых картины на деревянной столешнице и не сдерживает тихого болезненного стона, когда видит, как сильно обуглены края, словно их специально, с особой жестокостью, пытались уничтожить. За толстым слоем грязи и извести, которые от времени и отсутствия должного ухода буквально впитались в холст, замечает очертания одежды и понимает, что перед ней, скорее всего, лежат портреты членов княжеской семьи. Лайя задумчиво потирает лоб кончиками пальцев, уже заранее размышляя над тем, что именно использовать, чтобы очистить хотя бы самый верхний слой извести, ибо её будет чуть проще убрать, чем уже давно въевшуюся грязь.

— Нет особой надежды? — Влад видит замешательство девушки и не сдерживает лёгкого беспокойства.

— Надежда есть всегда, — слегка улыбается Лайя, не отрывая взгляд от картин. — Могут возникнуть трудности с восстановлением холста из-за грязи и следов огня, но ничего невозможного нет.

— Вы хотите начать работу прямо сейчас?

— Да, думаю, не стоит откладывать, — она тянется за небольшой сумкой, где хранит всегда только свои инструменты, попутно прикидывая, с чего именно начать.

— Хорошо. Если Вам что-то понадобится, только дайте знать.

Влад не сдерживает тёплой улыбки, когда наблюдает, как быстро, буквально с первых минут, Лайя погружается в работу, не замечая никого вокруг. Она даже ничего не говорит на прощание, лишь делает короткий взмах рукой, и жест этот может означать лишь желание поскорее оставить её в покое. Влад уже открывает дверь, когда до него доносится осторожный оклик.

— Простите, я чуть не забыла, но мне нужно кое о чём спросить, — Лайя нервно теребит пальцами ремень сумки, не решаясь поднять взгляд на Влада. — Понимаете, мой друг очень переживает из-за моего неожиданного отъезда. Он боится, что со мной может что-то случиться, поэтому мне надо с ним встретиться сегодня вечером, чтобы он успокоился. Я ведь могу отлучиться на несколько часов? И нужно ли мне заранее предупреждать Вас о таком?

Он как-то слишком устало вздыхает, прислоняясь плечом к двери и скрещивая руки на груди.

— Мисс Бёрнелл, вы не пленница, а моя почётная гостья. Вы можете спокойно выезжать в город, встречаться с друзьями и близкими, но я лишь попрошу Вас возвращаться до наступления ночи, чтобы быть уверенным, что Вы в порядке, — Влад на секунду задумывается, словно принимая важное для себя решение. — Знаете, если Ваш друг так сильно переживает, то Вы можете пригласить его к нам на ужин. Так он сможет лично убедиться, что здесь Вам ничего не угрожает.

— Вы серьёзно? — недоверчиво спрашивает Лайя, одновременно в встревоженном и заинтересованном жесте приподнимая голову.

— Абсолютно. Я также буду рад познакомиться с ним.

Влад понимает, что принял правильное решение, когда видит, как на лице Лайи расцветает широкая улыбка, а в глазах светится искренняя благодарность. Она опускает голову, мысленно делая себе пометку позвонить Лео, и не замечает горящий и жадный взгляд мужчины, не знает, как сильно Владу хочется сказать, что это самое меньшее из того, на что он действительно готов ради неё, умолять вспомнить его, вспомнить их. Он чувствует почти физическую боль от нестерпимого желания хотя бы прикоснуться к женской руке, ощутить тепло её кожи, зарыться лицом в густые локоны волос, вдыхая всей грудью родной запах морозной свежести с цветочными нотками, который всегда у него будет ассоциироваться с домом.

Но у него нет на это права.

Между ними строгая дистанция, установленная рабочими отношениями, и пропасть в несколько сотен лет; между ними каменные стены, выстроенные вокруг её сердца, и его истерзанная в клочья душа. Влад тяжело сглатывает, слегка прикрывая глаза. Господи, как много он хочет ей сказать, но вместо этого лишь слегка кивает головой в ответ на её благодарность и выходит из комнаты.

Лайя несколько секунд не сводит задумчивого взгляда с только что закрывшейся двери, но вскоре слегка трясёт головой, вырываясь из омута собственных мыслей и возвращаясь к рабочему столу. Она надевает специальные хлопковые перчатки, привычным движением чуть разминая пальцы. Лайя решает сначала очистить поверхность картин, поэтому берёт кисточку, быстрыми, но аккуратными движениями смахивая пыль. При более внимательном и близком осмотре девушка ещё больше убеждается, что перед ней действительно портреты людей, ибо на первом полотне виднеются очертания рукояти мечта и кончиков пальцев, на втором можно разглядеть силуэт одежды. Про третий холст Лайя пока не берётся ничего говорить, ибо он пострадал гораздо сильнее, чем остальные.

Лайя чувствует внезапно острую вспышку боли в голове, отчего перед глазами на секунду появляются яркие блики, и тяжело выдыхает, хватаясь рукой за столешницу, пытаясь устоять на ногах. Она делает несколько глубоких вдохов, пытаясь справиться с удушающим приступом тошноты. Лайя хочет встать и добраться до обезболивающего, без которого старается даже из дома не выходить, но перед глазами резко темнеет, и падение во тьму больше напоминает долгожданное спасение от боли.

***</p>

 — Кто же на вас напал?

Она стоит на коленях возле кресла, в котором, откинувшись на широкую спинку и судорожно вцепившись в подлокотники, сидит мужчина. Длинные огненно-рыжие волосы, обычно собранные либо в хвост, либо в аккуратную косу, в абсолютном беспорядке разметались по груди и плечам, несколько прядок неприятно липнут к вспотевшему лбу и вискам.

 — Как ты, Габриэль? Боль стала сильнее? — она ласковым движением проводит ладонью по его плечу, спускаясь к предплечью, а затем осторожно обхватывая запястье, большим пальцем проводя по внутренней стороне ладони, одновременно успокаивая и отсчитывая удары заполошно бьющегося сердца.

 — Сколько можно просить тебя так бездумно не бросаться под удар, не рисковать собой? — доносится голос из-за её спины, и можно было бы подумать, что его обладатель раздражён или даже разозлён, если бы не плохо скрытое волнение и страх за жизнь близкого человека.

 — Хорошо, Влад, в следующий раз я оставлю тебя одного. Приказ Князя превыше всего, — сквозь стиснутые зубы выдыхает Габриэль, заметно расслабляясь благодаря успокаивающим и нежным касаниям.

 — Перестаньте. Оба, — она не поднимает головы, накладывая повязку на длинную, но неглубокую рану на правом боку Габриэля, стирая тонкие струйки крови. — Всё. Несколько дней — и не останется даже шрама. Благо, что рана неглубокая.

Она поднимается на ноги, поправляя чуть помявшееся платье, и подходит к Владу, который всё это время стоял за её спиной, готовый в любой момент прийти на помощь. Мужчина тут же притягивает её к себе, баюкая лицо в своих ладонях, большими пальцами ласково и с особым трепетом, как может только он, проводя по щекам, внимательным взглядом впиваясь в карие глаза напротив.

 — Тебе тоже нужно отдохнуть, любовь моя, — тихо шепчет он, с удовольствием замечая, как на её губах медленно появляется искренняя улыбка.

 — Отдохнёшь тут с вами, — она чуть поворачивает голову в сторону, горячим поцелуем прикасаясь к тыльной стороне ладони супруга, кончиками пальцев обводя ободок перстня. С тихим смехом она подходит к комоду, над которым висит широкое зеркало, и складывает на место небольшие пузырьки с травяными настоями. — Что ни день, так новое несчастье.

 — Боюсь, о покое нам теперь действительно придётся только мечтать, — задумчиво произносит Влад, присаживаясь в кресло напротив Габриэля, лишь одним взглядом спрашивая, как тот себя чувствует, ибо за долгие десятилетия дружбы, проверенной не одной битвой, научились понимать друг друга без слов, порой по одному только жесту.

 — А ведь мне кажется, я знаю, кто это был, — внезапно произносит Габриэль, задумчиво наблюдая за языками пламени в камине.

 — Объяснишь?

 — Я знаю одно предание о Царе людей, который, возжелав получить тёмную силу, чтобы сохранить в своих руках полноправную власть, вызвал из глубин Преисподней демона и заключил с ним сделку. Он получил то, что так желал, но взамен продал собственную душу Дьяволу, — Габриэль на секунду прерывает рассказ, прикрывая глаза так, словно повествование приносит ему физическую боль. — Тьма лишь подпитывала его неуёмную жажду крови и власти, превращая Царя в настоящее чудовище, постепенно убивая в нём всё человеческое. Видя это, Бог разгневался и отправил самого старшего из архангелов на Землю, дабы тот заключил демона в самую тёмную глубь пещеры и наложил на неё могущественную защиту, тем самым уберегая невинные жизни людей.

 — Откуда ты это знаешь? — почему-то шёпотом спрашивает она, чувствуя, как замирает каждая клеточка тела от сковавшего его животного ужаса. Влад, видя её состояние, осторожно обхватывает женскую ладонь, тем самым давая молчаливое обещание защиты.

 — Знаю, потому что я сам был свидетелем того, как всё происходило.

 — Никому больше не говори об этом, — внезапно жёстким голосом произносит Влад. — Народу Трансильвании достаточно страха возвращения турок.

***</p>

Многие врачи говорят, что после того, как человек вырывается из цепких лап кошмара, ему нужно осознать, уверить самого себя, что это лишь сон, абсолютно нездоровая реакция психики. Но Лайя, очнувшись, первые минуты не может не то что начать анализировать что-то, а даже банально дышать. Она слегка вытягивает ногу и тут же болезненно жмурится от острой боли, пронзившей бедро, — видимо, при падении вся сила удара пришлась именно на него. Девушка пытается подняться, но всё тело бьёт мелкая дрожь, поэтому она лишь садится, осторожно прислоняясь спиной к массивной ножке рабочего кресла, и прикрывает глаза.

Когда на протяжении почти двух месяцев ей снится один и тот же сон, после которого она просыпается с застывшим на губах криком, Лайя говорит себе, что это просто стресс от переезда. После того, как она впервые видит в нём Влада, Бёрнелл отчаянно пытается себя уверить, что её сознание лишь проецирует слишком сильные и неоднозначные эмоции от их первой встречи в виде ночного кошмара. Но сейчас, после очередного сновидения, в котором она встречает не только мужчину, являющегося абсолютной копией её лучшего друга, но и женщину, как две капли воды похожую на неё саму, становится по-настоящему страшно, ибо она не может это никак объяснить.

Лайя прижимает колени к груди, обхватывая их руками и упираясь лбом, не обращая внимания на боль, всё ещё терзающую левое бедро. Бёрнелл делает глубокий вдох, мысленно отсчитывает несколько секунд и выдыхает, повторяя упражнение пару раз. Успокоившись, она начинает понемногу прокручивать в голове отрывки сна, вспоминая отдельные моменты, которые, возможно, помогут понять, что вообще с ней происходит.

Она помнит тихий звук потрескивающих в камине дров, чувство острой тревоги и липкого страха, но не за себя, а за близкого человека, чьи страдания в сердце раздирающей болью отдаются, прикосновение к горячей коже и ощущение прохладных пальцев на лице. И разговор. Лайя чуть приподнимает голову, замирая, сосредоточенно хмурясь, пытаясь не упустить мысль, только что пришедшую в голову. Тот, кого в её сне зовут Габриэль, несколько раз обращался к другому мужчине по имени.

Влад.

Лайя еле сдерживает нервный смех от таких потрясающе-ужасных совпадений.

Совпадений ли?

Девушка безрадостно улыбается собственным мыслям и тут же снова замирает, вспоминая конец разговора, увиденного во сне.

Народу Трансильвании достаточно страха возвращения турок.

Она буквально может представить в сознании огромный учебник истории, который штудировала, обучаясь в университете, и мысленно открывает статью, посвящённую Румынии, ведь Трансильвания — это её регион, расположенный в центральной части страны. Именно Трансильвания в прошлом была родиной валашского князя. Лайя на секунду задумывается, про кого именно шла речь в её сне: Влада Цепеша или его отца? Но обострённый конфликт с Османской Империей пришёлся как раз на середину шестнадцатого века, значит, она видела всё же Влада III, который в то время уже был Господарём Валахии. И та женщина рядом с ним. Господи, когда она подошла к зеркалу, Бёрнелл готова была поклясться, что увидела саму себя в отражении.

— Да какого хрена, а? — с тихим отчаянием в голосе вопрошает Лайя, сдавливая виски пальцами. Она пытается кирпичик за кирпичиком прокладывать себе дорогу в хаосе собственного сознания, но чем дальше пытается ступить, тем больше теряется во тьме. — Почему я вижу его? Почему та женщина так похожа на меня? Почему это происходит со мной, чёрт бы меня побрал?

Лайя чувствует, как усталость, постоянный страх, не оставляющий даже ночью, сны, заставляющие грань между иллюзией и реальностью превращаться лишь в прах, выливаются в слёзы, тугим комом подступающие к горлу. Она устало проводит по лицу, чувствуя влагу на кончиках пальцев. Лайя отнимает руку, в замешательстве глядя на собственную ладонь.

На бледной коже горят кровавые разводы.

***</p>

Он наблюдает за тем, как проходит месса, сидя в самом дальнем углу помещения. С краткой улыбкой на губах обводит блаженные лица прихожан, пытающихся с необычайно торжественной интонацией читать фрагменты Священного Писания. Его особенно забавляет гневный взгляд пожилой женщины, которая заметила, что он даже не пытается пропевать молитвы вместе со всеми.

Глупцы. Все до единого.

Он дожидается конца процессии, но не встаёт со своего места. Чувствует, как обжигающая волна поднимается внутри, а множество голосов в голове умоляют ослабить контроль над собственной силой, но не обращает на них внимания. Он ждал этого момента несколько сотен лет, поэтому хочет получить как можно больше удовольствия, прочувствовать каждую секунду.

Он с предвкушающей усмешкой, которая больше животный оскал напоминает, внимательно следит за тем, как к нему подходит священник, проводящий мессу.

— Вы не принимали участия в чтении, — в голосе пожилого мужчины перед ним нет упрёка или недовольства, лишь лёгкая обеспокоенность. — Возможно, Вы хотели бы исповедоваться?

— Не думаю, что это хорошая идея, падре.

— Почему же?

— Потому что даже силы молитвы не хватит, чтобы отпустить все мои грехи.

На последних словах спокойный тембр его голоса сменяется утробным рычанием, а глаза загораются кроваво-красным светом, словно все огни Ада разом вспыхивают в них.

Стены церкви заполнятся душераздирающими криками боли и неподдельной агонии.

И небеса разверзаются оглушающим громом.

***</p>

Аннабель чувствует боль, пропитавшую кровью и страданием каждый миллиметр священной земли; смерть, витающую голодным коршуном вокруг; зло, осквернившее чистоту святых икон, неприкосновенность церковных стен. Она оглядывает помещение внимательным взглядом, замечая выбитые окна, распростёртые тела прихожан и труп священника, подвешенный над самым алтарём, словно гневя Небеса ещё больше, бросая вызов Богу, показывая, какая участь ждёт тех, кто безоговорочно верит в Его защиту и благословение.

Аннабель делает несколько шагов впёред и резко останавливается, слыша тихий и жалобный плач. Девушка тут же опускается на колени перед маленькой девочкой и делает глубокий вдох, когда видит, какими глубокими ранами исполосовано её хрупкое тельце. Она чувствует присутствие Ноэ за спиной и поворачивается к нему.

— Я не могу, — одними губами произносит, и впервые за много сотен лет демон видит в её глазах слёзы. Та, кто вела за собой целые отряды в битве, убивала без сомнений и промедления, пытала и рвала души проклятых на куски, сейчас стоит перед ним на коленях, судорожно прижимая к себе тело умирающей девочки. Ноэ подходит к ней, опускаясь рядом, и прикладывает ладонь к бледному личику, прикрывая глаза. Её дыхание постепенно замедляется, а взгляд становится стеклянным. Аннабель чувствует, как медленно, крупица за крупицей, Ноэ забирает жизненную энергию девочки, и возносит шёпотом давно забытую молитву. Когда тело полностью обмякает в её объятиях, Ноэ переводит взгляд на Аннабель.

— Нужно уходить. Необходимо вернуться в Румынию. Влад должен знать, что происходит. Нужно также решить, что делать дальше.

Аннабель ничего не отвечает, лишь коротко кивает и поднимается на ноги. Ноэ замечает отстранённый взгляд золотых глаз, затуманенный тягостными воспоминаниями, которые причиняют не только душевную, но почти физическую боль. Он ненавидит и искренне презирает любое проявление слабости, ибо это говорит лишь о слабости духа, отсутствии воли, но, видя, как Аннабель всё глубже и глубже погружается в собственный Ад, испытывает лишь странное и доселе неизвестное чувство обеспокоенности.

— Не смей, — чуть ли не рычит Локид, притягивая её к себе за оружейный пояс на бёдрах. — Возвращайся ко мне. Сейчас не время для скорби.

Аннабель резко приходит в себя, качая головой, осторожно отнимая руки Ноэ и разворачиваясь. Она проходит к выходу из церкви, но останавливается буквально возле дверного проёма, поднимая вверх голову. Ноэ прослеживает её взгляд и не сдерживает ругательства, когда понимает, что именно привлекло внимание Аннабель.

— Finit hic Deo, — одними губами читает Ноэ надпись над дверным проёмом, сделанную явно кровью, тягучими каплями стекающую по каменным стенам.

Здесь Бога нет.