XXII (2/2)
— Ваше поведение не приемлемо за общим столом, Анна! Всё таки вы леди… — ахнула Луиза, прикрыв аккуратный ротик тонкими ладошками.
— Да, я леди. И я позволяю себе смеяться от души и дурачиться. Разве это плохо? — спросила та, склонив рыжую голову.
— Раз вы дурачитесь, значит вы не леди. — заметила Гибсон, прихлопывая своими длинными ресницами.
— Времена меняются. — произнесла в ответ Верн, хлопнув по столу кулаком. Спор был громогласно разрешён в пользу Анны.
Томас и Генри сидели вместе, где-то в краю стола, словно молча наблюдая за всем этим бардаком свысока, лишь изредка попивая чаи
и изображая якобы абсолютное безразличие к происходящему. Конечно же, их намерения были поняты внимательной к мелочам Эмили, и девочка пододвинула стул поближе к столу, попытавшись отгородиться от их назойливых взглядов. Подучилось не очень хорошо. Попытка номер два. Она просто протыкает желток вилкой, выпуская вязкую жидкость наружу. Размазывает её по всей тарелке. Смотрит на двух товарищей. Вновь отводит взгляд на тарелку. И так каждую минуту, пока она полностью не убедилась в том, что эти двое смотрят на их церемонию завтрака, как на что-то диковинное и дико смешное, на лице Генри все же проскальзывала насмешливая и наглая ухмылка. Что же поделать, такова истинная натура Ульямса, и от неё никуда не деться… Остаётся лишь спокойно есть эту яичницу и ни на что не жаловаться. День начался спокойно и безобидно, и она общается и взаимодействует со всеми членами особняка.
Со всеми, кроме одного.
Все они, кроме той странной девочки, о которой рассказала Анна, живы и здоровы!
Или всё-таки нет…
Она снова подверглась панике! Да сколько можно! Эмили напрягла извилины, представив зелёный луг, сияние летнего солнышка и кучу красивых полевых цветов… Хорошее начало… Свежий воздух, гнилой труп Эдгара, лежащий в куче грязи. Карканье ворона, севшего на его живот. Кажется, он желает полакомится плотью. Протыкает клювом худой живот. Льются реки крови, небо затмевается алыми оттенками. Все становится таким зловещим и мрачным. И она где-то рядом, кричит от страха и ужаса, в отчаянии царапая испуганное лицо. А потом мрак. Не видно совершенно ничего, лишь издали слышатся назойливые звуки мерзкой птицы, которые с каждым мгновением становились все громче и громче. Всё это не казалось бессмысленной чередой видений, это был будоражащий сюжет, который мог вполне спокойно претендовать как подлинное описание того, что случилось с юным поэтому за эти несколько дней. Он просто умер. Умер тихо, не подняв никакого шума.
Просто смирись с этим, Эмили. Его больше нет. Перестань лепить его образ из пустоты. Успокойся. Успокойся наконец! — её подсознание вопило, как умирающее животное, оно втаптывала её надежду в пропитанную кровью землю, вознося шершавую могильную плиту над ней. Всё светлое упование на хороший исход было полностью выжато из её тела. Осталась лишь оболочка из плоти и крови. Теперь она даже не личность, а сгусток органов без права наслаждаться жизнью…
— Эмили, передай чайник! Он там, прямо рядом с тобой. — послышался голос Эдит, звонкий и яркий.
Эмили всхлипнула, пододвинув желанную девочкой вещь поближе к ней. Та тут же начала наполнять чашку до краев, и Шервуд наблюдала за тем, как она медленно наполняется горячей коричневатой жидкостью, как плавают частички мяты, лимона и малины в ней. Просто каша из разных вкусов. Каша из разных ощущений — страха, боли, отчаяния, безнадежной меланхолии. Она принялась пить этот напиток, случайно обжегшись кипятком. Девочка высунула язык и скорчилась от неприятного ощущения. Эмили его прекрасно знала. Когда пьёшь слишком горячий чай, кажется, что твоё горло вот-вот покроется болезненными ноющими складками. Она, как хорошая медсестра прекрасно знала это. За одно почувствовала неприятное яичное послевкусие на кончике языка. Вот тут-то она и поняла, что реальность может быть не такой сладкой, как покажется на первый взгляд. Пронеслись посмертные лица её пациентов, их тихий предсмертный вздох… А потом она попала в этот особняк, странный и чудаковатый. Нашла друзей, родных и близких. Это место превратилось в некое подобие госпиталя, где больные доживают свои последние деньки, нежась под солнышком в окружении белоснежных стен и дотошной стерильности. Она была словно ангел-хранитель, наставницы среди блудных душ. Эмили давно дала себе клятву, что спасёт всех от опасного безумия, но к сожалению, сама погрязла в том самом сумасшествии. Оно разрушало её изнутри, с каждой минутой лишая её человеческого облика. Она теряла рассудок, у неё ехала крыша от этих мыслей. Она переставала быть собой, боясь каждого шороха, не ну шутку тревожась от любых неприятных мыслей. Жизнь превратилась в ад, и некогда её великие намерения превратились в пустые, неосуществимые и откровенно фальшиво-наивные фантазии…
Эмили сглотнула накопившийся ком из напряжения и страха, подрагивая от тревоги, словно студень. Незаметно эта комнатка показалась невероятной узкой и тесной каморкой со столом посередине, лица потеряли какую-либо четкость и форму, а в ушах начал гудеть неприятный шум. Слышались вздохи и причитания Эдгара. Он молил о спасении, извивался от боли и пытался достучаться до Эмили — медсестра уже начала чувствовать его размеренное, болезненное дыхание, слышала его причитания и шёпот, такой нежный и манящий:
— Спаси меня, моя дорогая Эмили. Избавь меня от этого кошмара! Я хочу дописать свои стихи… Я хочу, чтобы весь мир узнал о моем таланте, Эмили… Хочу, чтобы люди искренне восхищались мной. Мы обязательно выберемся отсюда и вместе доберёмся до Лондона. У нас будет счастливая и долгая жизнь, лишённая мучений. Ты единственная моя надежда, Эмили! — тревожно послышалось в конце. Он будто воспевал ее облик, утыкаясь в её дружеское плечо. На лице девушки в тот момент вылупились слёзы, и она с радостью бы поплакалась, но куча назойливых пар глаз к сожалению, препятствовали этому замыслу. Всё её окружение будто стало самым страшным врагом для заботливой и добросердечной медсестры.