XIV-I Пропуск в сердце Хогвартса (2/2)
Последовала затяжная пауза.
— Потерявшийся ребенок.
— Нас так много, и все мы разные…
Джинни еще слышала эти жизнерадостные реплики, ведь задержалась у скрывающей комнату стены чуть дольше обычного. Внутри к концу дня не осталось ничего — ни радости, ни упования, ни веры. Восторг по поводу ванны был последней вытекшей каплей.
Отчего-то в ее памяти всплыла неожиданно четкая и прочно закрепившаяся реминисценция еще одного дня из детства, хотя и было сложно назвать днем то, что было вечером. Отец, придя с работы, сидел за горячим ужином, а она, пятилетняя, трепеща от снизошедшего на нее озарения, вихрем ворвалась на кухню и, энергично подпрыгнув, во весь голос заявила: «Папа, я буду мракоборцем! Буду расследовать дела и ловить злых волшебников! Мне очень интересны их мотивы». Отец тогда не мог не оторваться от трапезы; столь серьезное и прямое заявление настолько потрясло его, что он в тот же вечер передал все ее матери. «Она пошла в меня, Молли. Я тоже рано определился».
Теперь Джинни вспоминала все это с погасшей улыбкой. Временами ей казалось, что она не пошла ни в кого — так хитро переплелись в ней родительские гены. Она была амбициозней отца и осторожнее матери.
«Так может, правда стоит взяться за учебу и податься на испытания? — отозвался ее внутренний голос. — Опыт уже есть».
Думая о представившейся возможности, которую она раньше не замечала, девушка подалась в спальню Гриффиндора. По пути ей встретилось несколько вымотанных за день студентов — и даже одиноко плывущая в воздухе Серая Дама.
В спальне в такой ранний для сна час еще никого не было: мало кто желал ложиться сразу после плотного ужина. Аккуратно отодвинув балдахин, Джинни с удивлением обнаружила на своей постели стопку книг.
— Люмос, — прошептала она, вынимая Виол.
Ну, а это еще что за чудеса? подумала гриффиндорка, отделив книги друг от друга и прочитав их загадочные названия. Неужели профессор Трелони нашла время и способ пробраться в наши покои, ничего не сказав?
Не думая о том, что внезапные находки могут оказаться темными артефактами, Джинни открыла первую книгу, носившую многообещающее название — «Книга Правды». На пожелтевшей от времени нетронутой странице вмиг проявились черные, еще свежие чернила, пробежали слева направо — и Джинни прочла: «Все завершится быстрее, чем кажется. Ожидание окончено». Неуверенно сглотнув и поправив надоедливую прядь, Джинни распахнула еще одну книгу — «Книгу Судеб». Процедура повторилась: на девственно чистом листе вновь появилась из ниоткуда надпись. Джинни прочла, непроизвольно шевеля губами: «Суждено быть освобожденной от участи палача. Впрочем, как и от себя прошлой». Пробужденное нетерпение заставило девушку открыть последнюю книгу — «Книгу Смирения» — еще быстрее. Там было написано: «Протяни руку, откажись от проблемного предмета — и все будет решено». Чуть позже к этой надписи добавилась еще одна: «Пазл сойдется, когда ты перестанешь замечать мудреца».
На последней строчке Джинни задержалась особенно долго. Что значит «перестать замечать»? Насколько активным или пассивным должно было быть это действие? И к чему оно должно было привести, какой пазл собрать? И кто был мудрецом? Или что? Но тут Джинни вспомнила недавние слова Полумны: «Мудрец, конечно же!» — и предшествующий им вопрос Гарри: «А Дамблдора?». Это что получалось: Книга Смирения советовала ей перестать обращать внимания на Дамблдора? Но ее и так мало заботило мнение директора Хогвартса — куда уж больше? Или совет касался иной реальности, в которой мужчина интересовался жизнью студентов гораздо чаще? Но почему она должна была его игнорировать? Или забыть, или…
Все три книги синхронно растаяли у нее на глазах.
Джинни поняла, что еще долго не сможет уснуть.
Зоркий кошачий взгляд придирчиво царапал текст лежащей на столе книги, метаясь от слова к слову, забираясь в смыслы глубже, чем это могли себе представить — и позволить — другие неподготовленные читатели и даже — автор. Его хвост напряженно и аритмично ударялся о лакированную древесину, на которой он восседал. Острые когти уже виднелись среди пушистой и мягкой шерсти. Мгновение — и книга со скрежещуще-свистящим звуком отправилась на пол. Пивз, молчаливо изучавший другой том, поднял на Живоглота вопросительный взор.
— Паршивая графомания! — рассерженно вынес свой вердикт кот, становясь выше. — Раздирающая сердце своей изысканностью… Сколько новых слов и литературных приемов можно почерпнуть из одной ее страницы — и оттого обиднее, ведь читать ее невозможно, пробираясь сквозь нещадно ранящие колючие заросли безыдейности и переизбытка поднимаемых автором тем… Вот скажи мне, Пивз, — кот сверкнул глазами. — Ответь как честный составитель поэтических памфлетов. Разве произведение не должно быть подчинено одной-единственной цели? Разве описываемые события не должны служить раскрытию конкретной идеи во всей ее полноте? Разве можно вкладывать в первый абзац один смысл, а во второй — противоположный? Разве можно без объяснений обрывать одну линию повествования и переходить к другой, совершенно к главной теме произведения не относящейся? Я читаю о серых буднях чиновника-алкоголика — с какой стати через абзац начинается обсуждение брачных традиций воробьев, а через страницу — личной жизни какой-то девушки легкого поведения?! О чем эта книга вообще?!
Полтергейт залился душевным лающим смехом. Он чувствовал себя избранным, приобщенным к таинству обряда инициации. Одно дело — прозревать самому, и совсем иное — видеть, как прозревает кто-то другой.
— Ах, S. У него ведь тоже были поклонники, восторгавшиеся высотой полета его мысли… Мне неведомо, что они в его текстах находили — но находили. И постмодернистскими новеллами R тоже упивались люди, а сколько было положительных рецензий!
— Но ведь это графомания! Произведения ни о чем! Горький пластилин, обернутый в сверкающий фантик! По моему скромному кошачьему мнению, великолепной красоты эпитеты и витиеватые конструкции хороши… Но только тогда, когда используются в связке с внятной и разумной задумкой! Я всю свою сознательную жизнь думал, что книги пишутся для передачи редкого и ценного опыта… А не для одного лишь процесса написания… S глубоко меня ранил, уделив так много внимания бесполезным декорациям и так мало — самой истории… Занимаясь украшением фасада, этот человек совсем позабыл о фундаменте и крыше… Если у R такая же картина, то я огорчен до глубины своей души… Когда будут вкусные конфеты? Неужто приступить к прочтению «Гамлета»? Или «Превращения»? Или «Человека, который смеется»? После ознакомления с творениями M и T мой вкус бесповоротно заточен под психологию, а не только возвышенные слога…
Пивз неподвижно парил в воздухе рядом с котом, сложив руки. По его шутовскому лицу растекалась теплая отрадная улыбка.
— Мало кто возвращается к чистому сахару, вкусив нежнейшую сласть карамели… — мудро изрек он.
— В таком случае, я рад, что попробовал эту утонченную сладость так рано, — гордо заявил Живоглот, примирительно обвивая себя своим же хвостом.
Во всей школе царила умиротворенная, предрасполагающая к комфортному сну тишина, и только два шпиона-разбойника, объединенные общим порывом, нарушали ее гармонично льющуюся симфонию. Один — потому что давно перестал причислять себя к людям (во всяком случае, живым). Другой — потому что никогда себя к ним и не причислял. Им нравилось подчеркивать это, ведя, как они уже успели обозначить, непредсказуемый образ жизни.
— Я знаю деликатес, перед которым сэр Живоглот ни за что в жизни не сможет устоять… Я бы назвал его… Цитрусовым мармеладом… — загадочно потирая прозрачные руки, протянул искуситель-злоумышленник.
— Какой-нибудь изощренный метод слежки за непутевыми студентами и притворяющимися благочестивыми преподавателями? Прямой шантаж? — кот осторожно поддел лапой книгу, которую ранее читал Пивз, — и она захлопнулась.
— Это скорее место действия, чем само действие… — вновь капризно надув губы, вздохнул полтергейст.
— О, и что, оно того стоит? — спросил Живоглот, свесив хвост с края стола.
— Непременно! Но мармелад нынче дорогой, сам понимаешь… — Пивз издал еще один театральный вздох.
— И что ты за него хочешь?
Живоглот догадывался, к чему клонит гроза всех обитателей Хогвартса, и был готов к тому, что тот попросит сочинить несколько сатирических куплетов о произвольно выбранной им жертве.
— Я не знаю, — ответил полтергейст, честно глядя в глаза кота. — Жизнь в этих стенах такая скучная и однообразная… Шпионаж — шантаж, шантаж — шпионаж… Удиви меня!
— Но… — к такой расплывчатой формулировке Живоглот точно не был готов. — Как?
— Не знаю… Удиви меня поразительной осведомленностью о вещах, которые удивляют!
Кот бросил потерянный взгляд на догорающую свечу, а затем — снова на Пивза.
— Влетание в Большой Зал на большой скорости с громкими криками: «Я говорю!» — не считается?
Полтергейст, изобразив наигранное сожаление, покачал головой.
— А-а-а-а, а пристрастный и неожиданно устроенный допрос кого-либо из преподавателей?
Пивз опять расстроенно покачал головой, устремляя печальный взгляд на стену, покрытую мелкими трещинками.
— Тогда что?! — в отчаянии, вызванном попаданием в тупик, и страхе, что дельная идея в голову так и не придет, воскликнул Живоглот в равнодушное пространство библиотеки.
— Хотел бы я знать… — полтергейст в который раз страдальчески вздохнул. — Но я бессилен перед этой жестокосердной загадкой… Я полагаю, что только ваш проницательный ум, сэр Живоглот, способен найти отгадку…
— Но что, если я не смогу? Если моего ума будет недостаточно, чтобы справиться с этим хитроумным ребусом? Ведь я в целом, если опустить кое-какие незначительные детали, обычный среднестатистический кот…
Живоглоту показалось, что тьма сгущается вокруг них.
— Если не сможешь ты — не сможет никто, — подметил Пивз. — Но помни: это местечко очень ценно, раз я там провожу не меньше четырех часов бодрствования ежедневно. За него стоит поломать голову. Там творятся… интересные дела.
Кот бросил на полтергейста игривый прищуренный взгляд.
— Что же это за место такое…
— Даже не пытайся угадывать! Игра не по правилам не приблизит тебя к экскурсии по нему…
Кот ошарашенно выпучил глаза.
— Если я удивлю тебя, то выиграю экскурсию в какое-то таинственное школьное помещение?
Пивз снова вздохнул, но уже с зарождающейся надеждой.
— Ну, не такое уж и таинственное… Но порой главное — не частота посещаемости, а время… В определенные часы и при определенных обстоятельствах даже Большой Зал становится уникальным…
Живоглот тревожно забегал глазами по темнеющей библиотеке.
— Что же это…
— Удиви меня…
Свеча погасла.
— Одно я знаю точно, — сообразительно ответил кот. — Это не библиотека!