Пейзаж с наводнением (2/2)

— И как?

— Правда.

Арсений хихикает глупо.

— И почему ты носишься со мной везде тогда, раз я такой ужасный конченый?

— Я не говорил ужасный, — Антон поднимает указательный палец деловито. — Просто помимо кончености в тебе много других интересных черт.

— А ещё я, возможно, твой соулмейт, — добавляет Арсений с лёгкой руки.

— А ещё ты, возможно, мой соулмейт, — вторит Антон.

Молчат.

— Я думал об этом, — делится Арсений. — Когда встретил тебя тут. Типа, третий раз подряд — это уже закономерность.

— Но Эда с Егором мы встречаем тут тоже.

— Ага.

Арсений думает на секунду — это ведь его шанс всё это прекратить, перестать умирать и бегать. Остановить часы навсегда, но не своё сердце, что уже устало к третьей жизни постоянно коротить, и Арсений, всё-таки, выберет спокойствие любопытству, как там что в этой истории было — она жестока и безжалостна, и она пережуёт его и выплюнет мешком костей без души.

Арсений дёргается вперёд, валится на пол и тянется к Антону, чтобы поцеловать и остановить, возможно, их мучения, но тот в последнюю секунду хватает его за плечи.

— Эй, эй, тихо, всё, — тараторит он, и Арсений чувствует, как у него внутри всё обрывается.

Он тихо скулит, так жалко, потому что всё ноет внутри, а потом приваливается к стенке. Арсений чувствует на себе чужой взгляд и закрывает лицо руками, но это ощущение не пропадает. Во взгляде Антона нет осуждения, только сочувствие и понимание, но он умнее и ему хватает мозгов не принимать импульсивных решений.

— Ты, да и я тем более, не хочешь остаться здесь, где нас могут выкинуть в море или убить колдовством, где нет ни электричества, ни чего-то нам привычного, — вкрадчиво произносит он минутой спустя.

И тогда Арсений понимает, что, может, уровень эрудиции у него и выше, но Антон не глупее его, хоть знаний как таковых у него меньше. Он просто более подготовленный к миру, который может его встретить; а Арсений в состоянии только наигрывать что-то на инструментах и сказать пару фраз на другом языке. А они ведь почти ни с кем не разговаривают даже — до Арсения доходит эта мысль, когда он смотрит на Антона и понимает, что весь его мир буквально замыкается на нём. Они держатся особняком, понимая другу друга так, как никто другой, пускай не понимают при этом вовсе.

И Арсения не удивляет больше, что они могут быть родственными душами.

— Да, ты прав, — тихо признаёт Арсений. — Пиздец, а если правда?

Антон усмехается как-то грустно, и у Арсения что-то ёкает. Через мгновение на лице Антона привычная беспечность, и Арсений поражается, как можно быть таким безразличным — он ни разу не видел Антона действительно переживающим, кроме дня, когда он говорил про маму. Для него любая эмоция — пустышка будто, мимолётная слабость, и это режет внутри почему-то, хотя Арсению дела не должно быть, что там у кого на душе.

Антон взрослый мальчик, сам решит, что ему чувствовать и нет; а Арсений сам даже за себя того решить не может.

— Ну и что, — жмёт плечами он. — Нас же никто не заставляет жениться. Поцелуемся когда-нибудь потом, когда вернёмся домой, и всё. Хуйня вопрос.

Арсений усмехается, но внутри что-то пережимает; он надеялся, что в качестве выплаты за страдания он получит хотя бы кроху любви, но это и правда — хуйня вопрос. Арсений без любви, как рыба в воде — и сейчас он примет это с достоинством; и выжмет из Урании все соки.

И в тот момент что-то в нём неуловимо меняется; ломается, чтобы больше никогда не быть восстановленным, даже если его будет любить весь мир. Он хочет на лбу себе высечь не иметь ожиданий; и то, что справедливости нет.

А потом сам с себя смеётся — Урания вскрывает его самые старые раны, что уже шрамами стали и заставляет стать драматиком. Он оглядывается на Антона, что смотрит на него украдкой, и думает, что любовь Антона не нужна ему. Чья угодно, но не его.

И это не правда — ему подойдёт любая, главное, здоровая и не приносящая боли.

Для другой у него есть родители. Это понимание режет по живому, хоть теперь он никому ничего не должен — быть идеальным, умным, не позорить честь семьи и идти по тому пути, что считается правильным. Вот только и идти ему некуда. Театральных вузов ещё не придумали, а быть шутом на площадях равно подписать себе приговор на бесконечные насмешки. Арсений тяжело вздыхает и хлебает из бутылки; ром обжигает глотку и вместе с ней разум ошпаривает.

— Ты прав, — кивает он, а рвётся подняться, но Шастун хватает его за бёдра и роняет назад.

— Арс…

— А если мы не вернёмся никуда? Эд вернулся в двадцать седьмой жизни, а нам типа, на блюдечке с золотой каёмочкой в одну из десяти? — перебивает его Арсений.

Алкоголь бьёт ему в голову, и он вспыхивает — Антон думает, что умнее его?

— Ну, значит, подождём что-то поближе, чем какая-то временная пердь.

Арсений сдувается, как воздушный шарик, моментально.

— Ладно, ты прав. Почему ты, блять, прав?

Антон смеётся и поглаживает большим пальцем его бок.

— Арс, скажи, у тебя много было друзей в школе?

Арсений хмурится, даже перестав вылизывать горлышко бутылки.

— Никого, Серёга в другой учился, — отвечает заторможенно.

— Это видно, — говорит Антон в ответ, и Арсений уже надувается с возмущённым вдохом как рыба-ёж. — Не подумай, не хочу обидеть, но у тебя нулевая социализация.

— Какие слова ты знаешь.

Антон цокает и глаза закатывает показательно.

— А ты вот знаешь, что такое «мид», «пушить» или «пик»?

— Пик — это острый конец холодного оружия! Или вершина горы! Или карточная масть! Или верхняя точка чего-либо! — накидывает Арсений, а потом присасывается к бутылке снова.

— Пик, Арсений, это набор из пяти персонажей, которые вы набрали перед игрой.

— Какой игрой?

— Перед раундом в «Доте».

— Боже, ты ещё и дотер.

— А ты задрот, и совсем не в играх, но ты от этого не нравишься меньше.

— Мой интеллект ещё при… погоди, я тебе что? — Арсений разворачивается и накреняет бутылку так, что из неё на дерево течёт ром. — Бля, да ты обсирал меня пару месяцев назад!

— Вот именно, пару месяцев назад. Не говори, что после мешка муки, конных прогулок, революции и спасения принцессы, падающей с башни, ты так же меня ненавидишь, — отмахивается Антон с улыбкой.

— Ну мешок муки, конечно, особенно весом, — хмыкает Арсений и откидывается спиной на стенку.

Какая-то сонная мошка, застрявшая между досками корабля, истерично бьётся в иллюминатор, где сияет луна, волны рябью посеребрив. Арсений, наверное, отдает ей последние крохи своего недовольства.

— Я хочу быть тебе другом, — говорит Антон, и это пробивает Арсеньевскую броню очень жестоко.

Не он заставляет дружить с собой, а Антон сам говорит открыто — и это столь же обезоруживающе, сколь странно. Он же не должен даже дышать рядом с такими, как Арсений — они с разных полюсов совершенно, и Антона бесит его занудство, и истеричность, и самолюбие местами запредельное.

— Но…

— Можно? — перебивает его Шастун, и у Арсения нет уже сил раздражаться: он только улыбается ему, глаза опустив.

— Можно, mon cher, — говорит Арсений в ответ, и от этого всего ему как-то слишком радостно — будто ему сказали, что вот, в следующей жизни всё будет отлично, и тебе больше не придётся никуда бежать.

— Бля, ты теперь постоянно будешь эту фигню говорить?

— Это не фигня, это язык целой нации и ещё чуть-чуть других наций.

Антон хочет быть ему другом; Арсений хочет, чтобы Антон повторил тот трюк с огнём и довёл его до конца. Но молчит и, вопреки внутренним протестам, старается не решать за других, что они действительно хотят, какими бы странными не были их желания.

И на тот день это победа.

А потом они всё же достигают Тортуги, возвращаясь к овцам; и находят «Часовщик» среди грязных и душных кабаков. На дворе вдруг оказывается конец октября, и в городе — День Мёртвых, и всё вокруг в разноцветных черепах, повсюду пьянство и табачным дымом затянуты все пустые пространства. Арсения сначала вводит в ступор повсеместный смех и гомон, гитарные отзвуки где-то вдали, а потом захватывает безудержный восторг. Здесь в смерти нет трагедии, здесь смерть — это повод думать, что над твоей головой всегда есть кто-то, кто может помочь, это праздник, на котором все пьют и чествуют Барона Субботу. И Арсений счастлив хоть раз не ощущать свои множественные смерти трагедией — здесь он умрёт, и всем будет весело.

И внутри «Часовщика» девушка-испанка разукрашена гримом под черепушку, улыбается им и проводит к столику сквозь гирлянды из бархатцев под низкими потолками, уткнувшись носом в которые, Антон чихает так, что едва не сносит цветастые подсвечники с полок и пару стульев.

Но несмотря на эти мелочи жизни, Арсений улыбается так, что ему сводит скулы, заказывает какой-то коктейль, и чтобы трубочка обязательно со шляпкой, и качается под незнакомую латину из колонок. Антон приносит шесть штук водок с перцем, традиционных на праздник, и Арсений понимает, что будет завтра заранее. Но отказываться не смеет — лучше не злить Матушку Бриджит.

— Бля, а здесь случайно нет трусов? — спрашивает он после коктейля, когда смелости ему уже хватает не стесняться говорить всякую чушь. — А то меня эта вечно мокрая тряпка заебала уже.

— Ну да, с Антоном на одной-то кровати спать, — говорит Эд с ухмылкой, проворачивая стакан с чистым коньяком.

— Да блин, не поэтому! — возмущается Арсений, а Антон тихо смеётся, а потом, чокнувшись с Эдом, закидывает в себя водку. — Мы в этих боях ваших морских как мокрые курицы.

— Крысы трюмные, — поддакивает Шастун, и Арсений благодарен ему за поддержку — хоть какую. — Да меня тоже заебало, по правде говоря, наконец, кто-то это сказал, а то мне стрёмно было. Я пойду спрошу, хошь?

— Хочу, — кивает Арсений и тянется за водкой. — Четыре штуки попроси.

Она пахнет так резко, что ноздри хотят зашиться и больше никогда не чувствовать запах; хотя в двадцать первом веке у него был шанс, но в двадцать первом веке Арсений водку не пил и вряд ли бы начал. Но Арсений всё равно решительно подносит её к губам, пока Антона нет, чтобы не ржал.

— Я сказал Егору, шо если найду соулмейта, засосу его и останусь, где придётся, — вдруг произносит Эд, и Арсений чуть не переворачивает стопку.

— Чё?

— Мы в девятнадцатом веке посрались с ним, короче, ну и я сказал, что кину его, если соула найду. Не его его, а путешествия эти уебанские.

Арсений пялится на него с выпученными глазами, поставив несчастную рюмку назад, руки перед собой складывает. Эда можно понять, в какой-то степени — у него за спиной полсотни жизней, и он устал. Арсений на третьей-то устал, не говоря о десятке или нескольких.

— Но ты же любишь его.

— Люблю, куда я денусь. — Он губы поджимает устало. — Просто я заебался, Арсений. А если нету у меня соулмейта? А если этого пиздюка не существует? Если конец этого всего — просто ебливая реальная смерть?

Арсений вздыхает тяжело и всё-таки пьёт; но он не ожидает того, что наступает после. Глаза жгут слёзы, но это меньшее из бед — в его глотке пожар, а сопли начинают течь водопадом.

— Бля, тебя будто через жопу надули, — говорит Эд почти равнодушно.

Арсений кашляет ещё минуту прежде, чем восстанавливает дыхание и перестаёт сморкаться.

— У вас других манипуляций не бывает, походу. Знаешь что, — начинает было Арсений, но Антон возвращается и пихает ему пачку трусов из трёх штук. Арсений хочет понюхать запах свежего трикотажа, а не пота и пыли; но делать этого он, конечно, не будет. На глазах у всех.

— Mon cher, принеси водки без перца, а?

— Бля, я чё, проебал, как ты это пил? — Антон выглядит настолько расстроенным, что Арсению специально для него хочется выпить этот ужас ещё раз; но глотка дороже, ему ещё сосать у судьбы. — Ладно, ща приду, — вздыхает он так, словно минимум утонула Евразия, и уходит к бару.

Арсений разворачивается к Эду и говорит спешно, пока Антон не вернулся. Голову ведёт, но слова удивительно складываются в очередной какой-то пафос:

— Эд, ты выглядишь человеком, которому уже всё равно, умирать просто или умирать от Урании. Так что достань свой язык из места, где тебе Егор делает хорошо по-злобному, у кают тонкие стены, и поговори с ним нормально. Я понимаю, умирать тысячу раз в поисках соула не прикольно, но разница невелика, когда ты просто хочешь сдохнуть. А так ты хотя бы рядом с тем, кого любишь. Тем более, твой соул, вероятно, кто-то из нас с Антоном. И только попробуй меня щас засосать, я тебе уебу, а я пьяный, и я ведь правда уебу, — Арсений агрессивно дышит на него спиртом. — Мне вот эта вся хуйня нахуй не нужна. Поигрались с корабликами и хватит, я хочу в цивилизацию.

— Чё, про эту хуйню базарите? — Антон ставит какие-то цветастые шоты на стол и садится рядом, и Егор тоже — немного потерянный и отстранённый.

— Да. Все же просекли, что кто-то из нас кому-то родственная душа?

Егор кивает, глядя на Эда с такой печалью, что Арсений хочет залить в него водку с перцем — тогда его внимание переключится на что-то более острое и полыхающее.

— Только уговор, никаких пососушек, пока мы не окажемся хотя бы в совке, — говорит Арсений раздражённо. — Меня заебали уже эти отсталые эпохи. Я, конечно, говорил, что родился не в том веке, но не настолько не в том.

У него внутри необъяснимая злость и энергия после водки.

— Не злитесь, Ваше Сиятельство, — с усмешкой говорит Антон.

— Я сейчас на тебя так позлюсь, охуеешь.

Арсений реально готов рычать, как бешеная чихуа-хуа, если кто-то ещё примется его успокаивать.

— Чё послаще? — спрашивает он у Шастуна, и тот смеётся, а потом двигает к нему синий шот.

Но в его улыбке столько мягкости, почти любви к его этим выпадам, что всю злобу сдувает напрочь, и Арсений улыбается ответно уголком губ и делает вид, что уступил.

— Егор, пойдём на улицу, поговорим, — вдруг встревает Эд.

— Выглядит так, будто ты собрался его бить, — хмыкает Антон скорее шутливо, но потом напрягается, забавно брови выгнув. — Не собрался же?..

Эд мотает головой, а потом протягивает Егору свою ладонь. Они уходят, а Антон подсаживается ближе к Арсению, и они пьют. Много пьют, на самом деле, как и всегда. Арсению мир под алкоголем кажется совсем иным, в меньшей степени пугающим, а Антон — красивым. Красивым, и весёлым, и его беззаботность ощущается лишь умением привыкать, абстрагироваться, чувствовать больше хорошего, а не глупостью совсем. Арсений улыбается так, что у него болит челюсть, с его шуток, и с перепалок их несерьёзных. Антон учит его чему-то новому — быть проще — и вырезает своей улыбкой в памяти эти мысли. А в его глазах видится столько заботы, словно Арсений что-то значит — или начинает значить, и это перестаёт быть просто союзничеством для взаимной выгоды. Антон говорит ему что-то про «Доту», и Арсений, конечно, указывает, что это глупая игра — но потом слушает ещё пятнадцать минут о том, как Антон когда-то там не спушил какую-то башню. А Антон говорит, говорит — и улыбается до гусиных лапок у глаз.

Но ничего не идёт к серьёзным разговорам в этот раз — потому что Арсений слышит, как в баре ставят заставку «Дикого ангела», и не может сидеть на месте, пьяный настолько, что мир плавится, как часы на картинах Сальвадора Дали. Но сегодня можно — Барон Суббота был бы доволен, покровительствуя пьяницам и бандитам. Да и теперь каждый день можно — потому что нет ни будильников, ни мест, куда нельзя опоздать, ни какого-то толка вообще жить по часам — вопреки.

Арсений качается, удерживая едва в руке стакан с оставшимся хорошим ромом, а не той спиртной бурдой с корабля, под песню Натальи Орейро и чувствует, как его пальцы цепляет чужая тёплая ладонь, кольцами холодящая кожу. Антон Арсения кружит, а потом приобнимает за талию, спиной прижимая к груди; и если бы не опора, Попов бы давно обвалился мешком бескостным на пол, но мир всего лишь теряет равновесие и фокус. Зато сам Арсений приобретает какую-то вдохновляющую решимость, что они с Шастуном напополам делят.

У Арсения по предплечью течёт тепло, и камни светятся неестественно-ярко перед глазами; Арсений разворачивается и даёт себе слово не смотреть на губы. Но он смотрит в глаза, и это сразу становится поражением в несуществующей войне, в которой Арсений проигрывает и выигрывает сразу. Его пальцы блуждают у Антона в прядках волос, что убраны от лица забавным ёжиком банданой красной. Он водит под ней пальцами у кромки волос, и Антон прикрывает глаза — Арсений улыбается тому, насколько это невинное местечко для возбуждения.

Почему-то его больше не отталкивает то, что Антон — это Антон; как в моменте его не пугает, что в душевых на втором этаже они оказываются вместе, и потёртые, просоленные рубашки, и драные местами штаны — всё это оказывается кучей на полу у раковины. Всё, чего боится Арсений — это поцеловать его в порыве, не удержаться, и навсегда лишить их реальной возможности вернуться домой и там уже разойтись, как в море корабли.

Только как будто и расходиться уже не хочется, когда горячая вода льётся по плечам в полутёмной душевой, и когда чужие губы целуют его ключицы, а сам Антон, согнувшись в три погибели, бормочет между касаниями что-то про невозможность. Но Арсений верит — после титула графа, после колдовства, после того, как он перед Антоном душой и телом — нагой, прозрачный просто, — возможно всё. И никогда, никогда нельзя зарекаться.

Арсений руками гладит его шею, пока под кипятком почти возбуждается только сильнее, плечи едва царапает, губами тычется куда-то туда же, чтобы удержаться, чтобы губы не найти своими, и это почти сводит его с ума. Но сильнее потом Антон, чья ладонь ухает куда-то вниз и делает хорошо, заставляет лбом уткнуться в его щёку, шептать что-то нежное очень на всех языках, ему известных, сразу. А там уже и «mon cher» приобретает какую-то совершенно новую окраску, совсем далёкую от голого стёба.

Он никогда не был ни с одним человеком так откровенен; он никогда не целовал плечи, и ему не целовали тоже, и теперь это щемит какой-то робкой нежностью, далёким восторгом; чужая горячая кожа под пальцами ему надолго врежется в память, как и мутный взгляд, и негромкие стоны сквозь приоткрытые губы — Антон красивый, когда ему хорошо. И жмурится забавно.

Арсений по ощущениям сжимается до крохотной точки, почти исчезает будто, когда его накрывает оргазмом от касания к чувствительному местечку под членом, и тянет Антона за волосы на затылке; удовольствие растекается долгожданной горячей волной, и мышцы будто из струн превращаются во что-то мягкое и совсем не звучащее.

Антон целует его под челюстью и пропадает за запотевшим стеклом.

Они бредут потом, поймав Эда с Егором где-то по дороге держащимися за руки, к кладбищу, где разукрашенный народ так же веселится и подбрасывает даров Маме Бриджит. Все пьяны и счастливы, и Арсений, что вместе с оргазмом теряет половину опьянения, думает, что родись он в этом веке, он был бы, наверное, счастлив тоже. Просто он знает, как может быть, и всё это теряет вес — но эта безоглядная радость воодушевляет даже. Это огромный труд — жить в таком мире и не падать духом. Но, возможно, жить можно, где угодно, и духом всё равно падать в страхе перед будущим или перед настоящим.

Антон пропадает куда-то на время, а когда возвращается, выглядит таким же задумчивым, как в «Часовщике» в прошлой жизни, но мягким и спокойным; он приобнимает Арсения за бок, и тот голову укладывает к нему на плечо опять, потому что шея уже её не держит. Арсения клонит в сон, зато он напился вкусного алкоголя, получил такую нужную ему близость, и стоит в нормальных трусах — что ещё нужно для счастья?

На самом деле, много чего, но этого пока хватает для начала.

Антон смотрит куда-то вдаль за огоньки свеч, где розовеет море в зачатке солнца; Арсений смотрит на него и думает о том, что их встреча здесь не была ошибкой. Они учат друг друга многому, они учатся сами — он видит его совсем другим человеком, нежели тройкой веков вперёд. И теперь его хочется узнавать, найти ещё уголки и глубины, зарыться в его раны и радости — а потом можно и назад в будущее; уже другими людьми.

Арсений, стоя с ним поодаль от толпы, открывает часы, и хмурится — от сегодняшнего пребывания в баре не убавилось и часа, и сначала он пугается — вдруг они всё же натворили дел? Но потом секунда утекает куда-то в механизмы, и его отпускает, а Антон усмехается где-то над его головой.

— Хорошая женщина эта Мама Бриджит.

Арсений смотрит на него удивлённо, и Антон смеётся со своей этой внутренней язвой привычной.

— В мире, где работает колдовство, и духи иногда бывают на твоей стороне, — говорит он и показывает свои часы, где те же цифры знаменуют часы и минуты тоже с разницей в единицу — совсем близко.

— Я подумал, так будет быстрее. Мы же всё-таки союзники, нам надо держаться вместе.

Антон чуть лукавит — это слышно в его тоне, но Арсений признаёт его правду на этот раз. Они разворачиваются и уходят с кладбища, а потом и из города, оставляя Тортугу за спинами. Впереди ещё две недели плавания на странных берегах.

Их ждёт рассвет и, непременно, море.

***</p>

Арсений просыпается в груде из одеял: его жарит, и от этого нет спасения, кроме пробравшегося к телу холодка, когда что-то горячее, ранее батареей лежащее рядом, пропадает. Горло сковано жаждой, и он сипит что-то неразборчивое, на что только слышит в ответ совсем тихое и ласковое:

— Спи, я сейчас принесу воды.

Одеяло спускается чуть ниже, и плечи сразу обдаёт прохладой.

— Спасибо, mon cher, — шепчет Арсений в ответ и пропадает во сне снова.

Повезло ему, думает перед.

***</p>

Арсений просыпается в позднем часу от неясной тревоги. Где-то между рёбер копошится волнение щекоткой, и по телу будто бы течёт глухая слабость. Он садится на постели, спину скрючив, и тянется к Антону, но не успевает рукой коснуться его ноги, мелькающей меж складок одеяла. Что-то не даёт ему разбудить его, и Арсений хмурится — но желание ускользает куда-то в щели свистящих окон. Ночь неспокойная, ветреная, но этот свист идёт на убыль, и в каюте воцаряется тишина почти гробовая. Только Эд ёрзает за стеной, но и эти звуки вскоре становятся неважными.

— Арс, — слышит вдруг Арсений, и оглядывается дёргано, когда Антон тёплыми пальцами касается его запястья. — Ты чего, Арс?

Тот выглядит бодрым, словно проснулся давно, а не спал беспробудно пару мгновений назад. Арсений смотрит на него, и так отчаянно хочет остаться, но его тянет на палубу; он смотрит на дверь, пальцами цепляясь за чужое запястье. Но усталость добирается и до них. Чужая рука ускользает из пальцев, и без неё ужасно холодно, но времени нет — пора идти.

Арсений понятия не имеет, куда.

Тонкий голос зовёт его, просит выйти наружу, просит избавить его от одиночества, что в пучине морей сжирает молящего; Арсений идёт — как тут не идти. Эхо страждующее, почти кричащее, и у Арсения от него внутри всё судорогой и необъятной страстью, почти любовью, что разрывает грудину. Его не касается ни ветерка, когда он скрипит дверью, но его тут же дёргают назад, и необузданная, громадная злость охватывает его вмиг. Антона он против воли толкает со всей силы вглубь темноты комнаты и дверь за спиной захлопывает.

Внутри всё липкими лапами испуга охвачено, потому что единственное место, где он должен быть сейчас, это постель, что они с Антоном делят. Но ярость за попытки не дать ему найти любовь так велика, что Арсений чувствует стук в ушах. Перед глазами нечёткий мир, что взывает к его участию и просит делать шаг за шагом по замершему кораблю, и Арсений идёт, ведомый сердцем, что просит его поискать выход в воде.

Вокруг него ещё люди, но Арсений знает, что он такой единственный, и любовь суждена ему одному — и так должно быть. Позади он слышит чужие голоса; но через безразличие просачиваются едва только хорошо знакомые. Эд рявкает что-то про то, что его непременно нужно остановить, и гнев вспыхивает с новой силой. Он поворачивается к борту; голос поёт до того прекрасные песни, что у Арсения всё заходится восхищением и желанием слушать их всю оставшуюся жизнь. Ноги с лёгкостью шагают по дереву в заусенцах, царапают стопы, но Арсений продолжает идти.

Голову затягивает приятный туман, и уже не важен ни Антон, ни корабль, что встаёт в море намертво; лишь чудный голос и силуэт прекрасной девушки где-то вдалеке. А Арсений же даже не любит девушек — проскальзывает где-то в закромах извилин. Но эта девушка — самое прекрасное, что Арсений видел, и видели миры, раз такой красоты он не встречал ни в одном из времён. Он ступает на край борта, глядя в далёкие горы и на бесшумное, мёртвое море.

Мёртвые не рассказывают сказок.

Оттуда из пучин сверкают самые волшебные глаза на свете белом, и Арсений теряет дыхание и дар речи. Он улыбается безумцем и распахивает руки для объятий прекрасной девы, что забрала его сердце, что ждёт его там, одинокая и несчастная — и шагает в пустоту.

Его сердце сладостно сжимается в предвкушении, чтобы потом быть выбитым из груди.

Арсений падает лопатками на палубу и задыхается от секундной боли, а потом захлёбывается злобой. Антон давит его к полу своим телом и дёргает за руку, отпустив такелаж. Перстень с голубым камнем как влитой садится на палец и мучительной волной разжигает в теле пламя, что не сравнится ни с одним костром. Арсений кричит почти животно, не своим голосом орёт проклятья, выгнувшись до хруста от собственного страдания, пока Антон, удерживая его руки, шепчет извинения куда-то в его кудри.

Арсений хватает ночной воздух ртом, пока ловит звуки — первое, на что у него есть силы после этой пытки; на корабле начинается суета, а где-то вдалеке звучит пушечный залп — слишком далеко, чтобы быть их собственным.

— Арсений, — бормочет Антон. — Арсений, скажи мне хоть что-то, прошу тебя, золото, блять, Арс, — он отпускает его руки и щёки накрывает ладонями, и у Арсения всё сжимается от этой нежданной нежности.

— Золото? — переспрашивает он глупо.

Да какое он золото, он максимум — алюминий, что гнётся под обстоятельствами любого рода. Но Антон почему-то говорит — золото; и надо верить, потому что он же говорил никуда не идти.

После двух ночи не происходит вообще ничего хорошего — это ему говорили и до Антона.

Тот выдыхает так шумно, что ветру впору и появиться — корабль стоит на месте, а паруса висят мёртвым грузом. Арсений приподнимается на локти и оглядывается — Эд с Егором и боцманом бегают, как в зад укушеные роем пчёл, и Арсений оглядывается на Антона.

— Нет, блять, Ураний, — выдыхает тот, и его лицо грубеет сразу, стоит тревоге с него сойти.

Но губы Арсения трогает улыбка — переживал, получается.

— Хватит, блять, трепаться, вставайте, нахуй! — орёт Эд взбешенно, и Антон подскакивает тут же. Арсению руку тянет, и тот собирает все силы, чтобы подняться. — Арсений, смогёшь намутить ветер?! У нас хвост, а мы, бля, встали из-за сирен, нахуй, прибавь ходу!

Арсений пугается и оглядывается на Антона; он хватается за такелаж снова и бросает ему прежде, чем оттолкнуться от пола:

— У вас кольцо. Ебашьте, Ваше Сиятельство.

И в этом столько веры, что у Арсения в самом деле нет шанса не ебашить.

Шастун тащит с края смерти остальную команду, мастерски прыгая между верёвками, а Арсений встаёт, руки раскинув и пытается собрать в себе всё желание спасти этот кораблик, или хотя бы то, что после этого дня от него останется; его часы уже тикают, и оставшийся час не отсрочить больше никак — если бы не Мамочка Бриджит, он бы уже плавал с рыбами в обители Дейви Джонса и кровожадных русалок.

И плевать, что они с Антоном так и не поговорили о том, что было между ними двумя неделями ранее, и плевать, что тот назвал его золотом — у них ещё будет время; у них этого времени — несколько нецелых жизней.

А пока Арсения наконец начинает гнуть к земле собственное колдовство — его артерии разрывает небывалое могущество, и он смеётся, как безумец от невозможности происходящего. Будто бы он в каком-то диком сне под наркотиками, что ему в качестве прикола закинул в воду Антон, но собственная магия бьёт его по рукам за эти мысли — и правильно. Его невероятная фантазия даже под химией никогда бы не выдумала Антона — такого, каким он есть сейчас, и каким он никогда его не знал: заботливого, весёлого и, конечно, несусветного дурака, но всё-таки не кретина. Вдруг корабль озаряет электрическим светом, и Попову кажется, что он буром пробьёт все палубы корабля, но электричество руку обнимает вьюном и крепким ударом в небосвод собирает грозовые тучи. Ветер наконец поднимается, и команда будто просыпается ото сна, озираясь по сторонам, а Эд смеётся хрипло взахлёб и командует:

— Поднять паруса! Готовить пушки!

И только потом Арсений замечает корабль, что следует за ними по пятам и почти догоняет. И на корабле этом две сабли скрещенных, и суета, и они только прибавляют ходу, равняясь на них почти.

— Спасибо бы сказали, — фыркает Арсений и берётся за шпагу.

— А то тебя чуть русалки не сожрали, а они там наживаются на всём готовом? — со смешком спрашивает Антон, спрыгнувший с борта.

— А то меня чуть русалки не сожрали, а они там наживаются на всём готовом, — вторит ему Арсений с лихой улыбкой — шпага лязгает о футляр.

— На абордаж! — рявкает Эд, и Арсению колет пальцы от предвкушения бойни.

В принципе, эти его тоже будут хотя бы хотеть пырнуть, и совесть за ответные убийства грызть будет не так сильно — сегодня планка опустилась чуть ниже. Арсений начинает понимать, почему Эд сходит с ума, но его это волнует крайне мало, пока в крови плещется адреналин и глупое, почти детское желание отомстить за свою боль хоть как-то; хоть на ком-то, кто заслужил злобу.

Они с Антоном, стоит пиратам другого судна прыгнуть на их борт, сталкиваются спинами и держатся друг друга. Лязг шпаг и сабель стоит звенящий, и Арсений, спасибо Эду, наконец умеет держать холодное оружие в руках и даже им сражаться — он не был бы собой, если бы не высасывал крупицы знаний из этого невероятной степени ужаса.

Арсений отбивает удар какого-то грязного противного мужика, у которого за волосами не видно лица, и это, наверное, его проблема, но Антон вдруг валится на него со спины, а мимо, прямо в мачту, летит сгусток магии, который начинает проедать дерево словно термитным роем. И тогда Арсений понимает, что все его попытки спасти галеон были тщетны с самого начала, но теперь в душе играет обида за свои старания.

— Пиздец ты тушканчик, — ноет он, сталкивая с себя Антона, пока им к горлу не приставили лезвие.

— А ты шпротик.

— Хорошая попытка. — Арсений вскакивает на ноги и поступает совсем не по-пацански, но единственно верно — и бьёт врагу между ног. — Но тогда я должен был сказать тушёнканчик. Учись, пока я жив.

Они вновь жмутся друг к другу лопатками.

— А это сколько? Минут двадцать? Хороший курс получается, полезный, — отвечает Антон насмешливо.

— Начинать надо с малого, — но последнее Арсений довывает, потому что прямо над его головой пролетает огненный шар и чуть кусает его прядку волос.

И Арсений устаёт в мире магии играть по-человечески — у него на счету совсем мало, и если помирать, так с музыкой. Швырнув в сторону шпагу, он говорит, давая молниям пожирать руки:

— Поиграем, значит?

И Антон словно с цепи срывается следом — как будто бы если совесть Арсения дала добро, то точно можно. Он, сверкнув единственным оставшимся кольцом, вспыхивает буквально — его руки горят фиолетовым пламенем, и это как-то особенно зловеще выглядит, возбуждающе даже; у Арсения мурашки тяжёлые по коже бегут.

— Ты ж моя ведь… мочка, — кряхтит Арсений, отшвыривая от себя какого-то особенно агрессивного чмыря.

— А ты тот вечно треплющийся кот, — отвечает Антон, кастуя снаряды в ладонях. — И чсв до небес.

— Спасибо за комплимент, Салем классный, — и ещё одно тело летит в сторону.

Но, глядя на то, как вокруг них собирается всё больше людей, а где-то и вовсе столетние скелеты бродят (ни к чему удивляться — Арсений так скоро и в инопланетян с планеты «зю» поверит), Арсений усмехается и решает поступить умнее — ведь где шторм, там и воронка. А где воронка, там и рундук. А всем им туда и надо.

— Прикрой меня! — кричит он Антону и хватает чужую шпагу с палубы, словно палочку растению приставляя.

Силы эти ему всё равно больше не будут нужны. И он под хлынувшим дождём стоит недвижимой скалой, пока молния несмелым потоком, но всё же рвётся наружу, собирая где-то в поднебесье грузные клубни туч, и ветер пускает у воды чуть поодаль одним движением — всё это, будто предсмертным подарком, даётся ему легко. И в награду чужой испуг, Арсений упивается им, как самый настоящий злодей, и голова затянута каким-то слепым безумством, жадной жестокостью — потому что никто на добро ему не ответит добром; не здесь.

Но наслаждается своим триумфом он всего жалкую минуту, а потом вспышка боли разбивается о его грудь и начинает стремительно разрастаться внутри, выжирать кости с голодом. Взгляд Антона потерянный, напуганный, и вот его испуг уже не значит ничего хорошего; и только потом Арсений понимает — эта боль есть его вина.

Антон даёт осечку, промахивается и попадает мимо врага, но в него всё равно; и, хоть Арсений давно не может назвать их врагами, всё равно губы дерёт улыбка. А потом его кашлем пробирает и по губам течёт чёрная кровь. Ноги подкашиваются, лишённые сил всячески — Антон ловит его плечи у земли, а его место занимает Егор, более способный в делах фехтовальных.

Дождь продолжает хлестать им по лицам, воронка утягивает корабль противника, а молнии на небесах сверкают гневом богов уже без участия Арсения. А потом с оглушительным грохотом с «Чёрной жемчужины» валится мачта, и их всех почти переворачивает, но Антон успевает затащить его под лестницу к капитанскому мостику. Но галеон — сильный, галеон выдерживает и этот удар, но, наверное, тоже последний. Если бы Арсения попросили описать хаос, он бы описал это место.

Грудь горит болью, а потом и живот, и ноги — всё тело сводит тисками чёрной магии, и Арсений тихо скулит, чёрные зубы стиснув.

— Криворукий еблан, надо тебе, чтобы я помучался, — ноет он, и Антон усмехается невесело.

— Ты бы всё равно подох.

— А ты твердолобый придурок. Мог бы извиниться.

Антон смотрит на него, держа его голову на коленях, и тут, в полутьме лестницы, бой идёт где-то далеко и будто бы тише. Он усмехается и гладит его большим пальцем по переносице.

— Извинюсь, обязательно, — говорит Шастун с неясной эмоцией, и Арсений старается не падать духом, где попало. — Не отвяжешься от меня.

Хотя руки Антона, всё-таки, чуть больше, чем «где попало». В который уже раз тот наблюдает его смерть, и это как-то не весело, особенно когда неделями ранее ты целовал ту грудь, что сейчас разъедает чернющая горечь.

— Ну тогда увидимся, — говорит Арсений с улыбкой, ударив его кончиком пальца по носу в последнем слабом рывке.

— Увидимся, — отвечает тот.

Арсений хочет верить, что не отвяжется. По крайней мере, пока вся эта херня не закончится; да и происходит она вовсе не из-за него, и, по сути, её конец в их руках, потому что Арсений уверен глупо, что всё должно быть именно так. И от этого что-то тянет ещё сильнее. А может, это просто колдовство.

Так заканчивается четвёртая жизнь Арсения Попова.