XVI Гармония или страдание (2/2)
Она быстро скрутила листок, закрыла чернильницу, аккуратно сложила все в сумку и, взяв Джинни за руку, кивнула в направлении выхода.
Когда они очутились по другую сторону выдвижной двери, на самой верхней и самой крупной ступеньке винтовой лестницы, спиралью спускающейся вниз, Джинни взволнованно предупредила:
— Я не могу себя заставить рассказать тебе больше. Прости, но… я не могу рассказать, кто это. Это будет неправильно, понимаешь?
— Это что, кто-то из Министерства? — наивно спросила Полумна, позабывшая о бывшем знакомом Джинни и не догадывающаяся об одном сохраненном маховике времени.
Девушки осторожно, стараясь не оступиться, стали спускаться вниз, держась за перила.
— Нет, — не медля ни секунды, горячо выпалила Джинни. — Я не могу сказать. Просто… Нам нельзя было пересекаться. Нам нельзя было знать друг о друге. Всего бы этого не было…
— А что ужасного ты собиралась ему рассказать? — пытаясь быть тактичной и одновременно пустить разговор по нужному руслу, осторожно спросила когтевранка.
Джинни печально усмехнулась.
— Этого я тоже не могу тебе рассказать. Иначе все будет понятно. Но кошмарность всей ситуации не в том, что я хочу ему сказать, а в том, что я вообще хочу ему что-либо сказать. Я этого не должна делать.
— Почему? Тебя сдерживают какие-то внутренние барьеры?
— Нет же! — гриффиндорка была готова сорваться на плач.
Девушки, сойдя с лестницы, остановились друг перед другом, забыв о продолжении пути.
— Это изначально была гиблая затея, — на этой фразе из ее глаз действительно хлынула новая порция бесшумных слез. — Он… В каком-то смысле находится по другую сторону баррикад.
Полумна отвела заметавшийся взгляд в сторону, пытаясь собраться с мыслями и решить, что лучше всего ответить, как лучше всего подругу поддержать.
— Ты… — девушка хотела добавить: «Состоишь в какой-то связи с Пожирателем Смерти» — но вовремя сдержалась, понимая, что сейчас эта информация не является главной, и что Джинни просит ее пролить свет на некоторые бытийные вещи, а не старается донести до нее правду о каких-то своих замыслах и насущных делах.
— Есть ли шанс, что после смерти мы встретимся вновь?
Полумна снова почувствовала себя зажатой в углу — точно так же она чувствовала себя, когда Гораций Слизнорт начал задавать вопросы касаемо какого-то своего поступка. И ей снова захотелось сбежать, так как она была совсем не уверена, что справится с выпавшей на ее долю ответственностью, что сумеет дать правильный ответ, ободряющий ответ, правдивый.
Но сбегать от близкой подруги она не могла, так как поистине дорожила этой крепнущей, завязавшейся на каких-то интуитивных слоях связью, поэтому, превозмогая страх и вновь подавший голос синдром самозванца, ответила:
— Я не знаю. Никто из живущих этого не знает. Может, да, а может, и нет. Вероятность один к одному. Мне кажется, что, если это нечто очень важное, говорить нужно сейчас, не откладывая.
— Это закончится катастрофой, — Джинни вытерла слезы и поднесла к губам крепко сцепленные руки.
— Почему ты так думаешь? Ты же говоришь, что содержание информации не чудовищно. Да, допустим, по каким-то этическим меркам это нехорошо — если человек на стороне врага, но… Это же просто слова. Это же просто… раскрытие твоих чувств?
— По большей части — да.
— Тогда это только между вами двумя. Поговорить можно. Ты же не собираешься становиться шпионом, — Полумна отвечала торопливо и взволнованно, не обдумывая тщательно приходящие к ней в голову мысли.
Джинни в замешательстве опустила взгляд вниз, бесцельно потирая измятую ткань своей мантии.
— Джинни, есть только одно подходящее время для исполнения желаний — настоящее. Полагаться на заоблачное и могущее никогда не наступить будущее — край нелепости. Ты можешь перегореть, но, что еще хуже, можешь наконец понять, что сильнее всего на свете хочешь все-таки претворить свое ранее подавленное желание в жизнь, а будет уже поздно. Да, ты можешь пожалеть о своем действии. Но точно так же ты можешь пожалеть о своем бездействии. Так не лучше ли попробовать? Ты же не желаешь никому зла, верно?
Гриффиндорка энергично замотала головой, показывая, что ее намерения чисты.
— Пока на основании того, что ты мне поведала, я могу заключить, что действовать нужно. Хотя я не могу быть до конца уверенной — всех деталей не знаю.
Джинни тяжело вздохнула и посмотрела на проходящих мимо первокурсниц, восхищенно разглядывающих ее спутанные волосы.
— Это будет конец наших отношений, последний разговор, — снова в волнении закрывая глаза, будто не желая встречаться с жестокой правдой лицом к лицу, измученно протараторила девушка.
— Точка всегда лучше неопределенности и сожалений, — сказала ей Полумна, задышав более размеренно. — Джинни, если вам нужно расстаться — расстаньтесь. В твоей жизни появятся новые люди. Ах, наверное, мне не стоило тебе это говорить. Но мой папа считает, что все наши жизни заранее предопределены, и что мы, как актеры, просто играем роли, сами того не подозревая. Он верит, что перед рождением нам удается изучить наш сценарий, а чувство дежавю — непредвиденно всплывающая реминисценция этого самого изучения. Возможно, вам нельзя быть вместе, потому что… по плану вы и не должны быть вместе. То есть… Не пойми меня превратно…
— Я поняла, — Джинни выдохнула более спокойно. — Ты хочешь сказать, что я оттягиваю неизбежное, и что… возможно, я правда больше боюсь результата, к которому приведет разговор, нежели самого разговора… Но… что твой папа считает насчет загробного мира? Насчет твоей мамы? Прости, если затрагиваю слишком личную тему…
— А, он верит в его существование. И в воссоединение с мамой тоже верит. И я верю. Но папа ни о чем не жалеет, как и я. Он был всегда с ней открыт, выражал свои чувства прямо. Они много говорили, знали друг о друге практически все, были очень близки. Поэтому, как ты понимаешь, ему нечего терять. Как и мне. А тебе — судя по тому, что ты спрашиваешь — есть что. Так что лучше сделать все так, чтобы жалеть было не о чем. Несказанные слова, подобно призракам, могут преследовать тебя, куда бы ты ни пошла, и сеять в твоей душе бесконечные сомнения. Ты сама себе можешь потом этого не простить. Ты можешь потом постоянно возвращаться к этой теме, гадая, представится ли такая возможность еще раз в следующей жизни или нет. Но никто не может знать, есть ли что-то после остановки сердца. Эта мысль не раз будет сбивать тебя с ног, повергать в настоящее отчаяние… Прошу, если это не опасно — сделай. Для твоего же блага. Допущение о конечности жизни — самый мощный двигатель прогресса, механизм, позволяющий ощущать полноту этой самой жизни.
Джинни резко обняла Полумну — буквально сжала — и так же резко отстранилась.
— Я не перекладываю на тебя ответственность за свой собственный выбор. Я еще подумаю. И когда окончательно склонюсь к одному из полюсов, я буду помнить, что за свои действия отвечаю только я. Ты просто помогла мне взглянуть на происходящее под другим углом. Спасибо тебе за это.
На лице Полумны появилась тусклая улыбка, едва затронувшая уголки губ, и в скорости бесследно исчезла.
— Что? — спросила Джинни, заметив удрученный вид подруги.
— Я все-таки пойду на собрание Клуба Слизней. Наша беседа натолкнула меня на мысль, что мне не стоило убегать от Слизнорта. В голове возникают нескончаемые домыслы на тему: «А что было бы, если?». Мне бы хорошо не только советы давать, но и самой ими как-то пользоваться. Тем более, сейчас я начинаю разрабатывать новый сюжетный концепт, сильно завязанный на психологии человеческих взаимоотношений…
— Я думаю, ты не пожалеешь. У меня осталось приятное послевкусие после беседы с ним. К тому же, — Джинни еще раз беспокойно огляделась по сторонам. — Было бы неплохо узнать, из-за чего он так убивается, и связано ли это как-то с Тем-Кого-Нельзя-Называть.
Полумна нахмурилась, услышав это прозвище и в который раз обратив внимание на неряшливый вид подруги.
— Ты от кого-то бежала? От Пивза?
— Нет, — судорожная гримаса появилась на лице гриффиндорки; она вздрогнула. — Я разодрала днем коленку, и мадам Помфри заставила меня несколько часов проваляться в Больничном Крыле, пока ее целебная повязка не залечила рану. Видела бы ты взгляд, которым она меня окидывала… Словно я какая-нибудь преступница. Впрочем, теперь так оно и есть. Я же набралась наглости пролезть в вашу гостиную. Полумна… — по лицу девушки расползлась вымученная улыбка. — Что бы я ни делала, меня затягивает в еще большую яму. Чем больше борешься — тем больше проигрываешь<span class="footnote" id="fn_31594789_0"></span>. Наверное, мне нужно сдаться. Сложить оружие. Из меня паршивый борец.
— Может, если ты все-таки поставишь все точки над «i», будет легче?
— Может быть. А может, и нет. Ладно. В Выручай-Комнату идти больше нет смысла. Нужно вернуться в башню Гриффиндора, не попавшись МакГонагалл.
— Она у вас настолько строгая?
— Я слишком сильно выделяюсь из общей массы. Особенно сейчас. Она такого не любит. Ей нужно, чтобы все помалкивали и вели себя благопристойно. Что значит: никаких царапин, никаких падений, никаких ушибов, никаких криков, никакого бега, никакой неопрятности. Почти как моя мать, только с тем отличием, что не повышает голоса и повернута на дисциплине, а не на «попробуй-угадать» субъективных сиюминутных предпочтениях, — гриффиндорка выдохнула. — Раньше я не понимала однокурсников, бросающихся громкой фразой: «Я хочу умереть». Теперь понимаю. Они имеют в виду совсем другие слова: «Я смертельно устал». Ладно. Я побегу в свою башню и не мешкая завалюсь на свою постель. Сегодня мне не до домашнего задания. Еще раз спасибо.
Джинни еще более крепко сжала Полумну, так что та от неожиданности чуть не потеряла равновесие.
— Тебе точно не нужна помощь? — робко поинтересовалась когтевранка, озабоченно глядя на Джинни, эпизодически кажущуюся дезориентированной во времени и пространстве.
— Все в порядке, — гриффиндорка даже умудрилась подмигнуть ей, напустив на себя поддельную веселость.
Задерживать и допытывать Джинни дальше Полумна не стала: она отлично понимала, что та больше не скажет ей ни-че-го. Все, что гриффиндорка хотела сказать, она уже сказала. Полумне оставалось только надеяться, что рассказ Джинни был понят ею правильно, и что тех крох мудрости, которыми она с ней поделилась, будет достаточно для принятия правильного решения.