Часть 1 (2/2)

— Первое впечатление: я хочу жрать, спать и на море, — смеётся женщина, выпуская наконец Антона из мёртвой хватки и устремляя взгляд на Катю, сидящую в телефоне. — Во сколько тут заселение? — интересуется она уже у подруги.

— Часов в восемь по-моему, — пожимает плечами та, отрываясь от телефона. — Когда людей выселят, уберут номер, тогда и запустят.

— А сейчас сколько времени? — подаёт голос Васька, до этого играющая с каким-то камушком, который нашла по дороге.

— Семь-двадцать, — осведомляет её Шаст, чуть улыбнувшись. С детьми надо как-то поласковее. Наверное.

Спустя час с лишним на порог выходит женщина неприятной внешности, в тёмных очках, с чёрными растрёпанными волосами и резким голосом, и зовёт к себе Шастунов. Парень, переглянувшись с Майей, тяжело вздохнувшей, поплёлся за нею. Справившись наконец с затаскиванием чемодана на третий этаж, до этого решительно отказавшись от помощи матери, Антон идет за ней в самый конец коридора, в двадцатый номер. Ключ довольно обычный, чем-то напоминающий их ключ от квартиры, и к нему, за железное колечко, прикреплена карта с номером, названием отеля и адресом, отвечающая за подачу электричества. За ними в домашних тапочках шаркает женщина за пятьдесят, намереваясь дать свои наставления.

Мама поворачивает ключ и распахивает дверь из тёмного дерева, с интересом вглядываясь внутрь, а Шаст смотрит туда же через её плечо. Слева расположен деревянный шкафчик для одежды до потолка, а за ним стоит небольшой холодильник, меньше оригинальной морозилки. По этой же стене чуть дальше висит телевизор и зеркало, под которыми расположены два стула, напоминающие стулья в столовой, и столик. Слева также есть небольшая дверь, ведущая в санузел, а, если пройти чуть дальше, можно увидеть большую двуспальную кровать и две тумбочки по разным сторонам. Прямо из входной двери открывается вид на балкон, занимающий всю противоположную стену.

— Проходите-проходите, — слегка раздражённым голосом торопит их спутница и, протиснувшись наконец в комнату, начинает трещать без умолку. — Значит так, уборка проходит раз в пять дней, то есть за ваше проживание один раз, если захотите чаще, придётся заплатить, вон, на столике лежит бумажка, там всё прочитаете, — она указала кривым пальцем на столик под зеркалом. — Приборы не забирать, посуду не бить, перед вашим отъездом я всё проверю, и не дай Бог что-то не так будет. Тюль порвана, — внутри гуманитария-Антона что-то закипело, — прошлыми жильцами, я об этом знаю. Дверь балкона у нас открывается, когда ручка вверх, закрывается, когда ручка в сторону, уж извиняйте, сегодня пришлю к вам мастера.

На этой фразе она удалилась, оставив на душе едкую каплю дёгтя.

— Неприятная дама, — поделился с матерью Шаст. Та лишь кивнула в ответ.

Первым делом Антон опробовал пульты от телевизора и кондиционера, все выключатели и воду, надеясь найти хоть что-то, на что можно было бы пожаловаться этой даме, но, к сожалению, а может и к счастью, всё было в порядке. После этих манипуляций он плюхнулся на кровать в уличной одежде, на что получил раздражённый взгляд от матери, и блаженно прикрыл глаза. Наконец-то можно вытянуть все свои конечности и растянуться в полный рост.

Мама принялась раскладывать вещи, изредка кидая на лежащего парня усталые взгляды и продолжая свою работу. Антон может и чувствовал себя некомфортно, когда на него так смотрели, но не находил в себе сил даже просто подняться. Он старательно переваривал в голове мысль о том, что он на море. В этом живописном месте, от которого так и веет свободой и вдохновением. Надо же, он никогда не думал, что вообще может мыслить позитивно. В последнее время его жизнь вообще превратилась в чёрную непроглядную полосу, и, как бы Антон не старался, не мог он понять, правда ли это, али он себя накручивает.

Глядя в потолок и подложив руки под голову, он невольно ударился в воспоминание. Всё пошло по кривой в тот день, когда мама впервые увидела его порезы. Тогда парень испытал на себе все прелести панической атаки и истерики. После этого его везение кубарем катилось с горы, и, затормозив на неудачной попытке самоубийства, последствия которой до сих пор белеют шрамами на левой руке, продолжило свой путь. Теперь Шаст искал подвох во всех маминых действиях, скрывал эмоции ещё тщательнее и старался наверстать упущенное доверие. Мама настояла на отказе от селфхарама, видимо, не зная, что это не выход и легче от этого не станет. В тот день Шаст в очередной убедился в правдивости русской пословицы о том, что запоминается обычно только плохое. В тот день мама, видимо, решив не предпринимать третью попытку спокойно поговорить с сыном, стала на него кричать. Началось всё с того, что, мол, он испортил себе жизнь этими шрамами, которые с ним теперь навсегда, а она не собирается тратиться на дорогостоящие операции. Это ладно, это Антон пережил. Затем она высмеяла какую-то причину, по которой парень нанёс себе эти повреждения — для него это уже было жёлтым светом. А затем полился непрерывный поток слов, из которого Шаст ясно — на всю жизнь — запомнил одну фразу: ”Я не собираюсь потом за тебя ответственность нести, вот исполнится восемнадцать, тогда что хочешь делай, хоть с крыши прыгай”. Антон поймал её на слове. Её, его мать, человека, который когда-то говорил о том, что, если её сын покончит с собой, то она пойдёт за ним, ибо без него нет смысла жить. Парень понимал, что всё это сказано на эмоциях, но всё-таки придерживался мнения, что сказанное на эмоциях — самое искреннее. Он молча слушал её, и на лице его не дрогнул ни одним мускул, хотя последние струны души рвались с дикими визгом. С тех пор Антон начал курить электронки, надеясь хоть так восполнить пробелы в психике.

Как бы не хотелось вспоминать этот день, парень невольно прокручивал его в голове всякий раз, когда оставался наедине с мыслями. Антон хотел забыть его, выкинуть из памяти, но одно он знал точно — вернись он в тот день, то поступил бы точно так же, разве что чуть сильнее надавил на лезвие, проводя по венам.

Мама наконец закончила разбирать вещи и улеглась на кровать справа от парня в той же одежде, забив на гигиену. Она ласково смотрела на сына, исследуя черты его лица и навсегда закладывая их в закуток памяти. А Шаст чувствовал этот взгляд и мечтал раствориться, сгореть, исчезнуть, лишь бы на него не смотрели... вообще.

— Ты первая в душ пойдёшь? — наконец выдавил из себя Антон, тяжело сглотнув, когда, повернув голову, столкнулся взглядом с матерью.

— Да, если можно, — удручённо улыбнулась та, и парень кивнул, просто потому что по-другому и быть не могло. Она заслужила. Она заслужила большего и лучшего, чем Шаст. Сдался он ей со своими проблемами, поскорее бы восемнадцать...

— Мы потом на море пойдём? — попытался как-то разбавить диалог парень, желая раз и навсегда убить неловкость, витающую между ними.

— Ну нет, Антош, сначала отдохнём, поспим, и потом пойдём.

— Хорошо, — искусно улыбнулся подросток и вновь уставился в потолок.

Жаль, но в тот день на море они так и не пошли. Когда Антон вышел из душевой кабинки, которую он, кстати, не оценил, ибо там был только душ, да и тот не грелся, мама спала крепким сном. Так до вечера они провели время — Майя спала, а парень читал истории в интернете или смотрел какие-то передачи, думая о своём. Ближе к вечеру и он завалился спать, зарекаясь себе завтра подняться раньше матери и сделать ей кофе в постель. С сахарозаменителем и безлактозным молоком.