Остановка в пустыне (2/2)

Арсений стоит на помостках, и никто не обращает на него совершенно никакого внимания; люди поглощены обсуждением последних новостей или жизней друг друга, горящих в остатках привычной действительности, а у Арсения ничего привычного за спиной уже нет. Он привык смотреть видео в «Тик-токе» перед сном, иметь возможность вызвать такси, чуть что, набрать матери, написать Тимуру, что он ложится спать и ключ — в косяке двери. Из привычного у него плохой алкоголь — это и в его времени было чуждо, но Арсений цепляется за остатки знакомого изо всех сил. Он не может начать читать ещё не написанные стихи, он не может заменить своей персоной Есенина или Мандельштама, которые стоят и поглядывают на его мнущуюся робко фигурку с некоторой насмешкой. Они здесь — и у него есть только он сам, потому что даже Пушкин, и тот уже не имеет никакой ценности за переменой мест слагаемых.

Он пытается что-то сказать, но его упрямо не хотят слушать, поглощённые своими делами; и тогда из Арсения вырывается что-то похожее на истерический всхлип, который вливается в общий настрой эпохи и от стен отражается эхом.

— Только пепел знает, что значит сгореть дотла! Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед<span class="footnote" id="fn_28388771_1"></span>…

Арсений надеется, что мир не сломается под его слабоволием, что ход событий не поменяется и не разломает его самого за то, что будет написано только шестьдесят лет спустя. Что никто не спросит и не запомнит, что такое уже говорилось в полутьме подвала, набитых бродячими собаками догорающей истории Российской империи. Но это имеет вес — люди замолкают и смотрят на него в ожидании продолжения, и Арсений в этой тишине почему-то спокоен и твёрд в своих словах, и своё место в истории этого мира обретает сразу же.

Внутри что-то ёкает от всеобщей заинтересованности в его персоне — он никогда не был центром внимания, но этот интерес внутри гладит его душу тёплой ладонью, потому что все его достижения хоть что-то, оказывается, могут значить; хотя бы крохотный процент.

— Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени, под скамьёй, куда угол проникнуть лучу не даст. И слежимся в обнимку с грязью, считая дни, в перегной, в осадок, в культурный пласт, — продолжает он читать сквозь зубы с какой-то огромной внутренней злобой, которая отзывается собственной неполноценностью.

Люди смотрят на него, звеня своими бокалами, пока Арсений находит в себе смелость больше не быть пассивным паразитом Урании и начать делать хоть что-нибудь. Не то чтобы ему это поможет найти того-не-знаю-кого, с кем его хочет свести судьба, но бездействие — главный враг хоть какого-то результата.

— …«Падаль!» выдохнет он, обхватив живот, но окажется дальше от нас, чем земля от птиц, потому что падаль — свобода от клеток, свобода от целого: апофеоз частиц, — сорвано заканчивает Арсений и слышит редкие аплодисменты.

Он кланяется в пол, а потом чёлку откидывает устало, и хочет уйти было со сцены, но тут громкий голос окликает его, и Арсений оборачивается.

— А ещё что-то можете? — звучит из темноты комнаты, а потом из тени на свет шаг делает фигура, в чертах которой узнаётся небритый, уставший Шастун в костюме-тройке.

Арсений не удивлён, но раздражение проходится по спине и, кажется, находит отражение на лице: но он выше беспочвенной нелюбви к дуракам, и лицо возвращает спокойное, безмятежное выражение. Он не знает, стоит ли показывать, что Арсений помнит его, как Эд сделал с ним — не на виду у всего заведения точно. Да и Попов этого не хотел — знать его, но раз приходится, то проще сделать вид, что они не знакомы, тем самым себя уберечь от лишних «искромётных» шуток, и посмотреть на Антона таким, каким его видят друзья — может, за этой неприятной гримасой есть что-то ещё. Арсений, тем не менее, расслабленно выдыхает, потому что потерянность зияет дырами во взгляде не только у него — Шастун выглядит сутулым и обнищавшим.

— Если вам есть, что мне предложить, господин, — громко отвечает Арсений, приосанившись и дёрнув себя за полы пиджака. — Времена нынче голодные.

Антон застывает в замешательстве, рот забавно приоткрыв, и Арсений слабо улыбается сквозь собственный голод и лёгкое опьянение. Ему удивительно всё ещё, что они умудряются тут скрывать это ото всех во времена строжайшего запрета на спиртное; и он продолжает получать по лицу за воровство, но этим всё будто ограничивается, потому что взаправду все понимают — времена не только голодные, но и безденежные.

— Да, — подбирается он; Арсений мельком скользит взглядом по хорошему, толковому костюму и новой шляпе. — Конечно, … господин.

— Что ж, — Арсений прокашливается в силу своего осипшего, простуженного голоса. — Я проснулся от крика чаек в Дублине.<span class="footnote" id="fn_28388771_2"></span> На рассвете их голоса звучали как души, которые так загублены, что не испытывают печали.

Арсений говорит громко, читает гордо под внимательными взглядами легенд поэзии чужие стихотворения, потому что у него, вопреки всем желаниям отдаться творческому, нет своих. У него есть тысяча обязательств и сотни фактов в голове, как, например, тот, что шапка Эда зовётся гоголем, но у Арсения нет стихов. За него постарались другие.

— …или — в полной окаменелости. Я был в городе, где, не сумев родиться, я еще мог бы, набравшись смелости, умереть, — Арсений ловит взгляд Антона потерянный и ищущий, и читает ему с призрачным намёком, если в этом вообще есть толк, — но не заблудиться, утверждает он. — …и начать монолог свой заново с чистой бесчеловечной ноты. — заканчивает, и аплодисменты в этот раз звучат громче, а на надменных лицах писак видятся полуулыбки, но Арсений спускается с помостков и решает, что на сегодня он достаточно вмешался во время, и теряется среди людей, которых стало заметно больше, падает на подол своего пальто, что на спинке стула висит далеко за их спинами.

Он усталый и голодный — Елизавета Ильинична дома смотрит на него с жалостью, а Арсений сам себя с трудом узнаёт в зеркале со впалыми скулами и сухой, серой кожей. Но за двумя бокалами шампанского все проблемы чуть мельче, чем они есть. Тусклый свет помещения загораживает чья-то высокая фигура, и Арсений сначала пугается, подняв голову. Антон смотрит на него выжидающе, усмешку держит на таком же утомлённом лице, и Арсений ведёт плечами, губы поджав — он умеет хоть в какой-то ситуации не фонить спесивостью, не кичиться отсутствующим превосходством?

— Вы быстро ушли, — говорит он, и Арсений отводит глаза, чтобы не было видно, как он натужно вздыхает. — Позвольте узнать, как вас звать?

— Арсений Сергеевич. — Арсений тянет ему ладонь, и Антон пожимает её запоздало.

— Антон Андреевич, — вторит ему Шастун и без лишних слов присаживается напротив.

Арсений хочет возмутиться, но душит злость на корню и вынуждает себя молчать — Эд потерялся среди людей, а Антон здесь не из бедных, и их союз мог бы пригодиться ему.

— Я вам обещал обмен, — говорит он честно, губы облизнув бестактно, и Арсений ведёт бровью неприязненно.

Наверное, тут так не принято, хотя, глядя на пьяные и обдолбанные рожи великих, уже перестаёшь быть уверенным хоть в чём-то.

— Обещали, — отвечает Арсений, и тут же перед его лицом на стол приземляется небольшой мешок, который пылит дерево.

Там мука, и Арсений выпрямляется — слюнки текут, сводят язык, когда он лезет ладонями к завязочкам мешка; но потом он вновь откидывается на спинку, возвращает на лицо равнодушие — потому что не бывает просто так, за два стиха.

— Неужели вот так, за два стихотворения, Антон Андреевич? Вы богатый человек, однако, — хмыкает Арсений и допивает мерзкое тёплое шампанское в кривом стакане.

— За два стихотворения нет, конечно, — жмёт плечами тот. — А вот если позволите проводить себя до дома, то всё может быть, — Антон улыбается хитро, как кот на сметану глядя, и Арсений смотрит на него сурово из-под ресниц.

Шастун, видимо, знает только слова «позвольте» и «Вы», которые хоть как-то могут звучать в этом чёрном, изнуряющем веке, и это даже смешит злорадно.

— Вы, видно, перепутали меня с прекрасной дамой, — усмехается Арсений и, подцепив пальто и шляпу пальцем, теряется среди людей в поисках выхода.

Антон всё равно нагонит — Арсению неясно, зачем ему это нужно, но отказываться от мешка муки он не планирует, особенно, если за ней стоит всего лишь прогулка; всё равно он собирался идти домой. Антон не выглядит насильником, скорее всего просто кидается на первого встречного в поисках родственной души; так, наверное, тоже делают, и это тоже путь. Арсений пока не знает, какой изберёт он сам, но сначала — поищет повторяющихся людей. Эд так сказал, что вы с твоей душой будете в одних местах и веках, и Арс склонен верить людям, что знают больше его, хотя гипотетически Арсений старше Эда на пятьдесят лет. Но тот уже матёрый, измученный искатель, у которого, вероятно, не всё от этого хорошо с головой. Искательство для него уже почти мучение, и это видно в его безумном, бездонном взгляде. Арсений хочет пожалеть его, не желая такой участи — но Эд может ему помочь, правда, он может дать ему то, что никто не в состоянии.

Но сейчас такое ещё может ему дать Антон со своей мукой, которую Арсений готов выменять на плохую компанию. Голод — самый хищный зверь на свете, и Арсений ведётся на него, как слабовольная жертва; и его не осудить даже.

— Арсений Сергеевич! — зовёт его Шастун, и Арсений, расправив ворот пальто, оборачивается. — Куда же вы?

— Ждал, что вы меня нагоните, Антон Андреевич. Но какой вам от этого толк?

Шастун цокает и закатывает глаза — Арсения это смешит.

— Вы всегда задаёте столько бесполезных вопросов? — раздражённо бормочет тот.

Что-то во времени остаётся прежним — Антон всё так же бесится с его поведения, которое на деле просто не попадает под определение нормального человека в двадцать первом веке. Нормальные люди не любят учиться, они тусят несколько раз в неделю, сидят на последних партах и страдают от безделья; Арсений никогда не попадал под эти глупые установки, хоть и он иногда прокрастинирует — но не так, чтобы пропустить все сроки сдачи долгов. Ему даже немного печально, что эпохи не меняют чужое восприятие — Антон продолжает быть таким же распиздяем, осуждающим тех, кто на него не похож. Арсений привык, но это всё же немного печально — с нуля у них не получится.

— Я люблю вопросы, и они не бесполезны, — отвечает Арсений честно. — Не каждый день кто-то незнакомый навязывается мне в спутники без видимой причины.

Антон озадаченно отводит взгляд, продолжая плестись за его спиной, а Арсений, проморгавшись, рассматривает канал Грибоедова, тусклый и немного пугающий в керосиновых фонарях. Вода почти безмолвно плещется о гранитные стены набережных, и Арсений глубоко вдыхает холодный ночной воздух. Зато никакого ковида, никаких масок и кодов. Только испанка какая-то, мелочи; Арсений усмехается, а потом Антон всё-таки нагоняет его.

— А просто так нельзя? — спрашивает он, и Арсений смеётся снова, искренне и задорно.

Почему-то его раздражение от вида Антона перестаёт так свирепствовать, когда он начинает замечать в нём какую-то почти детскую непосредственность, такую же растерянность, местами наивность и незнание. А ещё в Арсении злорадство пляшет, потому что его незнание забавляет и заставляет торжествующе потирать руки. Может, это всё от алкоголя, или нервная система просто решает себя поберечь в условиях навалившегося стресса, но Арсению всё смешно, и Шастун вообще одна из мелких его проблем.

— У всего есть мотив, — пожимает плечами Арсений, руки спрятав в карманы брюк.

— Вы пьяны, — продолжает напирать Антон; ещё пара глупых оправданий и Арсений начнёт подозревать, что его помнят ответно.

— Не слишком.

На самом деле порядочно — на пустой желудок даже два бокала очень много, а Арсений по жизни в принципе почти не пил, и этого достаточно, чтобы его увело.

— Просто дайте мне проводить вас, — сердито говорит Антон, и Арсений улыбается, сверкнув зубами.

— Хотите что-то у меня узнать?

— Даже если и так, будете молчать?

Они сворачивают на Невский, и становится чуть светлее, потому что фонарей тут больше и пространства. Арсений дышит жадно ночным воздухом, будто тот может накормить его пустое брюхо. Он с чувством голода смиряется так же, как с окружающими обстоятельствами, пускай ему скучно без телефона, без книг; даже мелкие брошюры Елизавета Ильинична выменяла на подобие пищи, и Арсений от нечего делать изучает оттиск своих часов, что напоминает ему карту звёздного неба, а всё это — ЕГЭ. Он выучил свой паспорт вдоль и поперёк, и теперь навыки безделья пригождаются ему тоже. Что бы ты не знал, тебе пригодится это рано или поздно — так говорил отец и оказался прав.

— Смотря какие вопросы вы мне зададите, Антон Андреевич.

— А какие могу?

— Пробуйте, — бросает ему Арсений, потому что в его голове всё тихо и пусто.

Его не задевает ни его компания, ни происходящее вокруг сейчас; силы стремительно покидают его тело и сил на мысли не остаётся — а они, порой, изнуряют больше, чем любой труд.

— Вы не местный? — спрашивает Антон, и Арсений качает головой.

— Нет, я из Омска, — говорит Арсений. — А вы?

— Я из Воронежа.

— Так и знал, — усмехается Попов.

Знал, в принципе, до всего этого — в Антоне замечается провинциал; но ещё сильнее в его дружке, Журавлёве.

— Откуда же? — фыркает Шастун ворчливо.

— Ваша бестактность. Нет, не подумайте, не все люди из провинций автоматически становятся колхозом, просто вы, очевидно, росли во дворах и курили за гаражами.

— А вы, очевидно, не из этого века, — бросает Антон, а потом рот открывает забавно, осенённый своей догадкой.

Значит, не помнит, раз так удивляется; навряд ли Шастун хорош в притворстве.

— Я спалился на колхозе, да? — Арсений поджимает губы. Над речью бы ещё поработать.

— На дворах, — усмехается Шастун довольно. — А что, колхозов ещё нет?

— Неа. Будут лет через десять, — хмыкает Арсений. — Только вы бы не распространялись об этом обо всём, Антон Андреевич. Нас таких тут не любят.

— Может прекратим это тупое «выканье»? Мы же в одной лодке, Арс, блять.

— Как вас понесло, Антон Андреевич. Я вам не друг, ладно? — а в голове эдовское «трое в лодке, нищета и собаки»; четверо, получается.

Они сворачивают на тихий, но очень настораживающий Литейный. Арсений теперь побаивается его после той попытки кражи, и держится подальше от домов; приятное пьяное веселье сменяется равнодушной усталостью, и улыбка сползает с его губ.

— Я рад, что вы рады тому факту, что я искатель, но это не то, что я бы стал рассказывать каждому встречному. Мне жить ещё двое суток, и, знаете, хотелось бы.

— Знаю, мне тоже двое, — кивает Антон.

— Я рад за вас. Я так и не понял, что вы хотели добиться этим разговором, но спасибо, что проводили, здесь в тёмное время суток неприятно ходить, — говорит Арсений, скривившись, и поворачивает в нужный ему колодец.

— Всё, чего я хотел добиться, я добился. Мы не друзья, но и не враги, Арсений. И я буду в «Бродячей собаке», если вдруг ты решишь перестать рычать на всех, кто хочет тебе помочь.

— Я в состоянии справиться сам.

— Поэтому ты похож на скелета и почти в обмороке валяешься, да?

— Отвали, — огрызается Арсений, но быстро приосанивается и лицо делает проще. — Извольте не лезть в мою жизнь, Антон Андреевич.

Былое раздражение возвращается со всем пониманием, откуда оно взялось; Антон, конечно, всё ещё Антон, в другом веке или обстоятельствах. И его вопиющая бестактность и глупость бьёт все рекорды, и это неискоренимо в нём. Он думает, что знает, кому как лучше, насмотревшись, небось, каких-нибудь голливудских фильмов, крайне далёких от реальности — но Арсений знает другую сторону. Полагаться можно только на себя, потому что никто перед тобой не будет в ответе больше; и нести ответственность.

— Как знаете, Арсений Сергеевич, — передразнивает Антон, а потом протягивает ему мешок с мукой.

Арсений бы гордо отказался, но это — еда всех жильцов холодной и сырой коммуналки, в которой ему довелось проснуться; а он привык возвращать чужое добро добром. Он кивает и, перехватив холщовую ткань, скрывается за решёткой двора — и чувствует спиной чужой взгляд на себе до тех пор, пока не скрывается в парадной.

***</p>

Наступает последний день первой жизни, и Арсению интересно. Эд всегда был нервным, как рассказывал ему Егор, которого Арсений, к сожалению, не встречает, как и самого Эда, что всегда бегал и пытался закрывать обязательства и гештальты, то ли перед другими, то ли перед самим собой. Но Арсению лишь интересно, как это будет, ощутит ли он смерть и как проснётся завтра — сердце так же запустится снова или просто не будет переставать биться? Сделается что-нибудь с часами и с его телом здесь? Будет ли его трясти лихорадкой почти похмельного пробуждения или жизнь ласково разбудит его, словно после длительного сна?

Арсений не знает ни одного ответа, но он почему-то воодушевлён, пока весь мир котом из того видео пытается спросить его: «Ты долбаёб? Тебе уебать? Ты конченый?». Арсений хохотал минут пятнадцать, когда увидел его крайне озадаченную мордочку и то, как упорно он задавал свои вопросы, ничему не удивляясь, но всё-таки проверяя собеседника на адекватность. Его бы самого тоже проверить. Не кота, Арсения, потому что ну практически никто не подходит к смерти с воодушевлением и желанием узнать, чё будет.

Может, его намотает на мельницу и выбросит из этого мира куда-то в стратосферу вообще серой соплёй. Интересно, как люди несли мемы сквозь года до того, как появились повсеместные камеры и фотоаппараты? Арсений готов стать прототипом, над которым потом будут шутить что-то вроде «когда не выполнил пятилетку за два дня». Хотя, по сути, мемов не было даже в детство Арсения — до пятого класса у него был кнопочный телефон с установленным на нём рингтоном «Секс бомб» и единственным развлечением, которое заключалось в смене цветов тем. Там даже «Змейки» не было, не говоря уже про блютус или камеру.

А тут, видимо, мемы из уст в уста. Кто знает, может Пушкин вплетал в «Онегина» миллион отсылок на местные шутки-прибаутки сто лет назад. Арсений бы хотел почитать это глазами современников — возможно «Мороз и солнце» это огромная аллегория на групповуху — а то сначала «друг прелестный», а потом «красавица проснись». Арсений кривится и отбрасывает эти мысли — не хватало ещё опошлять классику, образ которой своим светлым образом в их головы вбивала учительница литературы.

Арсений находит Елизавету Ильиничну на кухне — она с пустым кипятком доедает чуть подсохшую лепёшку из муки, которую принёс Арсений. Она робко протянула ему томик стихотворений Лермонтова, которым Арсений, изголодавшийся по культуре, по хоть какому-то делу, зачитывается весь день. Хочется, конечно, смотреть на котов в «ТикТоке», но вместо этого Арсений следит за ними в окно — те бродят бесцельно по дворам и прячут морды в холодных подвалах. Арсений бесцельно бродит по коммуналке, играет с Павлом Алексеевичем в города и прячет лицо в тонком пальто. Он сживается с не-своей, но всё-таки собственной жизнью, и думает, что Эд прав в своём разочаровании — за пару дней даже не успеваешь ничего узнать о себе, не говоря уже о том, чтобы в этом огромном мире найти другого человека.

Но Арсений ничего не может изменить, думая весь день про Антона, который так по-умному хотел попытаться быть друг другу союзниками, и решает попытаться — есть в этом здравое зерно. Даже удивительно, у Шастуна есть хоть и крохотный, но всё-таки мозг.

— Я не приду сегодня, — тихо говорит Арсений, присаживаясь на шаткую табуретку рядом. — И вообще, знаете, больше не приду.

Ему как будто бы стыдно, словно эта женщина, как его первый спутник в первой жизни, становится как первая учительница. Арсения его первая учительница не любила, кстати, по неясным ему причинам. Умных вообще не очень любят, почему-то; и богатых. И бедных, и даже если ты чуток перешёл черту выше нищего, худых и полных, и если у тебя кудрявые волосы или рыжие. Никого не любят — Арсению становится грустно, потому что нищие здесь все, да и умных не много, но хоть сколько-то; но все равны, и это главное. Богатых силком понижают до бедных, сгорают в кострище большевизма все, кто ему не подходит, но в этом времени есть некоторое принятие, потому что каждый человек ничего не стоит. Кроме Ленина.

Елизавета Ильинична поднимает на него впалые глаза с сетью морщин вокруг них и ладонью водит где-то в районе сердца. Она привыкшая, она переживёт это так же, как буйство режима вокруг неё. На её век выпало много плохого и совсем чуть-чуть хорошего, и Арсений, что знал её неделю (в её памяти это несколько лет — Арсений узнавал), надеется стать этим «чуть-чуть».

— Ну, раз пора, — выдыхает она с мягкой, бабушкиной улыбкой, полной скорби и печали — Арсений вздрагивает; так будет каждый раз.

А потом заправляет его кудри за ухо и ведёт большим пальцем по линии челюсти, безмолвно говоря — иди. Арсений кивает и, расправив лацканы пальто, шагает в длинный коридор, что скрипит половицами под подошвами, заглядывает к Павлу Алексеевичу и бросает до смешного глупое «свидимся», на что ему отвечают с таким же печальным, искусственным весельем:

— Я не вспомню.

— Неважно, — мотает головой Арсений. — Я вам расскажу.

***</p>

В «Бродячей собаке» все привычно пьяны и обдолбаны, мужчины в драповых костюмах собирают носами косяки, столы и стены, огромными глазами оглядываясь по сторонам. Безусловно, это место вдохновляет где-то до трёх часов ночи, пока заслуженные поэты читают свои стихотворения на помостках, а композиторы играют рождённое в пламени революции, а потом, после их отъезда, это всё превращается в привычный клубешник. Вернее, кабак, но на деле — клубешник; Арсений не был в клубах, но сложно не знать, что за жесть творится внутри — он всё-таки в Питере живёт, а тут и Рубинштейна, и Думская, и Литейный по мелочи.

«Вот ты уехала, и такое началось…», — говорила великая Пугачёва и, что-то подсказывает Арсению, что у Цветаевой и Ахматовой всё так же. История вообще есть спираль, в которой даже мелочи, несмотря на прогресс, повторяются снова и снова в разных временах. И Пугачёва, и Арсений тоже — значит, он почти примадонна.

Он находит Антона у барной стойки — тот вальяжно водит руками по помещению, болтая с какой-то дамой и золотистый виски перекатывая в стакане. Его лицо становится лишь насмешливее, когда они с Арсением пересекаются взглядами; девушка в каком-то жутком платье, напоминающем одну большую складку, спешит удалиться.

— Явился, — хмыкает Шастун. — Я рад, что ты решил подумать головой.

Арсений поджимает губы и смотрит на него зло исподлобья — он ненавидит, когда его держат за полоумного придурка.

— А у тебя с самооценкой нет проблем, да? — цедит Арсений в ответ, и Антон усмехается едко.

— А как же «Антон Андреевич, я, да я, да жопа не моя», — обезьянничает Шастун, и Арсений, руки на груди сложив, внутренне хочет взорваться на тысячу кусочков Попова, но внешне держит лицо — он не будет опускаться до уровня этого придурка и не даст ему тех эмоций, которых Антон ждёт.

— Долго выёбываться будешь? — фыркает Арсений, изогнувшись по-сучьи высокомерно.

— А ты?

— В жопе выросли цветы, — отвечает Арсений. — Если бы ты реально хотел иметь со мной какие-то дела, ты бы подумал, прежде чем выпендриваться. И подумал бы пораньше, у меня осталось… — Арсений аккуратно глядит на часы, спрятанные в дебрях пальто, — час. У меня остался час.

Антон выглядит так, будто ему на лопате ко рту поднесли говно и приказали есть; он раскидывает руками и глазами хлопает, а потом брови сдвигает так, что становится до смешного злым.

— Да я вообще два дня назад тебя поймал! И предложил, а ты, блять первый выёбываться начал между прочим! — отвечает Антон. — Мог бы нахуй, вчера прийти, а ты, блять, умного из себя строишь нахуй, заебал!

В воздухе висит будто недосказанное «как всегда», но Арсений не уточняет — у него чувство, что они оба понимают, о чём говорят, но никто на самом деле не признаётся в памяти (что, по Бродскому, время разносит в щепки). Арсений не хочет знать, что Антон помнит его тоже — проще было бы начать с чистого листа, непредвзято, но Шастун даже с этого листа умудряется начать как придурок, и Арсений отвечает ему тем же. Хотя доля правды в его словах есть — Арсений сам тянул время.

Но он никогда не начинает первый — видит бог.

— Блять, какой же ты бесючий тип, я в ахуе, — добавляет Антон, и Арсений задыхается от возмущения.

— Ты охренел в край?! Ты сам до меня докопался! А я должен тебе в объятия бежать, типа, господь, искатель, ура, я не сдохну тут один. Да я сдохну, блин, и ты сдохнешь, ЯМы сдохнем, короче! Вместе или поодиночке, дебил.

— Да сам ты дебил, блять! — огрызается Антон.

— Нахрена тебе тогда со мной «союзничать»? Ты меня даже не вспомнишь потом!

— А вот вдруг повезёт?!

— И в говно не развезёт, блин, — бухтит Арсений.

Он-то его помнит, и правда. Не то чтобы сильно хотелось — не от всего сердца. Видеть знакомые лица сквозь века приятнее, чем быть совсем одному, конечно, но Антон — это слишком; Арсений надеется где-нибудь ещё встретить Эда с Егором, хотя бы разок.

— Ты меня даже не знаешь, чё ты бесишься? — уже в искреннем непонимании спрашивает Антон.

Арсений усмехается — не знает, как же; жизнь его покарала памятью о самом беспросветно глупом и неприятном человеке в его жизни, после него самого (потому что всех его знаний не хватит — это минимум, как говорит отец); но который, почему-то, разбирается в механизме быстрее него и не выглядит забитым и испуганным, как Арсений, хотя первый в окно полез, когда всё это началось.

Арсений успокаивается, понимая, что, на деле, Антон пока не сделал ему ничего реально плохого, чтобы на него так взъедаться.

— Ты влезаешь в моё личное пространство, — фыркает Арсений. — И не предлагаешь, а настаиваешь и считаешь себя единственно правым.

Антон смотрит на него задумчиво и кивает уклончиво.

— Ну допустим. Но в этом же есть смысл, — тоскливо произносит Антон, бровки сдвинув домиком.

— Антон, меня воспитывали строгие и очень культурные родители, которые с детства учили меня вежливости и тактичности, и мне противно, когда человек лезет ко мне и пытается заставить меня думать, что я тупой. Даже если я реально тупой, потому что никто не идеален, — пожимает плечами Арсений, и Антон вдруг смеётся.

Отклоняется назад и, руки у лица сложив, хохочет искренне, и Арсений улыбается даже — тот становится сразу таким простым.

— Окей, допустим я не мировой гений, — говорит Антон. — Я обещаю постараться не быть таким жутким и нетактичным уродом, тогда у меня есть шансы вписаться в твоё доверие?

Арсения удивляет то, что Антон так легко принимает свою несовершенность и то, что он кого-то этой несовершенностью может раздражать — спокойно относится к своим неприятным качествам и просто принимает их к сведению и, может, старается что-то с ними сделать; Арсений бы хотел так уметь. Не разочаровываться в себе, не думать, что он непоправимо невозможный, а просто принимать это в себе и меняться.

— Вписаться в доверие? — прыскает Арсений. — Вряд ли. Но я не буду хотеть тебя уничтожить и, может, у нас что-то да получится в этой пугающей херне. Я правда не понимаю до сих пор, как мы можем друг другу помочь.

— Ну, мало ли, ты будешь каким-нибудь чуваком, который подделывает документы, а я преступником, — гордо заявляет Антон, и Арсений демонстративно глаза закатывает. — Всяко проще, чем в незнакомом времени шарить, где это можно намутить всё.

— Ну или например я буду богатым дворянином, а ты крепостным. Я не буду бить тебя розгами, — говорит Арсений ехидно, и Антон на него смотрит хмуро из-под бровей.

— Ну или например я буду на Великой Отечественной за наших, а ты за немцев, и я тебя не убью, — с гадкой улыбкой продолжает Антон, и Арсений легонько пихает его в плечо. — Эй, ты чё толкаешься? — куксится он, и Арсений смеётся.

— Потому что нехрен приписывать меня к нацистам.

— А ты не слишком острый на язык для интеллигента?

— А тебя ебёт? — Арсений чувствует себя тем котом; Антон мотает головой. — Ну вот и всё.

Арсений не уверен, что хочет идти под руку с ним весь свой десяток жизней, да и им не велено точно, потому что потом Антона забросит куда-то в другое время, и Арсений выдохнет. Но важно иметь приятелей — тех, кто, если что, поможет хотя бы какой-то мелочью. Иногда мелочь стоит тебе зачёта, и это Арсений знает. И раз этим приятелем должен быть Антон, значит, он будет им — Арсений готов поступиться некоторой частью своей неприязни ради того, чтобы пережить всю эту мясорубку.

А потом, может, в той жизни, где Арсений останется, его и не будет вовсе.

Вдруг они оба дёргаются от резкого шума — какое-то пьяное рыло собирает собой столик, пока другое его по этому столику возит за шиворот. Начинается потасовка, в которой Арсению суждено умереть — по позвоночнику бежит холодок, и он вздрагивает, глядя на две минуты в окошке. Страх забивается скулящим комком между рёбер, заползает туда, в отсутствие места, и скребёт по костям — Антон встряхивает его за плечи и заглядывает в глаза встревоженно, но чьё-то неосторожное движение выбивает у Арсения из рук часы; они исчезают между чужих ног и тел, и Арсений тут же бросается за ними, напуганный перспективой разбить или потерять их в первой же жизни. Он шарит между людьми, которые мутузят друг друга или пытаются, наоборот, убраться подальше в спешке, и на него с каждой секундой накатывает новая волна паники, каждая сильнее предыдущей.

Но вдруг среди гомона Арсений слышит своё имя и, обернувшись, видит Антона, со своим ростом возвышающегося над толпой с его часами, зажатыми в вытянутой руке; облегчение обрушивается на него глупой улыбкой. Но стоит Арсению сделать шаг в его сторону, как его оглушает вспышкой сильнейшей боли в области затылка. Глаза закатываются сами с единственной мыслью: так сдохнуть — это какой-то тупизм.

Так заканчивается вторая из жизней Арсения Попова.