Глава 4. Байка не у костра (2/2)

Тогда нас было трое: я, моя жена Ольга и парень-геолог по прозвищу Горыныч, потому что очень любит водку, а особенно спирт. Вы с ним на биостанции познакомитесь, он наш инженер-сторож. Мы отправились отдохнуть — как раз были последние дни разрешения охоты на вальдшнепов на вечерней тяге. Горыныч — местный уроженец, родился в Курьино, присмотрел одно местечко ближе к отрогам Пёстрых гор у Холодного Плёса.

Место и правда оказалось хорошим, таким, как любит вальдшнеп. Карасу поднялась, рядом осинничек, черви, едва копни, кучей лезут. Словом, красота. Ольга с Горынычем остались готовиться к охоте. Начинало смеркаться, дул западный ветер и было тепло, хоть кое-где в ельниках ещё лежал снег.

Всё прело от влажности, в заболоченных старицах квакали лягушки, а в кронах надрывались певчие дрозды и зарянки. Мы решили поохотиться вечером, а если охоты не будет, то попробовать утром чуть выше по течению — у нас как раз выдались выходные и можно было не торопиться.

Так и шёл я по лесу, любуясь весной. Всё же она — особенное время года, время пробуждения. И как говорила фрау Заурих в фильме «Семнадцать мгновений весны»: «Весна — это победа над смертью». Под вечер повылезали комары-толкуны, и я порадовался, что надел энцефалитку с накомарником. Да, мир немного в сеточку, но зато не кусают, а руки можно и в карманы убрать. Ружьё я повесил за спину и зарядил дробью: а вдруг встретится по пути зазевавшийся токующий вальдшнеп?

Наслаждаясь спокойствием перед сессией у студентов, я пробирался по лесу, хрустел валежником, а рядом со мной бежал Лебедь — Ольгина и моя, до кучи, зверовая лайка. Хороший был пёс, бесстрашный и умный, жаль так его было, когда он умер лет семь назад.

Наташа прикрыла глаза. Она очень любила чёрного как смоль и доброго Лебедя. Бедняга умер от старости почти сразу, как Наташа уехала учиться в Балясну.

Папа кашлянул, попил воды и продолжил.

Иду я, значит, и вдруг слышу тихонькое угуканье. Поднимаю голову — парочка кукш летает в кронах. Кто не успел рассмотреть кукш: они похожи на соек, только без белого и помельче. Оперение у них рыхлое, так что сама птица становится похожа на неопрятный комок. Летают кукши, значит, смотрят на меня. Ну вы знаете, как птицы смотрят. Правильно их в народе называют злоехидными. Слушаю кукш, удивляюсь, чего это тихая птица решила показаться мне, впереди тявкает на кого-то в кустах пёс.

И тут Лебедь встал. Словно прирос к земле, и я, засмотревшись на кукш, об него споткнулся.

— Что такое, Лебедь? — спрашиваю, а пёс стоит, как вкопанный и напряжённо смотрит вперёд. Вытянулся, так, что аж дрожит, шерсть дыбом встала. И сразу я понял, как-то интуитивно, что там не медведь — хозяина тайги Лебедь хорошо знает и не боится. А была бы лиса, они у нас почти все бешеные, или лось — пёс, не раздумывая, облаял бы их. Значит, нет впереди ничего, что стоит облаять. Может, думаю, впереди человек? Мало ли беглых зэков по лесам шастает?

Снимаю с плеча ружьё и шагаю вперёд, Лебедь трусит за мной. Зарычал тихонько и обогнул меня, но неожиданно пошёл так, словно по границе какого-то места, куда ему очень не хотелось заходить. Уже порядком смеркалось: я даже не заметил, как долго ходил, а мобильники там не ловили связь. Вдруг очень не захотелось доставать фонарик. Вам, полевикам, наверняка знакомо это чувство, когда оказываешься в плохом, давящем на душу месте. Где не хочется лишний раз светиться и светить, чтобы... А вот чтобы чего не случилось.

Наташа отчётливо понимала, что папа не играет на публику, а рассказывает то, что реально видел и чувствовал. Затаив дыхание и незаметно пододвинувшись к Адаму, она слушала дальше.

Лебедь всё ходил и ходил кругами, дрожал от напряжения и рычал, иногда начиная жалобно скулить. Смотрел на меня полными дикого ужаса глазами, словно только преданность Ольге и мне заодно мешала ему броситься отсюда наутек со всех лап. И тут я начинаю понимать, чего боится Лебедь, вернее, какого куска леса. Выходило, что он не хотел заходить в эдакий круг радиусом метров десять, в центре которого не было ничего, кроме двух раскидистых сосен.

Вскидываю ружьё и захожу в круг. Ничего не происходит. Страшно, да, но это обычный страх. А Лебедь всё ходит снаружи, поскуливает и не хочет приближаться. И всё не сводит с сосен глаз.

Медленно перехожу на другую сторону заколдованного круга, там, где ветки сосны пореже, пёс за мной и всё не пересекает черту. И тут в вышине за моей спиной снова свистят кукши. Оборачиваюсь резко, так, что шею прихватило, смотрю, чего там кличут птицы. А они летают себе высоко с места на место, будто дразнят. Чёрт с вами, думаю, и тут же сам себя одергиваю: не та ситуация, чтобы вот так просто чёрта поминать, его кукши, поди, и так уже накликали.

Слежу за птицами, верчу головой, снова оказываюсь лицом к соснам, смотрю в их кроны и... Понимаю, что у меня открывается от удивления рот, а мурашки ротой маршируют по спине. Потому что между сосен висит гроб. Старый, иссохшийся, потемневший от сырости снегов и дождей берестяной гроб. И как я сразу его не заметил? Ну да, ветки густые, с той стороны загораживали, а с этой, стало быть, видно.

Меня потряхивает, хотя вроде бы не от чего. Ну да, гроб. Но ведь здесь, вспоминаю, раньше, в позапрошлом веке, жили лесные телеуты, да и шорцы, забредавшие в эти места, тоже хоронили покойников в воздушных могилах. Особенно шаманов. Чтобы их души смогли уйти в Верхний мир и продолжить жить там.

Но тогда почему страшно Лебедю? Людей он сроду не боялся, а покойный, пусть и погребенный таким способом, тоже ведь был человеком... Вдруг понимаю, что пока ходил да смотрел, совсем стемнело, всё же ранние майские сумерки обманчивы. Тихонько, чтобы никого не потревожить, выхожу из круга к немалому облегчению Лебедя. Уверенно иду в сторону бивака и стараюсь не оборачиваться. Слышу, пёс потрусил следом, а кукши так и продолжали вести меня до самой полянки, где мы разбили лагерь.

— Коля, ты где был? — Ольга едва не выскакивает мне навстречу. За её спиной горит костёр, пахнет ухой — Горыныч наловил окуней, а на ветках сосны лежали оправленные вальдшнепы. И как я не услышал выстрелов? Вроде, не так далеко ушёл. Лебедь тут же радостно гавкнул, увидев Ольгу и, получив порцию ласки, отправился обнюхивать дичь. Как это люди добыли правильных птиц и без него?

— Я ходил посмотреть, есть ли в окрестностях ещё вальдшнепы, — ответил я, ставя ружьё возле палатки. Страх понемногу отпускал, от присутствия жены и друга становилось легче. Да и кукши пропали, словно растворились в густых майских сумерках. — Оль, — смотрю на жену, которая глаз с меня не сводит, — я гроб в лесу нашёл. На соснах.

— Тогда хорошо, что мы здесь лагерь разбили, ёшь твою в роги, — из-за ближайших деревьев показался Горыныч. — Потому что на том месте уже лет сто пятьдесят покоится чёрный якутский шаман-отшельник.

— Откуда ты знаешь? — Смотрю на друга и вспоминаю, что он родился в Курьино, где жили в основном телеуты, хоть сам Горыныч никаким боком к коренным народам не относился.

— Бабка Анфиса о нём рассказывала. — В свете костра и заката тёмные глаза Горыныча, несмотря на молодость, а было ему тогда лет двадцать пять, кажутся удивительно мудрыми. — Все в Курьино называли её ведуньей, она много всякого знала, и нам, детворе, порой кой-чего рассказывала. — Он посмотрел на лес за моей спиной. — Она говорила, что шаман был очень сильным, все его уважали и боялись. А когда он умер, то выполнили его волю и похоронили по обычаю предков. Она даже имя его называла, я сейчас и не выговорю, но типа Харыысхан.

И стоило только ему произнести это имя, как холод пробежал у меня по позвоночнику. Не могу объяснить, но мне померещилось, словно мы не одни, как будто позвали кого-то к нашему шалашу...

— Ужинать садитесь, — отрывисто произнесла Ольга, кладя мне руку на плечо. Не знаю, от майской вечерней прохлады или от чего-то ещё, но мне её ладонь показалась холодной, как ледышка. Хотя для неё это обычное дело. Я не стал спорить, и мы втроём сели ужинать.

Уха вышла что надо, а пара стопок водки приятно согрели. Я почти успокоился, глядя на одетую в камуфляж жену, представляя, как мы с ней по утренней поре добудем ещё вальдшнепов...

Папа замолчал, а Наташа вдруг поняла, что под пологом леса тени стали длиннее, а сумерки уже вовсю ложатся на землю. Хотя, казалось бы, восемь вечера для июля — самый разгар дня. Неожиданно вспомнилось, что азартный, но законопослушный охотник Николай Фёдорович в определённый момент совершенно перестал ходить на вальдшнепа и прочую болотную дичь. Что же с ними случилось? Ведь Наташа, сколько ни расспрашивала папу, так и не смогла добиться внятного ответа.

Голос папы сделался глухим, словно он боролся с собой, нехотя выталкивая слова. И в то же время стремился поделиться случившимся. Будто предостеречь. Наташа, затаив дыхание, слушала рассказ дальше.

Мы уже готовились лечь спать — перевалило за полночь, а вальдшнепы поднимаются рано. Я успокоился, чуток осоловел от съеденного и выпитого на свежем воздухе, даже, кажется, начал задрёмывать, как вдруг зашуршали ветки. И не в кронах, не валежник в лесу, а прямо в лагере. Я вздрогнул, чувствуя, как иррациональный страх, не свойственный мне, старому орнитологу и полевику, заползает холодным туманом в душу. Ну кого, чёрт возьми, человеку в две тысячи третьем году бояться ночью в лесу? Не лешего же с навьями. Я уже хотел открыть рот, но тут взглянул на Ольгу и словно онемел. Она сидела лицом к лесу, к тому месту, где была разложена добытая дичь и, не мигая, смотрела мне за спину. И без того бледная, загар к ней вообще не лип, сейчас она была словно в гипсовой маске.

Я обернулся. И тут же пожалел об этом, словно сам прирос к походному стулу, понимая, наконец, что чувствовал Лебедь возле могилы шамана. И где Лебедь? Чёрт возьми, ой, типун мне на язык, и так уже накликал!

В отсветах пламени на сосновых ветках шевелилось ЭТО. Я не мог дать ему название тогда, не получается и сейчас. Казалось, что все наши добытые вальдшнепы разом обрели удивительную гибкость и как минимум десяток дополнительных суставов. Они изгибались и переплетались между собой, а из леса наползало ещё что-то, густо вонявшее разложением. Мёртвые птицы и мелкие грызуны с бурозубками, белки и даже косуля — всё это на наших глазах подтягивалось, словно на верёвках, к вальдшнепам и прилеплялось друг к другу, образуя бесформенный на первый взгляд ком, вершину которого венчал череп косули с ошмётками мяса, в котором возились жуки-мертвоеды. ЭТО, наверное, самое близкое его описание — голем, двинулся к нам, а грибы-редуценты на косулячьем черепе, точно осиновые трухляшки, полыхали слабым голубым огнём.

Я не выдержал и выстрелил. Разрядил в трупного голема оба ствола с дробью восьмого калибра. Эти маленькие пули вошли в мёртвую плоть, тут же обдавшую нас смрадом и кусками тухлятины.

— Не стреляй, — вдруг раздался совсем рядом чужой, но человеческий голос, напоминавший вороний клёкот. — Поговорить надобно.

Я резко обернулся, ища взглядом говорящего... да так и застыл, не в силах пошевелиться. На траве сидел и смотрел на меня Лебедь. Он улыбался. Про собачьи улыбки можно много говорить, но я никогда ни до ни после не видел, чтобы пёс улыбался так. По-человечески.

— Послушай его, Коля. — Ольга смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах плясали, словно у кромки льда, искры костра. Она разжала мои пальцы, забрала ружьё и присела по-турецки перед Лебедем. — Чего тебе надобно, ойуун<span class="footnote" id="fn_28626536_7"></span>?

— Мне неудобно в гробу, — слова вырвались из пасти Лебедя, словно он говорил с трудом. Будто тому, кто оказался в нём, приходилось преодолевать нечеловеческие сложности. — Положите меня так, чтобы я, наконец, упокоился и отправился к истоку родовой реки. Сделай это, дьахтар<span class="footnote" id="fn_28626536_8"></span>, сама дочь шаманки, понимаешь.

— Иначе быть беде, — эхом откликнулась Ольга, глядя Лебедю прямо в глаза. Так жутко это смотрелось: взрослая женщина сидит и разговаривает с собакой. А пёс ей отвечает. Откуда она всё это знала?

Тёщу, Евдокию Панкратовну, да будет ей земля пухом, все в пригороде называли ведуньей. Я не обращал внимания раньше, сейчас подумал, а вдруг правда?

Наташа смотрела невидящими глазами на папу. Он никогда не рассказывал ей эту байку, удавалось подслушать только отрывки в летних экспедициях. Раньше Наташа никогда не думала об этой истории, пожалуй, одной из самых сюрреалистичных и оберегаемых у карасукских биологов, но теперь...

Она вспомнила вечер, когда папа и мама вернулись с той охоты. С Наташей тогда водилась баба Даша, которая, подслушивая у двери спальни, как на повышенных тонах разговаривают дочь и зять, покачала головой и пробормотала:

— Окаянный и здесь отметился. Чувствовала я, что за смертью их посылаю... Ох, Ефимка, чтоб вас всех так да раз так!..

Маленькая Наташа не понимала, причём тут давно мёртвый дедушка, которого она никогда не видела, но от ссоры родителей слёзы наворачивались на глаза. Они ведь никогда раньше не ругались. Никогда... Почему они ссорились сейчас? Почему-то вспомнилось, что именно после этой охоты папа перестал дарить маме цветы.

— Я плохо помню, как Лебедь дёрнулся, изогнулся, словно собрался блевать, но просто стоял с открытой пастью, — продолжил папа. Казалось, рассказ вытянул из него порядком сил. — Он потом пластом лежал весь день, даже не пошёл с нами к тем соснам. От голема остались только наши вальдшнепы, всё остальное уползло в лес. Но и птицу мы себе брать не стали, а положили в гроб чёрному шаману Харыысхану. Горыныч-то когда на сосну залез да гроб открыл, сразу заорал нам, что голова у покойника в сторону повёрнута, а Ольга сказала, что так на Западе колдунов хоронили, чтобы не восставали и силой пользоваться не могли. В общем, повернули мы ему голову, как надо, и всех вальдшнепов ему оставили. Как дань уважения, значит. — Николай Фёдорович замолчал, глядя на извивающуюся впереди освещённую ярким, но каким-то глухим солнцем дорогу. — Я не знаю, что тогда было. Не знаю, почему боялся, а потом заговорил Лебедь. Не собираюсь даже строить догадки, каким образом из трупов собралось ЭТО. Я точно уверен, что были гроб и тело шамана внутри. Высохшее, как мумия, я поднимался к Горынычу, смотрел. В тех местах я больше не бывал. И вы на биостанции Горыныча не особо расспрашивайте, — он строго посмотрел на Наташу, Инессу и Айвазова. — Он об этом вспоминать не любит.

— Интересная история, — поразминал шею Айвазов, бросив пронизывающий взгляд на Николая Фёдоровича. До этого Айвазов балансировал на рюкзаках, и немудрено, что у него затекла шея. Наташа его понимала, растирая ладонями свою.

— Чего только на просторах Сибири не встретишь, — покачал головой Адам, глянув, впрочем, неодобрительно на не оставшегося в долгу Айвазова.

— Ну вот, я рассказал про свою неприязнь к кукшам, — Николай Фёдорович постарался улыбнуться Громовой, которая сосредоточенно его слушала и сейчас выглядела задумчивой и слегка побледневшей. — А вы чем взамен поделитесь, Маргарита Алексеевна? Баш на баш, я вот истории средней полосы не очень хорошо знаю. — Папа говорил бодро, как будто не рассказал только что жуткую байку про нежить. Нет, конечно, это явно приукрашенная история с полей и охоты, но... Почему всё же так жутко и столько всего вспоминается?..

— Расскажу, — чуть улыбнулась Громова. — Но позже. Потому что мы уже приехали! — С этими словами она указала на дорогу, которая, выныривая из зарослей черёмухи и осин, упиралась в железный забор со шлагбаумом, непонятным деревянным столбом и табличкой «Биостанция «Лосиная Курья». И ниже — «Посторонним вход запрещён».