Глава 2. Коробка из-под хлопьев, в которой бы хотелось обниматься с юностью (2/2)

— Ликс ничего не ест весь день. Он в соседней палате. Его тошнит, — Хёнджин сжал в руке картонную коробку, — все эти дни... он только хлопьями перекусывает. Всё другое сразу лезет обратно. У него почти зажил живот, но он... — солёная капелька сползла по щеке и полетела на белое одеяло, — всё равно не ест... И винит себя, — почти шёпотом хныкнул Хёнджин и слабо усмехнулся в пустоту, — вечно спрашивает, как ты.

— Чувство, будто я был в запое и меня переехали танком. Только вы ему не говорите, — на лице совсем-совсем незаметная добрая ухмылка.

— Пх, я так и передам.

⠀Они друг другу улыбнулись. Самыми печальными улыбками, которые только могли существовать. Токовый импульс прошёлся по венам Чана. ”Всё из-за меня, это всё из-за меня, дерьмо, терпеть не могу... если б я только увидел...” — думал он, корил себя за невнимательность, за слабость, за ничтожность. Но детям много не надо: дай им конфету и плюшевого мишку — они смиренные лапочки, стоит обозвать — зарежут пару собачек, утопят рыбку в раковине и задушат.

— Простите меня, ребят...

— Мы там чуть не померли, чувак, и ты тоже, так что молчи, главное, что всё обошлось.

— И мы почти убили.

— Хёнджин. Не начинай.

⠀У Хёнджина тремор рук и бессонница. И воротило от одного воспоминания о том, как он держал канцелярский резак у горла дышащего человека, и как мог прорезать глубже, и убить.

⠀А Бан Чану кололо сердце. У Бан Чана случился инфаркт. И у Бан Чана были его друзья. Его тошнило, его трясло, но они всё равно были. И Феликса тошнило, что бы он не ел. Хёнджин выкармливал его тарелками хлопьев.

⠀Ликс сидел на кровати и жмурил глаза. Пальцы отбивали чечётку по больничному одеялу. Такому же белому, но совсем не такому же тёплому, как в их с Хёнджином квартире.

— Ликси, надо поесть... Тут всего пара ложек, давай...

— Больно.

— Тебе так плохо? Что я могу сделать?

⠀Хёнджин отчаялся. У Хёнджина и самого пальцы дрожали. Он сжимал белую тарелку с молоком и плавающими в нём кукурузными хлопьями причудливой формы.

⠀А Феликс проклинал себя каждый день за жестокость и зверскую агрессию, выпущенную на всего лишь ребёнка, так похожего на него. ”Я обколол ему руку... какой ужас, нет-нет, как я мог так поступить? Это же больно, низко, плохо, нет...” — думал он, горблясь над тарелкой.

— Поешь, пожалуйста.

⠀Феликс кое-как собрал все свои силы и мысли в ком, затолкал его в горло и проглотил вместе с ложкой завтрака. Хёнджин погладил его по голове, чмокнул в шею и притянул к себе.

— Давай последнюю...

— Джинни, не хочу.

— Ликси, если ты не будешь есть, ты тут и помрёшь. Ешь.

— Ненавижу тебя.

⠀”Джинни ведь тоже порезал там кого-то... ещё бы чуть-чуть... как же горло болит...”.

— Можешь на куски меня разорвать, но только после завтрака.

⠀Ликс сжал во рту ложку. Он опустил голову на чужое плечо и прикрыл веки. У него скручивало желудок. Холодный пот стекал по лбу. Его заботливо протирал Хёнджин. В палате слишком светло, ещё и свечение солнечного Феликса било по глазам. Хёнджин бы с большим удовольствием ослеп и отдал свои глаза этому мальчику, чем мучил его кукурузными хлопьями, от которых Ликс морщился и вяло падал в его руки, как ранний снег или лепестки цветущих яблоней. Феликс часто сомневался и гладил себя по животу. Его руки потянулись именно туда и застыли, когда желудок отозвался противным горьким хныком.

— Ты умница, Феликс, — хвалил и плакал, бедняжка-дворняжка.

— ...

— Также ненавидишь меня? — Хёнджин слабо заблестел, нет, это всё лучи с окна.

— ...

— И почему именно эти хлопья?

— Они вкусные.

⠀Ликс вяло развернулся и лёг на кровать, воняющую спиртом и таблетками, и утянул Хёнджина за собой. Он обнял его со всей той лаской, что таилась в светлом сердце, и уткнулся носом в русые мерцающие волосы. Ему не было вкусно. И Хёнджин это понимал.

— Как твой живот?

— А твоя голова? — Ликс тихо-тихо хрипел, будто в глотке трепыхались воробьи и синицы

— Соображает, — соврал Хёнджин, не покраснев, а ярче замерцав белыми зайчиками.

— А Бан Чан?

— Очнулся, с ним всё хорошо.

— Я так рад... — правда рад, веснушки заплясали, выдали.

— Ты такое солнце, Ликси.

⠀Хёнджин, любуясь, оставил нежный поцелуй под чужой футболкой на ключицах и заглянул в глаза Феликса. В тёмные, блестящие глаза. Они ему улыбались.

— Мне нравятся твои веснушки.

— А мне твои волосы, — Ликс дотянулся пальцем до шелковистой русой чёлки и накрутил тонкую прядку на своей почти безжизненный мизинец, — мягкие, как и ты.

⠀Хёнджин смотрел и молился всем богам и дьяволам, чтобы у Феликса всё было хорошо, чтобы у всех его друзей всё было хорошо. Но если молитва дарует покой, то он точно делал это неправильно. Ему было тревожно, страшно, гадко и шею тянуло. Словно сама совесть оттягивала Хёнджина от Феликса, говоря ”ты его погубишь!”.

— Ликси, — одеяло в руках Хвана помялось и завопило о помощи.

— М? — Феликс заткнул его, охватывая ладонь друга.

— Тебе... м... ты злишься на меня?

— Что? Из-за чего мне на тебя злится?

— Я... не знаю.

⠀Хёнджин поднялся и встал около кровати. В больницах всегда слишком бело. И смердит йодом, водкой и болью. Где-то рядом задыхался Бан Чан с кучей проводков и игл в руке. А в палате напротив лежал Феликс.

⠀Хёнджину думалось, что если б на него сейчас села божья коровка, он бы растаял и рассыпался на пыль.

— Мне кажется, что я делаю тебе плохо, — увядая сердцем, проговорил он в потолок и зацвёл вновь, глядя на Феликса.

— То, что ты пихаешь в меня эту гадость — просто ужасно.

⠀Видимо скопление солнечного света, сожалений и сомнений сильно обиделось. Оно сверлило потухшим взором тарелку с каплями молока, сжигало Хёнджина и моргало, высекая искорки комет из-под космических ресниц.

— Хах, значит всё хорошо?

⠀Хёнджин протянул Феликсу сжатый кулак. Ликс вяло накрыл его своими бледными пальцами с лёгким хлопком:

— Всё хорошо, вуф-вуф.

***</p>

— Почему не спишь? — подкрался Феликс сзади.

⠀Хёнджин вздрогнул:

— Ты напугал меня...

— Прости.

⠀Ликс приластился к его груди и упрятался прохладным носом меж ключиц. Сигарета, зажатая губами Хёнджина полетела вниз с высоты седьмого этажа на пустую улицу, заваленную картоном, сухими листьями среди июня и кошачьей шерстью. Он зажёг новую и, зарывшись рукой в волосы цвета нефти, коснулся губами наэлектризованной макушки. Меланхоличный поцелуй остался на тёмных прядках запахом зубной пасты, дешёвого табака, острой лапши и молока с подсластителями.

— Я думал... может поиграть на гитаре?

— Ты давно её не доставал, — Ликс крепче обнял чужую спину, очертив её лёгкой царапинкой, — с... мая, кажется.

— Думаешь, не стоит и дальше?

— Н-нет, ты красиво играешь. Хочу послушать.

⠀Хёнджин усмехнулся чёрно-синему небу и стряхнул окурок о перила лестницы, выходящей с балкона и доходящей до космаса, в котором нет места пеплу. Ветер стал сильнее. Шёпот Феликса продрожал лишь два слова:

— Тут прохладно.

⠀И Хёнджин увёл его в спальню, закрыл все окна и укутал мальчика в одеяло. Хотелось бы запихать его в коробку, ютящуюся на полу, и обниматься, там, наверное, теплее. Но воспоминания, что она вытягивала из размокшего мозга, как за леску с алыми бусами, слишком болючие. А если б не хлопья, Феликс бы стал одной из тех бусин... ”Всё равно болит, чёртовы дети, грёбаный май,” — без слов фыркал Хёнджин. Он расселся на полу у кровати, охватил крохотную кисть руки Феликса, и трепетно исцеловал её:

— Ты мне нравишься, лисик-Ликси.

— Ты мне тоже нравишься, как летние дни, Джинни.

— ... И может быть я сыграю тебе.