17 (2/2)

Огами подошла ближе к капитану и Сенджу, склонившихся над трупом Харуно. Ее тело, бледное, словно отлитое из воска, было создано, чтобы быть мёртвым. Неживая плавность недвижимых покровов заставляла следить за линиями его изгибов, лазурью расчерченных на металлическом столе. Розовые волосы девушки и вовсе являли собой отголоски жутких и завораживающих легенд о таинственных грациозных сиренах, разливающих свои колдовские голоса в ночи.

— … таким образом, судя по тем образцам на слизистой носовых пазух ,а также на тыльных сторонах ладоней, ее отравили пестицидом. — Цунаде, видимо,говорила уже какое-то время,но восприятие было слишком занято девичьими муками уязвленной гордости. — Очень похоже на фосфорганические соединения. Честно говоря, впервые сталкиваюсь с подобным.

— Пестицид? Этим насекомых травят? — нахмурился Хатаке, почесывая подбородок.

— Убийца — садовник? — сарказмировал Шисуи, вздернув бровь. Нужно отдать ему должное: лицо безмятежное, будто и не произошло ничего. Оскар в студию.

— Как правило, вещества такого типа используются в промышленных масштабах для обработки больших площадей. Эти образцы совпадают со следами, обнаруженными на посылке, — продолжила Цунаде. Чтобы получить эти результаты, она , по всей видимости, провела в лаборатории весь вчерашний день и всю ночь, и потому теперь придерживалась за стол, когда тело снова начинало вести от недосыпа. — Но на ней вещества гораздо меньше.

— Можно предположить,что ...

— ... Отрава была не на посылке, — перебила капитана Сумирэ, глазея в безмятежное красивое лицо мертвой девушки. — Харуно была уже заражена, прежде, чем получить ее и сама оставила следы на ней. Или убийца хочет, чтобы мы так думали,— добавила она, вспомнив слишком аккуратно вскрытую посылку в студии Яманака. Эстет перестраховывался на каждом шагу.

Сенджу кивнула, одаривая напряженным взглядом утренних гостей:

— Синдромы отравления химикатом вполне совпадают с внешним видом жертв на записях. Не понятно только, почему они не двигались. Возможно, доза яда была концентрированной,но к моменту вскрытия уже успела выветриться.

—Не совсем. Эти образцы все еще опасны.— отозвался позади Учиха, приковывая к себе внимание всех, кроме Огами. — Сарутоби Конохамару,тот что обнаружил труп на свалке, вчера вечером попал в больницу с сильным отравлением. Тошнота, рвота. Малец нашел больше,чем искал.

—Наша Сакура цветет и после смерти,— повторила патологоанатом чуть тише, нависая над трупом, совершенно сгорбившись от усталости.

Теперь было точно понятно: жертвы умирали в любом случае. Раньше или позже,не важно. Отравление ядом приканчивало их, если им удавалось сохранить остатки сил после препарирования в эфире. Эстет точно знал, какое вещество использовать, время и характер его действия, чтобы вовремя пригнать экипаж скорой и под прикрытием медработника похитить девушек. Но одно оставалось неизвестным: как именно происходило заражение?

***</p>

К выходу из морга Сумирэ буквально летела. Стремительно рассекая длинный светлый коридор, она сокрушенно ощущала, что за пару часов, проведенных в компании полицейский, врача и трупов, запах хлора и влаги въелся в волосы и одежду. Вездесущая голубая плитка мозолила глаза своей невнятностью – куда не посмотри, повсюду этот образец бюрократической пустоты.

Позади послышался приближающийся стук подметок ботинок, и девушка с чисто кошачьей перманентной боязнью преследования, ускорила шаг, но тут же была схвачена за запястье. Ладонь большая, теплая, со слегка огрубевшей кожей на кончиках пальцев и совсем мягкой на холмах Венеры: Шисуи, это точно.

— Да что с вами сегодня? — лейтенант смотрел совсем серьезно, что совсем на него не было похоже, и что совершенно ему шло. Сквозь непробиваемое дружелюбие в нахмуренных низких бровях и плотно сжатых челюстях пробивалась чистая мужская воля и готовность молотить любую проблему голыми кулаками. Если бы не презрение к нему, Сумирэ бы, даже, залюбовалась этой привлекательной суровостью.

Консультант окинула Учиха быстрым взглядом, хорошенько, насколько могла, наполнив его неприязнью, мельком глянула на весьма заинтересовавшуюся происходящим медсестру за стойкой регистратуры – она перестала щербать чаем из старомодной кружки с золотой каймой – попыталась вырвать запястье из хватки лейтенанта, но тот держал крепко.

— Что-то я вас не пойму, Шисуи-сан. Определитесь, скрываетесь ли вы ото всех или разыгрываете сцены на людях, — отбарабанила Сумирэ, поджимая губы. — Не нужно меня трогать. Пустите.

— Если пущу, вы не сбежите и скажете, в чем дело, — уже спокойнее, но от того более значительно произнес Шисуи. Он никогда не смотрел прямо, вместо этого, будто наваливался всем своим взглядом, старался подмять всю тушу собеседника сразу, как бульдозер. Смотрел не пронзительно, не-как-Итачи.

Он медленно разжал ладонь, и уже свободная рука резким пируэтом отлетела назад, стукнувшись о бедро девушки. Тут же потрогав рдеющее теплотой место, Сумирэ отошла на полшага: на дистанции сохранять лицо всегда проще. В конце концов, можно просто успеть дать стрекача, чтобы пятки заблестели.

Но не сейчас. Сейчас хотелось влепить по физиономии лейтенанта, до последнего отыгрывающего искреннее непонимание.

— Вам нужны ответы? — вскинула бровями Огами, натягивая гримасу притворной учтивости,— Быть может, лучше тогда хватать за руки Итачи-сана? С его информированностью мне, увы, не тягаться. Где Карасу, а где я, верно?

Шисуи выпрямился, свел лопатки, раскинувшись в плечах метра на два, не меньше. Черные глаза смотрят настороженно, потусторонне колко, изучают провокацию.

Молчаливое принятие Учиха обескураживает, мгновенно вздернутый нерв вырывается изо рта задыхающимся смешком:

— Вижу, вы ни капли не удивлены. Вас вообще никого ничто не удивляет. Все знают всё, одна я, как идиотка, блуждаю в трех соснах. Как, должно быть, это забавно выглядит издалека!

— Выйдем, — отрезает Учиха, и быстрым шагом направляется к выходу, впуская в длинный давящий флуоресцентом коридор полоску пасмурного света с улицы вперемешку со свистом ветра. Поборов первое желание швырнуть ему в спину какой-нибудь офисной утварью, Огами упрямо поджимает губы, и, стараясь нисколько не уступать в твердости, хмурясь, ступает следом.

Лейтенант спешно, но без суматохи, сбегает со ступеней, идет вглубь территории больницы, петляя промеж мрачных стволов деревьев и плавающих планктоном пациентов, сладко припадающих к папиросам в трясущихся руках. Нарастающий ветер рьяно треплет ворот пальто, вздыбливает его полы, в попытке содрать с тела. Все эти люди, деревья, обнаженная мертвая Сакура, неистовствующая стужа, откровения капитана каруселью мелькают, клочками схлестываются в безумной кутерьме, жужжат назойливой мошкарой.

— Хватит! Куда вы меня ведете? — Сумирэ останавливается как вкопанная, посреди небольшого аскетичного садика, разбитого среди корпусов лечебницы. Этот скупой приют обителей больницы, скрашивающий их пребывание здесь на самом же деле ежесекундно возвещает о том, что это — отголосок нормального течения жизни, напоминает , что это другая, больничная, жизнь где они,вероятнее всего, скоро будут корчится в агонии, глядя из окон своих палат на эти самые примитивные скамейки, простенькие урны и цветы.

Шисуи останавливается чуть поодаль, оборачивается, когда консультант подходит ближе.

— Такие разговоры нельзя вести в морге, Сумирэ-сан.

— Посмотрите на меня, — Огами сама удивляется тому, сколь бесчувственным звучит ее собственный голос. Шисуи немедля разворачивается. Мужчина выглядит куда более расслабленно, но все также гнет колесом грудь, держа руки в карманах пальто. Сумирэ перехватывает его взгляд, пытаясь прочесть в этих черных плошках хотя бы намек на стыд, грусть, переживания, печаль, радость — хоть что-то, кроме этого непрошибаемой доброжелательности, точно намазанной поверх густой черной краской. — Ответьте мне, сейчас же, зачем я вашей семье? Почему вы так упорно старались свести меня с…, — она не договаривает, нет смысла произносить это имя, от гнетущей силы которого хочется орать во все горло.

Лейтенант не медлит с ответом:

— Он этого хотел.

Девушка захлопывает рот, слышит, как стукнулись друг о друга зубы. Не моргает, залипнув бездумным взором на лице Учиха. Получите, распишитесь: очередная дрянная посылочка, прямо вам, в перекошенную от удивления ряху.

— Зачем? — сорвавшийся от мороза и исступления голос хрипит, как сломанная колонка.

—Не знаю, —пожимает плечами Учиха, на что тут же получает очередной упрекающий взгляд. — Это правда. Итачи, — идиотское сердце каждый раз пропускает удар, стоит этому имени коснуться слуха, — он ведь не отчитывается передо мной. Я не знаю, что он задумал. Ему просто нужен был ваш контракт.

Из груди вырывается обреченный выдох: вскипевшее бешенство и бессилие давят изнутри. Сегодня одной бутылкой точно не отделаться. Голова ноет пожарной сиреной. Зажмурившись, Огами зарывается в растрёпанные волосы пальцами, в попытке собрать воедино распадающуюся ткань реальности, паутиной исчезающую в ладонях, стоит ее только тронуть. Никогда еще одиночество не было столь невыносимым и всепоглощающим.

Все эти люди тянут за собой, влезают в жизнь без приглашения, изрядно наследив в парадной. Топчутся всем скопом,галдят на разные наречия, тычут под нос своими уставами, требуют решений и выбора. Когда она успела во всем этом погрязнуть так, что головы не поднять, не оглядеться, не вздохнуть свежего, не провонявшего общественностью воздуха?

От поднявшегося гвалта хочется пуститься наутек, скрыться навсегда,наглухо заперев все двери. Пластмассовое колесо крутиться все быстрее, вторя бешеному галопу мышиных лапок, трещит волчком, но с места не пускает. Спереди все еще стоит дрянной лейтенант, вываливший тебе на голову добротный ушат гуано и теперь с интересом наблюдающий, как консультант его неумело прихлебывает. Позади: безхитростный и преданный,как дворняга, капитан, от простосердечия которого ноет в деснах. А здесь, повсюду, бесподобный негодяй, наблюдает, слышит и гнетет, думает, как бы снова выбить почву из-под ног принцессы, на потеху (или нет?) себе и своим братцам.

Огами шумно вдыхает воздух сквозь зубы. Брови хмурятся так, что почти соприкасаются на переносице.

— Не злитесь на меня. Я не заслужил этого, Сумирэ-сан. Это же не мой секрет, я не мог рассказать вам, — голос лейтенанта заставляет глаза раскрыться: стоит, все такой же собранный и удалой. Можно ли вообще злиться на него? Он же штурмует твое сознание добродушием двадцать четыре на семь. — Я не удивлен, что вы догадались обо всем. Ваша логика, — он поджимает губы, — выше всяких похвал. Итачи,— снова перебой,— надеялся, что так и будет.

Он ждет пару секунд, прежде чем продолжить, наблюдая, как стремительно расширяются глаза консультанта. Ах, вам вторая посылочка. Перекошенную ряху все еще при себе имеете?

— Мы должны работать втроем. Ваша смекалка, проницательность моего брата и … мое удостоверение лейтенанта полиции, — сдержанно усмехается Шисуи, — то что нужно, чтобы разгрести эту кучу.

Начинает потряхивать. Огами на морозе уже минут пятнадцать, пальто нараспашку, и замечает она это только сейчас, но трясет вряд ли именно от этого. Девушка ежится, складывая руки на груди в попытке согреться и, заодно, выцепить хотя бы пару минут на обдумывание этой полицейской вакханалии. Вот для чего было нужно это представление: чтобы переманить ее на сторону Учиха?

— Вы хотите, чтобы я вела расследование на стороне, без капитана? Постойте, — девушка в задумчивости, по привычке, прижимает указательный палец к губам, залипая взглядом куда-то на живот Учиха, — вы знаете, что капитан подозревает вас в чем-то и поэтому хотите отомстить?

От резкого хохота мужчины Сумирэ вздрагивает. К ее удивлению, вместо оправданий, Шисуи с упоением смеется, запрокидывая голову как от хорошей шутки. Консультант впервые видит смех лейтенанта, такой открытый и самозабвенный. По-другому, кажется, этот двухметровый арлекин и не смог бы смеяться, точно стараясь глотку надорвать.

— Я уверяю вас, Сумирэ-сан, — сквозь смешки выводит Учиха, кладя ладонь себе на грудь, — Я готов отдать ему все лавры, когда мы раскроем дело, — он успокаивается последней улыбкой, но глаза все еще горят, будто тлеющие угли. — Просто он — бюрократ. Мыслит слишком стандартно. Мы не по разные стороны баррикад. Пусть делает то, что должен: бумажки перебирает, чтобы нас не трогали. Каждый должен делать то, что умеет лучше всего. Так вы с нами, Сумирэ? Без вас нам не справиться.

Если первый Учиха мог втюхать тебе любую дрянь одним своим видом — глаза, скулы, шея, выточенные из чистой похоти — то этот Учиха стелил лучше, чем любой адвентист седьмого дня. Льет в уши медом, как заправский пасечник.

В словах лейтенанта действительно был смысл, во всяком случае, Сумирэ его сама там выискивала: хотела найти и находила. Эстет поразительно умен и ловить его надо его же методами: хитро и неожиданно. Кто еще на это способен, кроме такого искусного мозгоправа, как Итачи и неугомонного вояки как Шисуи? Какаши слишком любит свою работу, и потому, принципы ее для капитана непоколебимы. Тем более, ведь именно этого он и хотел: чтобы Огами продолжала якшаться с Учиха.

Эти воздушные лабиринты недоговорок и притворства завели так далеко, что правда и ложь, лево и право, свои и чужие смешались так крепко, что кажется, являлись сразу и тем и другим. Нареки себя кем угодно, суть одна — поймать подонка, четвертующего невинных.

И чего ей не сиделось у себя на кафедре? Никаких Учиха, никаких убийств, только бестолковые статьи и тупоголовые студенты. И еще: никаких Учиха. Никаких. Совсем. Чисто.

Девушка, обессилев, выдыхает, сильнее сжимая плечи, в попытке согреться. Ее решение было очевидно для всех еще до начало всех этих разговоров. Даже выбирать не нужно было. Красный дьяволенок с левого плеча уже вовсю с упоением горланил только что выдуманные песни с ангелом с правого, расплескивая игристый эль из пузатой пивной кружки. Вопрос был только в том, сколько гордости сумеет она сохранить, принимая предложения Учиха.

— Как я могу вам доверять, Шисуи-сан? Вам всем? — спустя минуты оживает Сумирэ, плавая взглядом по пустынной замерзшей местности лечебницы. Пропади оно все пропадом, скорее бы закончить с этим ритуалом нерешительности. И так все ясно. Она пойдет к Учиха в любом случае, даже если лейтенант в цвет скажет о том, что каждое слово его - ложь. Поплетется следом, но недовольная.

— Но ведь никто из нас ни разу не соврал вам.

Огами озадаченно подвисает: ведь правда, ни один из Учиха ей не лгал. Недоговаривать, не значит врать. Как они вообще это все провернули? Секунда размышлений и ответ всплывает сам собой: консультант додумывала все сама. Играла в детектива на ровном месте, теша самолюбие своей смекалкой. Бинго. Как там было? ”И сам обманываться рад”?

Шисуи понимая, что дело почти в шляпе, без промедлений бьет коронным:

— Завтра. Утром. Соберемся вместе и соединим все наработки, — удалая интонация пресекает споры на корню. Он снова весь зажегся, вспыхнул огнивом.Сопротивление бесполезно. Они оба это знают. — А сегодня вечером я заеду за вами в семь. Я хочу с вами поужинать.

«А жареных гвоздей не хочешь?» в опешившем мозгу переварились в приличное:

— Вы рехнулись?

— Можно и так сказать, — лейтенант совсем расслабился, вальяжно склонив голову набок, не переставая улыбаться. — Вы не обращаете на меня внимание с первого дня. Видит бог, я старался показать вам, что вы мне нравитесь как только мог. Но раз вам по душе плохие парни, вроде моего брата, — Сумирэ раскрыла рот, чтобы запротестовать, но реплика застряла в горле, споткнувшись о те самые ладони, большие и теплые, опустившиеся ей на плечи, — то значит, я буду плохим парнем, если это поможет мне провести хотя бы один вечер вдвоем с вами.

Наверняка, в толковом словаре напротив слова «подстилка» будет висеть фотография Огами Сумирэ. Серьезная мордашка, как раз между «падаль» и «помои».

Вздернуть бы нос, фыркнуть и уйти. Рассказать обо всем Хатаке. Порыскать еще неделю, собрать вещички и свалить в закат, на кафедру. Пусть Учиха лобызаются одни, забыть бы их, как страшный сон. И выкинуть из головы отвратительную, тошнотворную мысль о том, что консультант почти пищит от восторга.

Никогда ее жизнь не была столь наполненной смыслом и событиями, как теперь. Никогда вокруг нее не находилось сразу столько незаурядных людей. Собрать бы их всех в экстравагантный паноптикум и разглядывать под лупой, как занятных зверюшек. Никогда еще мужчина так открыто и честно не предъявлял ей себя и свои намерения, без юления и притворства «давайте узнаем друг друга поближе». А завтра случится Он. Случится, чтобы являть свой сумрачный лик, изумительно прикуривать сигарету, разить обсидиановым взором, заставляя наливаться внутренности кровью. Мрак.

— Все Учиха такие беспринципные эгоисты? — Огами старается сдержать улыбку, глядя в искрящиеся глаза Учиха. От тепла на плечах хочется мурлыкать.

Шисуи победоносно смеется,вскидывая головой, подходит ближе к девушке, закрывая собой от ветра и, мягко касаясь ее спины, направляет к выходу из лечебницы:

— Я бы назвал это целеустремленность.