XVIII Ярость (2/2)
— Это неважно, важно, почему, — Гарри старался вести диалог как можно вежливее.
— Как раз таки важно, Гарри. Мало ли кто и что говорит… Что кому мерещится… Ерунда и наговоры! — великан распалялся все сильнее, гордо поднимая голову.
— И все же… — снова попытался юноша выпытать нужные ему сведения.
— Даже не думай! Ты — совсем другое дело! — стоял на своем Хагрид, не желая слушать никаких возражений.
Идя обратно в замок и кутаясь теплее в своё зимнее пальто — ветер завывал действительно промозглый, — Гарри гадал, что заставляло лесничего так себя вести. Юноша спрашивал одно — великан додумывал другое и бурно прерывал дальнейшие расспросы, мотивируя это «благом» для самого же Гарри. Было ли это просто задетое чувство справедливости? Или Хагрид намеренно что-то умалчивал и, дабы скрыть этот факт, прикрывался заботой о нём?
«Я одинок, я одинок… Меня никто не воспринимает всерьез, никто не хочет слушать…» — осознал юноша и решил, что было бы неплохо вновь сходить потренироваться.
Но на подступе к замку его нашёл заколдованный бумажный самолётик. Гарри развернул его и прочел:
«Гарри, я должен тебе кое-что показать. А. Д.»
Выбора не было — юноша наспех сунул записку в карман и ускорил свой шаг. Возможно, Дамблдор сможет пролить больше света на мучающий его вопрос.
— Помнится, мы уже говорили с тобой на эту тему, Гарри, — по-отечески ласковым голосом промолвил профессор Дамблдор, когда юноша поделился с ним своей тревогой. — И ты правильно заметил, что у тебя с Волдемортом похожая судьба, но выбор вы сделали разный. Он пошел по пути разрушения, ты — по пути чистой любви. Вы оба выросли без родителей, но твое сиротство никак не сказалось на твоей величайшей способности — способности любить, отсюда следует вывод…
— Что я изначально мог любить, а Волдеморт — нет, я помню. Вы говорили, что ребенок, зачатый под действием амортенции, лишён этой способности. Это я, кажется, понимаю. Меня волнует другое. Помните, вы сказали, что Волдеморт, пытаясь меня убить, случайно наделил меня частью своих магических сил? Но это же магические силы: парселтанг, энергетическая мощность… А мне сказали, что я похож на Волдеморта как личность. Что иногда в моем поведении проскальзывают его черты…
— Кто тебе такое сказал, Гарри? — спросил Дамблдор, откинувшись на спинку стула и сложив пальцы домиком у рта.
Юноша взглянул в кристально чистые и спокойные глаза директора, мысленно укорил себя за необоснованное недоверие и, тяжело вздохнув, признался:
— Джинни. Она единственная из школы, кто более-менее тесно общался с Волдемортом.
— И какую же черту она назвала? — профессор Дамблдор оставался таким же тихим и внимательным, как и прежде, что не могло не расслаблять Гарри.
— Своевольность и, кажется, упрямство. Этой ночью я… — он запнулся, не зная, стоит ли продолжать. — Проснулся от боли в шраме, а потом… почувствовал необъяснимую злость… Вышел в гостиную… Она тоже не спала… и сказала мне это, — закончив свою речь, юноша поднял на директора взгляд, полный опасения — опасения, что тот посчитает его плохим, испорченным человеком. — У меня не было причин злиться, я не знаю…
Профессор Дамблдор успокаивающе улыбнулся.
— Упрямство и своевольность — нередко встречающиеся качества, Гарри. Ты был настолько же похож в тот миг на Волдеморта, сколько на других своевольных упрямцев. Мисс Уизли просто привела аналогию, которую лучше всего знала.
— Так значит… — Гарри запутался, и ему было трудно просить разъяснений.
— Вы совершенно разные люди, Гарри. А злятся абсолютно все. Разница лишь в том, как они справляются с этой злостью и в какое русло ее направляют. Это просто эмоция, это не черта характера.
Директор говорил разумные вещи, но от неубежденного сердца Гарри они отскакивали, как от толстого панциря. Он не мог поверить в сказанное, как ни пытался.
— Скажи, ты беседовал ещё раз с профессором Слизнортом? — голос Дамблдора прозвучал несколько сухо, как будто в нем затаился лёгкий упрёк.
— Нет… Зачем мне с ним говорить, если он не хочет… — стушевавшись, растерянно произнес юноша.
— Мне он воспоминание не даст ни за что, — продолжил директор чуть более тёплым тоном. — И всё-таки, Гарри, попытайся ещё раз. Память Горация может хранить очень важные факты о юном Волдеморте. Во время своего обучения в Хогвартсе Том Реддл никому так сильно не доверял, как профессору Слизнорту, — и все благодаря беспрецедентной наивности последнего. Он никого ни в чем не подозревал, со всеми был мягок и покладист. Том Реддл знал, что Гораций никогда не догадается о его двойной жизни.
— Хорошо, я попытаюсь ещё раз, сэр. В эту субботу как раз намечается ещё одно Собрание Клуба Слизней. Я постараюсь не давить на него, скажу, насколько это важно…
— У тебя получится, Гарри, — ободряюще ответил Дамблдор и кивнул в знак поддержки. — А теперь то, за чем я тебя сюда, собственно, и позвал, — он поднялся из-за стола и неспешно, словно его движения сковывала какая-то сдерживаемая им боль, направился к заранее приготовленному Омуту Памяти.
— Я ненавижу его! — выпалил Гарри прежде, чем смог сдержаться: просмотр воспоминаний, связанных с Волдемортом, всегда походил на сущие пытки. То опоенный амортенцией Реддл-Старший нежно прижимает к себе бедную Меропу Гонт, не имеющую ещё ни единого представления о том, как трагично закончится ее история любви. То одинокий Том сидит поодаль от ровесников, собственноручно отгородившись от них. То до безумия влюбленная Хэпзиба Смит безнадежно пытается обратить на себя мужское внимание Тома, но тот остаётся ко всем ее попыткам глух и слеп. На каждом из этих воспоминаний лежала тягостная печать несчастливого конца, обесценивающая, с точки зрения Гарри, все моменты радости. Меропа Гонт до потери памяти любила человека, который чуть позже выставит ее на собачий холод, несмотря на беременность, и никогда не поинтересуется о благополучии их совместного ребенка. Том, тот самый брошенный мальчик, находил радость в тишине и уединении от остального мира, возможно, не подозревая о том, что так никогда и не познает беззаветную дружбу, не найдет близкого человека. Хэпзиба Смит…
Гарри проморгался. В этой мыслительной цепочке определенно было сокрыто противоречие. Даже если Хэпзиба Смит просто хотела Реддла, она хотела именно Реддла, а это значит, что какую-никакую эмоциональную связь она ему предложить могла. Тогда получается, что Том действительно не нуждался в любви, так как сам не умел любить. Но почему он, Гарри, подчас уверен, что Том в этой любви нуждался? Потому что он, Гарри, в ней нуждается и умеет любить?
— Увы, это единственный способ, с помощью которого мы можем заглянуть в прошлое, каким оно было, Гарри, — примирительно ответил Дамблдор, возвращая юношу в реальность. — Что вызывает в тебе такой протест? — директор блеснул голубыми глазами из-под стекол очков. Взгляд его всецело сосредоточился на Гарри.
— Я знаю, что все закончится плохо. Смотреть, как эти люди любят, надеются… Я не имею ничего против их чувств, но я не могу любить и надеяться вместе с ними. Реддл-Старший пробуждает во мне омерзение. Хэпзибу Смит мне жалко. Том… — Гарри ощутил, как ком подкатывает к горлу. — Давайте просто сделаем это поскорее.
— Что ты чувствуешь по отношению к Тому, Гарри? — стал осторожно допытываться Дамблдор.
— Я не знаю… Я постоянно переношу свои чувства на него, как бы я чувствовал себя в тот или иной момент… Мне трудно воспринимать его отдельно от себя, — юноша вновь запнулся, печально глядя на мерклую жидкость, залитую в каменную чашу.
— В таком случае, Гарри, возможно, нам не стоит смотреть это воспоминание сегодня. Тебе нужно отдохнуть, отойти от прошедших.
Дамблдор заботливо опустил свою ослабшую руку на его плечо и слегка сжал, давая прочувствовать значимость этого прикосновения, давая Гарри понять, что он рядом.
— Но это же, наверное, важно! А что там? — юноша переметнул обеспокоенный взгляд с директора вновь на Омут Памяти.
— Наша с Томом первая встреча, — Дамблдор убрал руку.
— Он был исчадием ада уже тогда? — прямолинейно спросил Гарри, бросив на директора не к месту требовательный взгляд, подразумевающий: «Я хочу знать правду, какой бы горькой она ни была».
— Он мучил других детей. Миссис Коул, начальница приюта, мне рассказала о повешенном кролике и запуганных воспитанниках. Они все боялись Тома. Делал он с ними что-то такое. Я полагаю, что то были неконтролируемые всплески магической энергии, а чаще — контролируемые. Он делал все интуитивно.
— А как он отнесся к вам?
Гарри отчего-то стало дурно: призрачная надежда на что-то, что он осознавал смутно, стала блекнуть.
— Недоверчиво и слегка враждебно. Я разоблачил его и сказал о том, что все знаю, ему прямо в лицо. Но это была вынужденная мера, Гарри. Он воровал вещи, принадлежащие другим детям, и складировал их у себя в шкафу. Я должен был уведомить его о том, что в Хогвартсе так делать нельзя.
— И он с тех пор не воровал?
— В школе — никогда.
Дамблдор вздохнул и шаткой походкой двинулся к столу.
— Тогда, возможно, стоит посмотреть… — Гарри нерешительно покосился на Омут Памяти, закусывая губу.
— Ты не готов. Тебе нужно восстановиться. Сомневаюсь, что ты сможешь увидеть все как есть.
— Вы полагаете, в этот раз я перенесу на Тома Реддла собственные качества? Сочувствие, умение любить, страхи, тревогу? Что я упущу его настоящую сущность?
— Нет, Гарри. Даже не это. Я хочу, чтобы ты успел принять свою миссию — научился относиться к просмотру воспоминаний как к чему-то само собой разумеющемуся, а не мучительной каторге. К тому же, реминисценция Горация для нас важнее.
Дамблдор поник в своем кресле, словно был лампочкой, электрическое питание которой перекрыли. Его ранее неутомимые жизнерадостные глаза потускнели, и во взгляде появилась невысказанная обречённая меланхолия.
«Ещё один человек… После Сириуса…»
— Профессор Дамблдор… — голос Гарри надломился.
— Да, мой мальчик?
Гарри хотел высказать все, что копилось в нем в последние месяцы после смерти Сириуса, но не мог нащупать главную нить, не мог определить спутавшиеся внутри него в один клубок чувства.
— Ничего, — обессиленно ответил он, глянув в сторону Фоукса.
Феникс сидел на своей жердочке с закрытыми глазами и, кажется, спал.
— Мы сами выбираем, кем нам быть и куда двигаться. Запомни это, Гарри.
Фоукс внезапно открыл глаза, взъерошил перья и посмотрел на директора долгим пронзительным взглядом, который мог означать все что угодно.