10 (2/2)

И стоит сообщить об этом Кэйе. Хотя на кой чёрт ему это? Можно же просто собрать свои невеликие пожитки и уехать. Сначала заехать домой, заскочить к Розарии, а после уже и улететь. Покурить и решить, куда же именно ехать. Какие из городов и пляжей осквернить своим присутствием?

И когда же, если не прямо сейчас, столкнуться с Кэйей? Буквально столкнуться на выходе из его комнаты. У него удивлённый и самую малость раздражённый взгляд. Он прекрасно выглядит и приятно пахнет. Точнее его парфюм. Но Дилюку нравится первый вариант. Кэйа едва заметно кривит губы, а потом выдаёт:

— Отвези меня в город! — тоном неприемлющим возражений.

— А… ок, — только и может вымолвить Дилюк.

Курит, пока Кэйа ищет что-то в гостиной. Смотрит через окно, как он не спеша бродит по комнате, его движения легки и даже в какой-то степени изящны. И сожалеет о каждом своём долбанном слове, о каждом действии, о каждой минуте, что злился на него и избегал.

Всю дорогу не решается завести разговор об отъезде и только добравшись до Брюсвилля спрашивает:

— Куда именно тебе нужно?

— На следующем перекрестке, — не отлипая от окна, отвечает он.

Дилюк притормаживает, и Кэйа, не дожидаясь полной остановки, уже дёргает за ручку.

— Кэйа, — доносится ему вслед, — прости меня…

Хлопок двери.

Он выходит недалеко от винодельни, и Дилюк видит, что у кафе его встречает тот светловолосый парень, с которым он уже сталкивался раньше. Но сейчас это уже не его дело. Никогда им и не было. Теперь уже совершенно точно.

Он медленно подъезжает к винодельне и молится всем богам, чтобы не столкнуться с Лизой. Он и так достаточно разбит и вымотан, чтобы разговаривать с ней. Чтобы разговаривать с кем угодно.

Внутри тепло и немноголюдно. Лишь пара человек за столиком у камина. Устраивается у вновь пустующей стойки и ждёт. Эльзер появляется спустя пару минут и сразу расплывается в улыбке:

— Сэр Люк, с возвращением. А я уж боялся, что больше не пожалуете.

— Ну, я ненадолго, — приветственно кивает он в ответ. — Да и, наверное, последний раз.

— Что же так? Уезжаете?

Дилюк задумчиво смотрит на старика, и он, внезапно спохватившись, жестом просит подождать и снова скрывается в служебных помещениях. А когда возвращается, несёт деревянный ящик, на котором выжжены логотип винодельни, название вина и ещё какой-то знак.

— Вот же, — аккуратно ставит его перед Дилюком на стойку. — В прошлый раз запамятовал, да и не смекнул сразу. Видишь?

Эльзер указывает на клеймо с вензелями и буквой Р на каком-то подобии герба. Подмечает Дилюк и маркировку четырёхлетней давности, и печать с деревьями на сургуче, удерживающем алую ленту.

— Папенька ваш просил передать, когда вы появитесь.

Дилюк замирает, тупо глядя на ящик. Потом медленно поднимает взгляд на всё ещё улыбающегося винодела.

— Вряд ли для меня, — хрипло отвечает он. В горле вмиг пересохло, а внутри что-то сжалось.

— Да как же нет? Одно ж лицо у вас с мастером Крепусом. Он увлекался винами и вот это самое сам сделал.

Дилюк недоверчиво кивает.

«Передам Кэйе, наверняка ведь ему…» — думает он, отодвигая ящик в сторону.

— Дайте мне лучше пару бутылок молодого.

— Может попробуете наше Каберне? Оно не лёгкое, но вкус ммм, — Эльзер аж глаза прикрывает, пытаясь передать свои чувства.

— Хорошо, давайте его.

Винодел достаёт с полки-бочки две запылившихся бутылки, отработанным годами движением обтирает их и ставит в бумажный пакет. Дилюк молча расплачивается и встаёт, косясь на ящик. Его наличие вызывает у него очень странные чувства. Будто предчувствие чего-то…

— Ну, захаживайте, если будете рядом, сэр Люк. Рад был знакомству! — Эльзер тянется пожать руку, и Дилюк заторможенно делает то же.

Бутылки звякают, укладываясь на заднее сидение. А Дилюк с подозрением крутит в руках чёртов ящик. Ведь Кэйа должен был заходить сюда, почему же ему не отдал? Действительно ли отец просил передать именно ему? И не может ли там быть чего-то опаснее, чем просто вино? Да и плевать. Сейчас — плевать.

Ножом подцепляет крепления на крышке. Выходят плохо, но он никуда и не торопится. Через пятнадцать минут упорного ковыряния, занозы и порезанного пальца крышка, наконец, поддаётся и сдвигается вверх. Внутри на деревянной шерсти бутылка вина. Что ж, не то чтобы неожиданно. Красное. И, судя по этикетке, фруктовое. Довольно лёгкое.

И к чему весь этот пафос с ящиком? Дилюк собирает с колен выпавшую стружку, укладывая обратно, и собирается уже выйти и выбросить ненужную деревяшку, как замечает внутри ещё что-то. Снова разворошив шерсть, пока доставал со дна небольшой конверт, вздыхает и чистится по-новой. И он не уверен, что хочет знать что в нём. Он совершенно точно не хочет заглядывать, потому что грёбаное предчувствие просто орёт о том, что не стоит.

Но кто бы его слушал?

Дилюк,</p>

знаю, сейчас ты хочешь смять и выбросить этот листок, но</p>

если он всё-таки у тебя, значит</p>

у нас уже совершенно точно нет и не будет</p>

возможности поговорить, поэтому, пожалуйста,</p>

повремени со своим желанием.</p>

Знаю я и то, что абсолютно не в праве просить у тебя прощения</p>

даже сейчас.</p>

Я лишь хочу сказать, что всегда и не смотря ни на что</p>

любил тебя.</p>

И хотел, чтобы ты был жив и счастлив.</p>

И если с первым я справился,</p>

то со вторым явно облажался.</p>

И я сожалею.</p>

Теперь, прошу тебя,</p>

будь внимательнее и осторожнее,</p>

ведь я больше не смогу прикрыть твою спину.</p>

И моя последняя просьба,</p>

разумеется, если ты дашь мне на неё шанс,</p>

присмотри, пожалуйста, за Кэйей.</p>

Уверен, ты уже многое о нём успел узнать</p>

и вряд ли сможешь остаться равнодушным.</p>

Пальцы судорожно сминают бумагу. Шею сжимает, будто в тисках. Виски пульсируют болью.

Дилюк зажмуривается, упираясь лбом в руль. Как же хочется удариться о него посильнее, чтобы вышибить из головы всё это.

Как он? Как он смеет после всего?..

Закуривает. Перед глазами плывёт. Разумеется, от дыма. Заводит мотор и резко давит на газ, со скрежетом срываясь с места. Помнит, куда ехать. Помнит, куда потом идти.

Небрежно смахивает пыль с песком и садится. Откупоренная бутылка, звякнув о гранит, становится рядом. Прислоняется спиной и откидывает голову на надгробие. Сразу же холодит кожу. Зато вино греет. Не так хорошо, как виски, но всё же. Сигареты не греют, но глубокие вдохи, щедро сдобренные дымом, определённо успокаивают.

— Слишком поздно, — бормочет Дилюк, — отец…

Свинцовое небо слишком низко, слишком давит. Того и гляди разразится ливнем, а то и грозой. В голове непрерывной чередой мелькают кадры воспоминаний. То смутно позабытого детства. Того, что было до переезда. То яркого последнего выстрела, за которым последовал взрыв. То случайной не встречи даже, а вскользь замеченного перед офисом Варки Крепуса. Того, как Дилюк с Кэйей стреляли под мостом. Как он сам напоролся на арматуру, а его подобрал кто-то из Ордо. Крепус? Вполне возможно. Теперь ему уже об этом не узнать. Того, как отец оставил его у тётки и обещал вернуться, но так и не пришёл. Того, как его ранили, и он чуть не сдох. Если б не Розария… Того, как он убил Кэйю.

— Слишком поздно, — и не дожидаясь дождя, из уголков глаз уже текут первые капли.

Как бы он иногда не ворчал, но Альбедо умеет успокаивать. Хоть Кэйа и рассказал ему далеко не всё, но ему определённо стало лучше. И после, уже на пути домой, у него в голове до конца оформляется мысль, что всё сказанное было не от ненависти к нему самому и не от желания навредить, а от невысказанной и так долго копившейся боли. И судя по тому, что видел ежедневно сам Кэйа, у Дилюка и сейчас друзей фактически нет. Да и просто того, с кем бы он мог это разделить.

Конечно, услышать такое было гадко и травматично, ещё больнее было вспомнить своё прошлое. Но как бы он сам себя повёл, окажись в такой ситуации? Легко думать, что уж я-то поступил по совести, смолчал, смягчил… Но что было бы на самом деле? Прожив большую часть жизни в не самых позитивных условиях, вряд ли сможешь остаться добросердечным. Но даже так Дилюк не стал последней мразью. А злость свою выплеснул скорее на отца, а Кэйа оказался на пути и был забрызган ненамеренно.

Это успокаивает.

Успокаивает и горящий на втором этаже свет. Значит, вернулся уже. Наверное, даже приготовил что-то вкусное. И мысли эти заставляют уголки губ поползти вверх. Отпирая дверь, решает, что готов ответить на его извинения, но при условии, что они, наконец, поговорят.

Отбросив кеды, взбегает наверх, в кабинет отца. Уколом под рёбра врезается пустота и забытая включённой лампа. Со вздохом Кэйа падает в мягкое кресло перед столом. Уже довольно поздно. И он всё же ожидал, что Дилюк будет тут. Ждать его.

Отвлекается на моргающий диод ноутбука. Поднимает крышку, экран ярко вспыхивает ровными строчками авианаправлений. Вместе с ещё одним уколом — теперь уже выше, где-то в груди — он ощущает ещё и горечь на кончике языка. Она медленно ползёт к глотке, заставляя судорожно сглотнуть и ощутить, как она растекается по пищеводу в желудок.

Выходит, всё?