XIV-II Полёты под запретом (2/2)

«Для тебя же самого, — внезапно откликался его более рассудительный внутренний голос. — Не надо ничего вырывать и зарывать. Успокойся. Тут и без тебя есть и что, и кого…»

Тюремные надсмотрщики встретили их с беспокойными, не лишенными тупости выражениями лиц. Никто из них не говорил по-английски. Рене Кофлер, попеременно бросая взгляды то на Руфуса — заискивающий, извинительный, то на тюремщиков — требовательный, гневный, спросил на немецком, где лежит тело. Эти недоумки так и оставили его, накрыв саваном, в одиночной камере, продуваемой со всех щелей шквалистыми ветрами. Руфус Скримджер был поражен бесчеловечностью увиденных условий. Даже в Азкабане было теплее, чем здесь. Даже в Азкабане сенсорных стимулов было больше. Здесь же был холодный пронзительный ветер — и ледяной заскорузлый камень. Безвыходное сочетание ослепительно белого и меланхолично серого цветов. Окна представляли собой прямоугольные длинные дыры, прорубленные с расстояния ста сорока сантиметров от пола. Решеток не было. И в дождь, и в снег — в любые морозы — дыра оставалась неприкрытой. Скримджер прошелся взад-вперед по камере и в ужасе воскликнул: «Конструкция скоро обвалится!». Рене Кофлер смущенно пожал плечами. Баба с воза — кобыле легче. Здесь содержались под стражей только самые отъявленные и пропащие преступники, которых никому не было жалко.

— Как вы переносите вид мертвого человека, Руфус? — поинтересовался австриец, склонившись над трупом, лежащим прямо на грязном полу.

— Без понятия, — безэмоционально ответил британский министр, хотя часто имел возможность видеть тела погибших в стычках с Пожирателями Смерти волшебников и магглов.

Он всегда думал, что с ним случилось то, что случалось со многими специалистами, вкладывающими в свою работу душу, — профессиональная деформация. Когда часто видишь погибших и раненых, сострадание притупляется. Один мертвец — это испепеляющая душу драма. Тысяча мертвецов — серая безысходная обыденность. Мракоборцы научены снижать стресс у жертв и свидетелей экстремальных ситуаций. Но сами они, по некоторым слухам, испытывают проблемы с гореванием и на похоронах близких мало плачут, отдаваясь во власть тупой и бессмысленной диссоциации. «Убили чьего-то сына — ты весь не свой, твое сердце разрывается от сострадания, а также возмущения, — говорил Скримджеру один из его учителей. — Убили еще чьего-то ребенка — и ты начинаешь задаваться вопросами, как же так получилось, строить логические связи. Убили еще кого-нибудь — и ты больше зацикливаешься на том, как эти убийства остановить или хотя бы минимизировать. Убили еще сотню человек — и твои эмпатические чувства напрочь отключены, ты рвешь на себе волосы из-за того, что предотвращать эти ужасы не получается. Убили еще сотню — и ты уже не сочувствующий человек, ты — робот, выполняющий конкретную работу: поиск преступников и утешение родственников. Ты не можешь паниковать и переживать на глазах у родственников жертв, Руфус. Твоя паника и переживания передадутся им, и это будет бесконечный круговорот горя. Ты должен быть стойким, подавать пример. Вот так пройдет несколько лет, а потом на смерть кого-нибудь из близких ты отреагируешь тупым затяжным опустошением. Возможно, иногда ты будешь просыпаться от слез, но они быстро сменятся все тем же тупым нескончаемым опустошением. И это в лучшем случае. В худшем — ты не будешь чувствовать ничего. Словно никто и не умирал. Словно ничто в твоей жизни и не поменялось. Как ты думаешь, если умершие смотрят на нас с небес, что они чувствуют, когда близкие по ним не плачут? Что, ты хочешь, чтоб в день твоих похорон играла громкая жизнерадостная музыка, и твои родственники продолжали радоваться? Эх, Руфус, Руфус…».

Но на бескровное исхудавшее лицо Грин-де-Вальда он все еще мог отреагировать непредсказуемым образом. Прошло уже более половины жизни, а Руфус Скримджер так до конца себя — во всех возможных проявлениях — и не узнал.

Рене Кофлер в этом плане казался более закаленным: размашистым и смелым движением руки он одернул старое покрывало, покрытое пятнами, и…

— О Боже! — британский министр прикрыл рот ладонью, будто бы заглушая беззвучный вскрик.

Это был действительно он. Дряблый и изморенный старик, когда-то вгонявший в ужас не одно магическое общество. Иссохшие черты, еще хранящие отблики его далекой молодости, теперь казались застывшими, маскообразными. Кажущийся неестественно широким лоб, впалые щеки, тонкая шея, бледная, как слоновая кость, кожа… Человек был — теперь человека нет.

— Оборотное зелье не может держаться так долго на трупе. Обычно следы трансформации исчезают в течение трех часов после того, как перестает биться сердце. Значит, это действительно он, — обыденным тоном констатировал австриец, но затем, вспомнив о возможности осуждения со стороны коллеги, вновь замялся и выдавил из себя придурковатую улыбку.

— Вы собираетесь это дело как-то расследовать? — и не зря: в голосе Руфуса Скримджера появились нотки раздражения. — Как же так: любой желающий может проникнуть в эту тюрьму и убить всех заключенных! И… эти условия аморальны! Смертная казнь действительно была бы большей милостью!

— Руфус, давайте не будем ссориться. Помните о наших негласных договоренностях? Мир, дружба и невмешательство, — одновременно льстивым и неуверенным голосом протянул Кофлер. — Мы подумаем либо об усилении защиты, либо о переводе оставшихся в другую тюрьму. Но… Право, вы все-таки сочувствуете убийце! Нет, подобные зрелища не для вашего мягкосердечия… Руфус, — видя, что его коллега находится в пограничном между огорчением и вспыльчивостью состоянием, продолжил австриец. — Вы, кажется, хотели с ним поговорить… У вас есть еще возможность… побеседовать с его надсмотрщиками!

Едва британского министра такая перспектива радовала, но это было лучше, чем ничего: что-то эти тюремщики, возможно, да слышали.

— Было бы неплохо, да только я не знаю немецкого, а они — английского.

— Это очень легко исправить! Пойдемте! Я лично займусь переводом.

Рене Кофлер обходительными, но решительными прикосновениями к плечу дал понять, что Руфусу Скримджеру из камеры уже покойного Геллерта Грин-де-Вальда пора убираться. Британский министр особо не противился: все равно в Нурменграде ему уже было ловить нечего. В том состоянии, в котором мужчина находился, он бы позволил коллеге не только вывести его из мрачной камеры, но и провести себя до двери собственного кабинета в Лондоне.

В издевательски широком и длинном коридоре, в конце которого за стеной, кажется, скреблась мышь, стоял высокий, но не складный надсмотрщик, смотрящий на британского министра, как дикарь смотрел бы на космический корабль пришельцев.

Рене Кофлер что-то ему сказал, тот ему басистым голосом что-то ответил, после чего австрийский министр вежливо проговорил:

— Здесь очень холодно, Руфус. Едва ли вы захотите присесть. Какие вопросы вас интересуют?

Генерировать вопросы вот так, экспромтом, в таком положении было не очень просто, но Скримджер, трансгрессируя в Вену, понимал, за чем идет.

— Рассказывал ли он что-то о своей жизни? Быть может, случайно: бормоча себе под нос либо же выкрикивая что-то во сне. Пытался ли совершить побег? Раскаялся ли?

Тюремщик, имени которого Руфус не знал, внимательно вслушивался в незнакомую речь, и, тем не менее, ни одного проблеска понимания у него не мелькнуло. Только на перевод Рене Кофлера он адекватно отреагировал, и в глазах замаячила находящаяся в зачаточном состоянии осознанность.

— Молчал, как партизан, — перевел ответ служащего Кофлер. — Мог днями напролет раскачиваться назад-вперед, обнимая себя за колени и мыча что-то нечленораздельное. Взгляд был будто невидящий. Глаза — стеклянные. Казалось, что разучился говорить. Но во сне иногда мог неожиданно четко вскричать: «Не мог быть», что было похоже на обрывок какой-то фразы. Бежать не пытался ни разу. Раскаялся ли — кто его поймет. Теперь уже от меня, Руфус, — Рене Кофлер вновь коснулся обвисшего плеча коллеги. — Вам оно надо? Знать, раскаялся этот подонок или нет? Какая уже разница? На его счету столько детей, не говоря уже о взрослых… Почему вы не посочувствуете им?

— Мне кажется странным, что такой страшный убийца, не гнушающийся никакими методами воздействия, ни разу не попытался сбежать, — честно ответил британский министр и резко стряхнул ладонь австрийца со своего плеча. — Я глубоко уважаю вас и ваш труд, Рене. Так уважайте же мой. Мы же можем обойтись без панибратства? Я ненавижу, когда кто-то говорит со мной в снисходительном тоне. Не вынуждайте меня на ответные меры.

Рене Кофлер замолчал. На его щеках появились кляксообразные розовые пятна. Он опустил взгляд, засунув руки в карманы.

— Вам стоит помнить, что те, кто убрал Геллерта Грин-де-Вальда, в любой момент могут убрать вас. Выяснить, кто стоит за этим убийством — на данный момент первостепенная задача.

Руфус Скримджер подрагивающей рукой нащупал в кармане сигарету и зажег ее своей волшебной палочкой. Уже через несколько секунд он выпустил в воздух кольцо приносящего облегчение дыма.

— Человек, который мог мне помочь, был убит… Теперь мне помочь некому… Или… — его желтоватые глаза внезапно расширились от какого-то внутреннего инсайта, и он, быстро затушив только что начатую сигарету, возбужденный, точно маленький ребенок, обернулся к Рене Кофлеру.

— Коллега, у вас есть чистый лист пергамента и перо?

Австриец не то обиженно, не то удивленно вскинул брови и в знак отрицания покачал головой.

— Что я спрашиваю, когда могу наколдовать!

Он протараторил в спешке пару заклинаний и, схватив материализовавшиеся лист и перо в руки, кинулся к стене у ближайшего окна. Гусиное перо он заколдовал на нескончаемые чернила. Неряшливым скачущим почерком он вывел следующее письмо:

«Джинни,

нам нужно договорить. Лучше при встрече. Могу подождать до этих выходных. Вам будет больше времени на раздумья.

Пожалуйста, вспомните максимум из того, о чем вы говорили с Т. Р. Если видели воспоминания — его повадки, поведение. Это очень важно для дела, не молчите.

Пожалуйста.

Об условиях договоримся.

Р. С.»</p>

С трудом дыша, он повернулся к застывшим на месте от изумления австрийскому министру и надсмотрщику и сказал:

— Я возвращаюсь в Лондон. Нужно отправить письмо, — на большее его не хватило; впрочем, большего Рене Кофлеру знать и не нужно было.

— Но… Но как же… — австрийский министр, несмотря на собственную переменчивость настроений, был не готов встретиться с таковой Руфуса Скримджера.

— Потом. Будем на связи. Пишите. И я еще напишу, — и, не дожидаясь своего коллеги, бросился к выходу из этого мрачного места.