Глава 27. Двери Травы (2/2)

Сердце защемило тоской, желудок скрутило узлом, и Риту стошнило. Она уже блевала сегодня, когда вернулась домой к полуночи: ринулась на балкон и рассталась с бутылкой дешёвого свекольно-красного портвейна, полученного в виде оплаты в прокуренном подвальном рок-баре, куда Рита пришла заливать горе и петь.

И она пела. Виртуозно, будто в последний раз играла рвущие душу композиции, доносившие до слуха видения палаточного лагеря, раскопа со степным слоном и сапфировые глаза самого прекрасного палеонтолога на свете.

Григорян, Цой, Гребенщиков, Высоцкий, Чиж, Шевчук. Все они устами Риты пели о разном и всё об одном ― о любви.

Сотрясаясь всем телом, чувствуя, как предательски дрожат колени, и колотится сердце, Рита опустилась на пол. Она уже сунула голову под воду, и мокрые волосы, неровно подстриженные студенткой-парикмахершей, которой надо было на ком-то тренироваться, липли к голове. Длинных кос у Риты больше не было.

Мелькнула мысль, а что скажет мама, когда вернётся с папой с дачи поутру и увидит дочь: мокрую, пьяную, пропахшую табаком и стриженную. И всё в один день.

И снова ― плевать. Мама, скорее всего, ничего не скажет, а папа принесёт огуречный рассол и будет выговаривать, что не пристало полковничьей дочке пить бурду по кабакам. А если так хочется выпить, пусть Рита скажет, он сам нальёт ей пятьдесят грамм пятизвёздочного коньяка.

От мысли о папе стало чуточку легче. Рита даже сумела выдавить кривую улыбку. Алексей Громов всегда умел поддержать любимую дочь. А Рита хотела быть любимой ещё для одного человека.

Перед внутренним взором предстал Евгений Лащенко ― саркастичный, уставший, ненавидящий в начале и страстный, нежный в конце летней геологической практики.

Рите было всего восемнадцать лет, а казалось, что она прожила долгие годы и сгорела, подобно фениксу, но не спешила подниматься и заново лепить себе крылья из пепла и учиться на втором курсе на геолога.

Тошнота снова подкатила к горлу, и Рита склонилась над ванной. Душу кольнул стыд: кажется, она заблевала с балкона герани соседки снизу. Тётя Клава утром будет причитать, но не подумает на дочку полковника Громова и кандидата культурологии Светланы Николаевны. Только не на Риточку.

Дыхание понемногу выровнялось, слёзы закончились. Рита осторожно прилегла на пол на вязаный коврик: уходить далеко от ванны она опасалась. Кафель холодил спину, но почки простудить Рита не боялась. Лёжа и чувствуя, как желудок ворчит горлу что-то непонятное и перекатывает по пищеводу комок желчи, она подумала, что, кажется, ни разу не усомнилась, что тошнота вызвана плохой выпивкой, а не чем-то другим. Например, беременностью.

Рита усмехнулась. Она, быть может, в какой-то степени была бы и рада, но Евгений Николаевич, нет, просто Женя, всегда был тщателен и доставал презервативы из воздуха. Рите иногда казалось, что он устраивал шмон у её однокурсников, забирая награбленное.

― Какая же я дура! ― пробормотала Рита. Вязкий привкус обволакивал язык, разговаривать самой с собой было странно.

Она не знала, почему не позвонила Жене. Вернее знала, но боялась самой себе признаться, что бесстрашная Ритка-Два-Стакана чего-то испугалась. Того, что позвонит, а на том конце провода её не узнают.

Что встретится с Женей и поймёт: они ― совершенно разные люди. В поле восемнадцать лет разницы в возрасте не пугали Риту, а сейчас она понимала, что это ― целая жизнь для неё. Или окажется, что таких Рит у Евгения Лащенко целый взвод.

А больше всего Рита боялась разочарования: она понимала, что изоляция, дух свободы, воли во широком поле срывали с людей маски и стирали налёт цивилизации. Но в городе все снова начинали играть роли, и разница в образах могла напрочь убить то, что разгорелось в сердцах, точно степной пожар. А такого разрыва она бы не пережила.

Перевернувшись на бок, Рита посмотрела под ванну. Темнота под чугунным днищем всегда манила, казалось, в ней жили либо тайны, либо чудовища. В каком-то ужастике некое чудо-юдо вылезало из подобного места. Рита усмехнулась: к ней эта нечисть точно не полезла бы. Задохнулась от запаха перегара.

***</p>

июль, 2021 год, «Лосиная Курья»</p>

Наташе было страшно. Даже нет, ей было охренеть как жутко и грустно. Глядя сквозь окно нового домика на бесконечный дождь, она нутром чувствовала, что этот ливень не несёт ничего хорошего. Ярослава Ростиславовна ходила мрачная и шёпотом ругалась на шорском, но Наташа неожиданно её понимала: та костерила трусливых тёсов. Они почему-то отказывались ей помогать, и это пугало Каргину.

В домике Баринова, стоявшем напротив нового, распахнулась дверь, и наружу вынырнула Маргарита Алексеевна. Наташа прислонилась горячим лбом к стеклу. У Громовой получилось. Она сумела поговорить с Адамом. Быть может, теперь и Наташе удастся. Она успокаивала Адама, как могла, когда Ярослава Ростиславовна безуспешно пробовала его вылечить. А потом он психанул, и всё пошло прахом.

«Кому пэрэшли дорогу в Баляснэ?»

«Значит, столичных вэдуний заставил».

Слова Каргиной крутились у Наташи в мыслях снова и снова. Что-то в них было, то, что отзывалось в сознании липким первобытным страхом. Ужасом от того, что сейчас она смотрит на дело рук своих.

Наташа подскочила так резко, что у неё закружилась голова, а перед глазами замелькали мушки, превращаясь в жуткий чёрный смерч. Сердце холодным комом билось о рёбра, а в воспоминаниях, словно наяву, всплыла недавняя сцена в «УАЗике» на обратной дороге в «Курью».

Злой, как чёрт, Адам, ругающийся на чём свет стоит. Он уже совсем не видел берегов, готов был срываться на всех и вся. Всё было неправильно, все его достали. А Наташу жгли калёным железом злость и обида. Всё было так хорошо, а за мгновение рухнуло. Неужто Адам её никогда не любил? А она его?

Как будто заново переживая те злополучные мгновения, Наташа видела, как упал её гербарный пресс, а Адам выкрикнул:

― Да чтоб глаза мои вас всех не видели!

А она подалась вперёд и в ярости ответила:

― Всё, как вы скажете, Адам Евгеньевич! То, что надобно, видеть не будете, а то, что не надобно ― да!

Наташа застыла, не в силах шевельнуться. Тут же вспомнились слова Катерины, в самый первый день пожелавшей, чтобы яхонтовцы провалились под землю вместе со своим золотом, и то, как бурно отреагировала на это Ярослава Ростиславовна.

Неожиданно хлопнула входная дверь, и в домик завалилась Каргина. Словно почувствовала, что Наташа о ней вспомнила.

― Что с тобой? ― С мокрых чёрных кос Каргиной капала на коврик вода. Будет ли она такой обеспокоенной и заботливой, когда Наташа скажет ей о том, что произошло? ― Эй! ― Она уже ринулась вперёд, но Наташа произнесла:

― Я знаю, что случилось с Адамом Евгеньевичем. Он сказал во время ссоры, что лучше бы его глаза нас всех не видели. Я ему в сердцах ответила, что будет всё, как он скажет. ― И, не отрывая взгляда от расширившихся чёрных глаз Ярославы Ростиславовны добавила: ― Это я прокляла Адама.