Глава 21. Сандайме (2/2)
— Устранять его нужно, что ж ещё, — ответил Мангецу.
— Да, теперь это единственный вариант. — согласился Ао. — Во время переговоров он сказал, что Ягура предложил ему убежище на южных островах. Думаю, там его и нужно искать.
— Это слишком… размыто, — подметил Нобуо.
— Определённо, — буркнул Мангецу.
Но Мэй вдруг усмехнулась, и все обратили своё внимание на неё. Она грузно поднялась и ещё не успевшие отдохнуть от долгого путешествия ноги отдали лёгкой болью.
— Я… отойду ненадолго.
***</p>
Зажглись огни. Жёлтый свет плавно растёкся по всей комнате. Блеснуло находящееся прямо в стене стекло.
Мэй осмотрелась и поняла, что не одна. Рядом стояло несколько странных, будто бы перевёрнутых вертикально, кушеток, и к каждой из них был привязан ремнями человек. Казалось, что она попала в одно из отделений полевого госпиталя, в котором работала мама. Только перевернутое какое-то отделение. И стрёмное.
— Начинаем, — послышался громкий шипящий голос. Мэй зажмурилась.
«Куда я попала?..»
Загудели аппараты, и руку изнутри проняло лёгкой болью. В неё что-то вливали, как лекарство в госпиталях. Мэй поморщилась, постаралась взглянуть вниз, но ремень, привязывающий шею к твёрдой поверхности, впился в кожу.
Еле-еле она отвела взгляд в сторону и заметила, что к руке каждого человека на кушетке был привязан чёрный шнур. Пригляделась и поняла — всем поставлена капельница. Какая-то быстрая только, текущая.
«Это что?.. ко мне такая же?..»
Снова Мэй попыталась взглянуть вниз, но у неё ничего не вышло.
— Эй, — решила она шепнуть пареньку рядом, — слышишь?
Тот медленно повернул голову. На одном его глазу обнаружился синий фингал. Впалые щёки выдавали худобу. Волосы были какие-то блеклые, будто мёртвые, и лицо отдавало желтизной.
— Ты не знаешь, где это?..
Вопрос прервал истошный крик, и Мэй замерла. По телу волной пронёсся жуткий вопль отчаяния. Звук исходил откуда-то сзади… с противоположной от паренька стороны. Крик быстро перетёк в вой. Казалось, скоро горло разорвёт на части.
Мэй отвернулась, но сквозь страх пробился интерес. Спустя мгновение она увидела.
Лицо воющего зашлось в гримасе ужаса — такое лицо корчили больные, которых резали. Со слов мамы Мэй знала — им иногда было очень больно.
На руке красными полосками расширялись вроде обычно синие вены, кожа потемнела. Мышцы и кости плавились, и жар поднимался всё выше по телу. Проникал в плечо, медленно перетекал на грудь.
Она отвернулась от этой жути. А после осознала.
Это всё капельница. Она виновата. Прошибло ужасом. Мэй попыталась дёрнуть рукой, но ремни не давали и чуточку пошевелиться. На миг сложилось ощущение, что с каждой попыткой двигаться они давили лишь сильней.
«Выйди, выйди!» — всё думала она, не прекращая попытки избавиться от иглы. Пыталась толкаться и брыкаться, сделать хоть что-нибудь…
Вдруг поток прекратился.
— Чёрт! — послышался голос. И Мэй вдруг заметила взявшегося не пойми откуда лысого мужика. Он подбежал к мальчику, выдернул из его руки иглу и отошёл назад.
Схватился за голову, опустил взгляд и весь затрясся.
— Почему работаете не по протоколу? — послышался другой голос. Высокий, но жесткий. Будто бы натянутый.
Лысый мужик не двигался. До ушей донеслись стук мерных шагов и вскоре рядом с ним появился второй человек.
— Отвечайте, — сказал он.
Мэй кинула на него беглый взгляд, подмечая острые черты лица, длинные волосы и забавное ожерелье прямо на голове.
«Красивенькое…» — засмотрелась она на отдающие легкими бликами камушки.
— Но мы… так ведь быстрее будет, — оправдался лысый. — Мы убьём кучу времени, если будем подготавливать тела по одиночке.
— Вы убьёте. Но вы сделаете это.
— Но…
— Молчать! Ваш подход опасен. Чакра кеккей-генкай способна выйти из-под контроля и повредить все образцы разом.
Лысый стоял и не молвил больше ни слова. Мэй не поняла ничего из сказанного, но ясно осознавала, что его отчитывают.
«Как мамку на работе…»
— За нарушение порядка вы отстранитесь от работы и лишаетесь допуска. В случае разглашения тайны кому-либо вы будете наказаны по всей строгости. А теперь валите отсюда.
Лысый отошёл на пару шагов назад и чуть не споткнулся. Созерцать его удивленную рожу отчего-то было приятно, и Мэй через силу показала тому язык. Просто потому, что ей вдруг этого захотелось.
— Понял, — не заметил насмешки лысый. Он покинул помещение.
Как-то быстро успокоившись, Мэй спросила у второго:
— Эй, ты не знаешь, что это за место?
Мужчина глянул на неё и ответил:
— Знаю.
Он подошёл к ней и встал так, что стало полностью видно его лицо. Хитрющие узкие глаза с маленькими чёрными зрачками-точками, длинные волосы и такая же как и у всех тут желтоватая из-за света кожа… Снова Мэй засмотрелась на ожерелье на голове.
— Из этого места вы выйдете сильными.
Сандайме Мизукаге.
Мэй до сих пор виделось это лицо. Оно стало олицетворением всего того ужаса, пережитого в детстве, и в то же время оно предостерегало от чего-то такого, что могло сотворить монстра из неё самой. Это лицо стало для неё антипримером.
«Чёрт…» — подумала она.
Чем дальше приходилось заходить в борьбе, тем очевидней становился факт: Мэй сама походила на него всё больше и больше.
— Концентрация чакры крайне важна. Чем лучше вы контролируете свои силы, тем меньше тратите энергии в пустоту, — объяснял Сандайме Мизукаге.
Мэй любила эти занятия. Они проходили в комнатке с деревянным полом и серыми стенками. Это было так похоже на её прошлый дом, что на мгновения получалось вытравить из головы все вредные мысли.
— Сенсей, — обратился один из новых знакомых, имечко которого как-то забылось в общем потоке воспоминаний. — У меня выходит! Я чувствую!
«Опередил меня, гад!» — искренне негодовала Мэй.
Эти уроки были весёлыми. Порою даже походили на игру… Мэй не хватало чего-то такого в её прошлой жизни.
Во многом за свои навыки она обязана была именно детству в Южном убежище. Возможно, следовало поблагодарить и мать, и Сандайме за такой подарок, только вот как-то лицемерно всё это было.
Благодарности эти люди явно не заслуживали.
Мать её никогда особо не любила и, что бы Мэй ни делала, всегда относилась либо холодно, либо и вовсе грубо. А потом она продала собственную дочь за горстку хлеба при первой же возможности.
«Интересно, жива ли она ещё?..»
Руку словно медленно рвали на части, слышен был стук часов где-то в груди. Она знала: это бедное сердечко страдало вместе с ней и, казалось, тоже хотело сбежать из этого ада.
— Что с ней? — послышалось сквозь боль.
— Перенасыщение. Надо откачивать.
— Ну так откачивай!
Иглу быстро вытащили, кушетку перевернули и теперь она лежала и вдавившись в ремни с той силой, с которой могла, лишь терпела не проходившую боль.
Такого никогда ведь ещё не происходило…
По бокам мелькали огни коридорного освещения. То появлялись, то пропадали. Будто их целая бесконечность была. Сверху под этими огнями то желтели, то чернели лица её мучителей.
Они привезли её в какое-то темное помещение, и мерцание прекратилось. Стало спокойней и страшней одновременно, но после ей что-то вкололи и часы пролетели за мгновение. Ад продлился всего пару минут.
Когда она проснулась, тело не отзывалось. Только голова да шея, будто бы тяжкий груз, казалось, грозились провалиться куда-то внутрь подушки. Сандайме пришёл на утро. Постарался всё объяснить, и Мэй постаралась запомнить, но вся эта научная чепуха вылетела из головы за пару минут…
Ей было приятно, что хоть кто-то о ней позаботился.
Однако сейчас, вспоминая те события, она понимала, какими же отвратительными были тогда её чувства. Бедный восьмилетний ребёнок, заплутавший в понятиях того, кому доверять можно, а кому — нет, и расценивающий желание использовать за заботу — такой она тогда была, и вроде как этого не следовало стыдиться.
Ведь почти все дети такие. Глупенькие и доверчивые. Но даже в их маленьких головах частенько всплывали дельные мысли. Вот и Мэй после того случая начала своё преображение.
Жаль было, что ознаменовывал его поначалу один только страх.
Свет, точечно раскиданный по всей комнате, слепил спросонья.
Мэй смотрела вниз, прикрыв глаза, но вдруг фонарями загорелся пол и черноту пронзило насквозь. От изумления она вскочила и залезла на кушетку, подобрала к себе босые ноги и уложила их поближе к себе.
— Открой глаза, — резанул уши стальной голос из динамика.
Мэй вздрогнула, зажмурилась лишь сильней, прижала руки к телу и свернулась в комочек. Казалось, если она будет маленькой, боль обойдёт стороной.
— Зенки открой, кому говорю, — настаивал всё тот же голос.
Но она не слушалась. После того случая… после того, как она почти не взорвалась…
«Ещё бы чуть чуть, и…» — стоял в голове голос дяди-врача.
Не хотелось больше… не хотелось ещё раз через это проходить.
— Мэй, — послышался уже другой голос. — Тебе нужно открыть глаза. Это всего лишь осмотр. Нам нужно знать, как организм отреагирует на чакру после лечения.
Дядя Мизукаге сквозь динамик звучал как-то совсем не так. Его высокий и натянутый голос будто бы становился ниже и начинал хрипеть, словно надрываясь.
«Нет, нет!..»
— Мэй, — вновь сказал Дядя Мизукаге. Но он был близко в этот раз. Где-то совсем рядом. Мэй чуть приоткрыла глаза, выгнулась на кушетке, чтобы видеть место, где располагался вход.
Тот стоял, прислонившись к проёму и сложив руки на груди. На его лице виднелась легкая улыбка и, заметив на себе взгляд Мэй, он рукой подозвал её к себе. Она медленно слезла с кушетки на холодный пол, всё ещё щурясь, подошла в нему.
— Мэй, — дядя Мизукаге присел на корточки. — Чего ты хочешь?
— Я?.. — задумалась Мэй.
Её редко об этом спрашивали. Даже мама таких вопросов ей не задавала… всегда казалось, что взрослые знают лучше, и Мэй и не задумывалась о том, чтобы им перечить. Однако сейчас…
— Я хочу домой, — сказала она от всего сердца.
— Ты попадешь, — заверил дядя Мизукаге. — Когда всё закончится, ты станешь очень сильной и отправишься домой.
Мэй кивнула несколько раз. Отчего-то она верила.
— Но сейчас тебе придётся потерпеть. Это просто осмотр. И если всё хорошо, больше инъекций не будет.
— Правда?! — воскликнула Мэй.
Дядя Мизукаге добродушно посмеялся.
— Правда-правда.
С тех пор Мизукаге стал общаться с ней лично ещё чаще. Долгое время Мэй удивляло такое отношение, но, в конце концов, когда она осознала, что именно он стоял за всем происходящим в Южном убежище адом, всё прояснилось.
Сандайме всего лишь доводил свой эксперимент до конца. Инъекции дали результат, вот он и стал лично тренировать её. Хотел получить максимальный результат, не размениваяcь материалом попусту, и всё его желание поддерживать обуславливалось лишь этим.
Он никогда не ценил ни Мэй, ни остальных как детей, никогда не заботился о них, как о близких, и всё его благосклонное отношение навеяно было лишь желанием получить в свои руки инструмент.
«Сандайме… Орочимару…» — всё размышляла Мэй.
Она не могла не сравнивать их. Как-то так получилось, что даже повадки у этих двух моментами были схожи. И внешность тоже. Какое-то похожее ощущение она оставляла.
Однако в то же время они сильно друг от друга отличались. Сандайме оправдывал эксперименты желанием защитить страну. Орочимару же открыто обличал такой мотив. Он не оправдывался вовсе. Был свободнее, ощущался каким-то живым и животным одновременно…
«Но… — снова вспомнилось ей. — Страдал ли Сандайме из-за этого?.. Страдал ли, как говорил Орочимару?»
— Эй, — вдруг сказал подошедший Мангецу, вырывая из мыслей. — Чё-т ты долго уже.
— Да, сейчас вернусь, — бросила Мэй через плечо.
— Всё хорошо?..
— Конечно, — соврала она. — Я знаю, где искать Орочимару. Просто думаю, как бы об этом рассказать.
— Те точно не нужна помощь? — будто бы не поверил Мангецу.
Он начинал раздражать. Навязчивость никогда ей не нравилась.
«Хотя… а кому она нравится?..»
— Нет.
— Ну-у, тогда лады. Через десять минут продолжаем путь. Так что давай, возвращайся, — сказал он и ушёл обратно.
Мэй хмыкнула.
«Южное убежище… не думала я, что когда-нибудь мне вновь придётся там побывать».