Синтия Шмидт (2/2)
***
Брок Рамлоу когда-то был одним из тех шалопаев-сирот, что шляются по улицам в поисках лучшей доли, попутно таща все, что плохо лежит или не слишком хорошо приколочено. Чужая жизнь, сколько он помнит, мало стоила в его руках, зато своя — ярко горела, маяком освещая извилистый путь.
Выгрызать свое, даже если своим оно станет не сразу. Защищать близких, но всегда держать ухо востро, а палец на спусковом крючке. В этой дрянной жизни слишком быстро друзья становятся врагами (и наоборот, но почему-то намного реже).
Таких, отброшенных на обочину, ненужных миру и обществу, знает Брок, ждет с распростертыми объятиями государство, которому всегда нужно пушечное мясо. Войны во имя корпораций, прикрытые фиговым листком «внешняя безопасность», обеспечивают стране сотни тысяч рабочих мест и миллиарды кровавых денег, на которые очень легко покупается красивая жизнь в барбишной обертке.
Мясом Броку быть не понравилось на первом же контракте, и тогда командир оказался в санчасти со сломанной челюстью и пулей в колене. Такое ни одна медстраховка нормально не вылечит. Личное дело пополнилось характеристикой о нестабильном характере и неумении выполнять приказы. Неудивительно, что им заинтересовались.
Не только государству нужны отморозки.
Контракт с Гидрой оказался интереснее, прибыльнее и развязывал руки в критических ситуациях. Шанс сдохнуть в процессе — пятьдесят на пятьдесят, как и везде, впрочем. На моральную сторону Брок никогда не обращал внимания.
В скромном кабинете куратора (мелкая сошка, а не будущее начальство) Брок долго вчитывался в дюжину печатных листов, и что-то подсказывало, что с дьяволом сделка была бы проще написана. И страниц там было бы тоже поменьше.
— Мистер Рамлоу, — теряющий терпение куратор заерзал в кошмарно скрипящем кресле.
— Ага, — хрипло оскалился Брок, — секунду. Хочу внимательнее ознакомиться с пунктом про пенсию.
Будто бы до нее можно дожить.
Брок вытянул из кармана четвертак и издевательски подбросил в воздух.
***
Эрика (Синтия?) расправляет плечи, отворачиваясь от иллюминатора, и утыкается взглядом в расслабленного Роджерса.
Тот аккуратно тыкает пальцем в экран смартфона, то ли гуглит новости, то ли вводит коды ядерных ракет, чтобы разнести полпланеты. Черт разберет этих легендарных героев, что ломают устои вселенной одним своим паршивым воскрешением.
Впрочем, Синтия (Эрика?) тоже в какой-то мере воскресла.
Она со вздохом уговаривает себя набраться терпения. Столько лет ждала, будто забытая в морозилке индейка. Полчаса ничего не решат.
Когда вертолет начинает снижаться, ловит себя на том, что от нервов кусает губы. То ли чтобы не сказать лишнего, то ли чтобы не закричать от странного, кружащего голову, дикого восторга.
Мутная трясина ЩИТа, знает она, осталась позади. Все недомолвки, сочувственные взгляды и осторожные, будто по острой грани, вопросы наконец нашли свое логичное объяснение.
Ей не верили.
Держали на цепи, как опасную псину, что прошла обучение у кинолога, но того и гляди сорвется с поводка и повырывает глотки тем, кто посмел попытаться приручить.
Умные враги.
Но паршивые друзья.
А значит — забыть и выбросить.
Роджерс спрыгивает на землю сразу после приземления, подает руку, и Син — да, пожалуй, такая вариация имени ей нравится больше всего — вкладывает свою ладонь в его.
Чтобы почувствовать под ногами почву.
И мир становится прост.
От шума уши закладывает, волосы лезут в глаза, а пути назад не остается, и Син улыбается.
Она почти счастлива.
— Создание. — Скорее читает по губам, чем слышит, когда Сьюзен Скарбо, обычно степенная и отрешенная, в два шага оказывается рядом.
Мать обнимает ее крепко. Запах трав и терпких духов окружает, согревает лучше любого одеяла, защищает от любой непогоды, укрывает от всяких невзгод.
Син давно не восемь, но мать, близкая и родная, что-то едва слышно говорит, то ли молитву какую, то ли проклятия, вглядываясь ей в глаза.
И улыбается.