VI (2/2)

Прождав в гостиной чуть не четверть часа, Павлина решительно поднялась и направилась на поиски. Катерина обнаружилась на втором этаже, у себя в спальне. Она стояла, склонившись над умывальником.

— Так, — протянула Павлина, — что тут у тебя?

Катерина вздрогнула и обернулась:

— Ох, Павлуся-мамуся, — через силу улыбнулась она, — прости, я…

Павлина вгляделась в ее бледное лицо, лихорадочно блестящие глаза и тяжело вздохнула:

— Чего ты? Тошнит?

— Да, — быстро отвела глаза Катерина, — съела что-то несвежее намедни.

— Несвежее она съела! — пробормотала Павлина. — Доигрались вы, я гляжу, с Григорием Петровичем! Вот же ж паразит, вот охальник! Весь в батьку своего! Хотя даже тот таких фортелей не выкидывал, чтоб разом двух баб обрюхатить, и жену, и полюбовницу. Он-то, Петр Иванович, стало быть, первый год с Ганны Львовны чуть только пылинки не сдувал, угождал во всем, нарядами ее завалил, на балы возил, она, сердешная, дюже любила тогда шумные праздники. Это потом уж пан, когда Гришка у них родился да подрос немного, загулял, кобель бессовестный. Правда, долго у него девки не задерживались, наиграется да и с глаз долой. Замуж выдавал, приданое дарил, не обижал, чего уж там… А потом вроде бы и поутих, постарел, видно. Казалось, что может наконец лад настанет, да не тут-то было, тут как раз и подвернулась ему эта вертихвостка, от которой он последний ум растерял. Впрочем, тут Ганна Львовна, покойница, сама чуток виновата, — не успокаивалась Павлина, — ей бы чуть помудрее быть тогда, смолоду-то. И не отталкивать мужа, не заявлять, что, мол, пока сын не вырастет, она… ну, ты понимаешь… Долг свой супружеский, словом, исполнять не хотела. А мужик-то, он, чай, не каменный!

— Ох, Павлуся, да полно тебе! Петр Иванович тут совершенно ни при чем. И Анна Львовна тоже. Просто так уж вышло: мы с Григорием Петровичем любим друг друга! А все остальное — для нас не важно.

— Вся в мать свою, такая же глупая! — покачала головой Павлина. — Та тоже твердила, что пусть де весь мир против них со Степкой, но она зато так счастлива, что и сказать нельзя! Даром, что Степка тот — пьяница да драчун был, каких мало. Один раз даже на Соломийку руку поднял, приревновал ее, дурень, к старшему псарю панскому. Тот, правда, видный такой парень был. Иваном звали. Да… Ну, подарил он Соломийке монисто, что тут такого, а батька твой — в драку сразу. А уж когда про Соломию заговорили, будто она с паном… ну… того, так он кричал на всю округу, что бунт подымет, да панский дом подожжет вместе с хозяевами и сынком их, Гришкой, стало быть, нашим.

— Павлусенька, милая, — взмолилась Катерина и обняла ее за шею, — да я ведь все знаю, ты мне столько раз уж про то говорила. Не ругай меня, прошу! Я и сама в смятении, иногда сижу и думаю: что теперь будет…

— Ничего, надо полагать, кроме дитяти! — отозвалась Павлина. — Знать, судьба у него такая же, как и у тебя: байстрюком расти. Правда, он-то хоть вольный будет, и то хорошо.

Катерина всхлипнула и уткнулась ей в плечо.

— Ничего, детонька, не кручинься, — Павлина, сменив гнев на милость, ласково погладила ее по волосам, — все образуется. Вырастим! Лишь бы здоровый был да тебя, мать свою, почитал. А в остальном… живут же люди, вот и мы проживем, не плачь! Я с тобою, я уж тебя ни за что не брошу.

Домой Павлина вернулась ближе к полуночи. Она отправила служанку Катерины в лавку, приказала принести сушеной мяты да ромашки. Затем она лично приготовила чай, напоила свою дорогую донюшку, и вскоре ей полегчало.

Что теперь делать, Павлина не знала. Как поступить: поговорить с Григорием Петровичем? А что толку! Он попросту разозлится и велит ей помалкивать, знай, мол, свое место, не лезь, куда не просят. Наталье Александровне, разумеется, тоже ни о чем говорить нельзя. Если она прознает про выходки своего муженька, чего доброго сляжет, или того хуже — родит преждевременно. Хоть Павлина и подозревала, что хозяйка несколько преувеличивает, а на самом деле состояние ее вовсе не такое плачевное, каким она его выказывает, но с другой стороны, доктор-то говорит, что ей худо, и надобно беречься. Если только они не заодно, но это уж и вовсе из ряда вон.

Нет, сколь веревочке ни виться, кончику быть, и рано или поздно правда наружу выплывет. А тут еще и денег Григорий Петрович растратил столько, что ажно дом заложил и драгоценности продал. Причем, Павлина доподлинно знала от Марко, который состоял теперь при Григории Петровиче камердинером, что пан заложил не только серьги Натальи Александровны, доставшиеся ей еще от прабабки, но и жемчужное ожерелье Анны Львовны. Ожерелье то было свадебным подарком Петра Ивановича, стоило оно очень дорого, так как жемчужины там были самые отборные, а еще каждая чередовалась с бриллиантом. Анна Львовна надевала его лишь по большим праздникам и очень им дорожила. Когда Петр Иванович про то узнает — страшно представить себе ту бурю, что здесь разразится. Дай боже, чтобы он не прибил сынка ненароком.

В общем, долго так продолжаться не может, всю жизнь Григорий Петрович не сможет прятать Катерину. Рано или поздно про них прознают! Увидят, скажем, их на улице или хоть в том же театре. Местным кумушкам ведь дай только повод посудачить, даром, что пани благородные, а языком сорить горазды, что бабы деревенские. Дойдет до ушей Натальи Александровны, до Петра Ивановича, и что тогда? Скандал! Тут уж к гадалке не ходи. Надобно найти выход, но — какой?

***</p>

— Тетка Павла, тетка Павла! — не успела она переступить порог, как на нее со всего маху налетела Орыся.

— Тю! Ты чего глаза потеряла, оглашенная?! — напустилась Павлина на глупую девчонку.

— Наконец-то, — Григорий Петрович быстро сбежал вниз по лестнице, — где тебя носит?!

— Так я ж, пан, в село ходила, — многозначительно взглянула она на него, — мать проведать, узнать, все ли с ней ладно.

— Ясно, — вздохнул он. — Там, — он поднял взгляд, — Натали. Началось у нее, кажется.

— Кабы не померла панночка Наталочка, так ей худо сделалось, — запричитала Орыся.

— Вон оно чего, — всплеснула руками Павлина, — ну так чего вы всполошились-то? Повитуху надо скорее позвать и дохтура вашего.

— Да, — рассеянно кивнул Григорий, — ты… позови тогда. А я покуда пойду посмотрю, как она там…

— Галька! Дарка! — крикнула Павлина, завязывая передник. — Ну-ка, бегом! Ты, Галька, в село мухой — зови сюда мать мою, она поможет Наталье Александровне. А ты, — повернулась она к Дарке, — найди Яшку, пусть в Нежин едет за дохтуром. Скоренько давайте!

Наталья Александровна была бледна и испугана. Пока Орыся бегала за чистыми простынями и горячей водой, Павлина, с трудом вытолкав из комнаты Григория Петровича, старалась, как могла, успокоить хозяйку. Однако та рыдала горючими слезами и повторяла, что скоро умрет.

— Да полно вам глупости болтать, пани, — увещевала ее Павлина. — Вы бы лучше о ребеночке думали, скоро уж родится!

— Ах, Павлина, — всхлипнула она, — ежели я все-таки умру, то пускай Григ помнит обо мне. Пусть он воспитывает нашего сына, любит его. И пусть не приводит к нему мачеху.

— Не будет никакой мачехи у нашего паныча, потому как мамка его сама растить станет! — улыбнулась Павлина, вытирая Наталье Александровне пот со лба.

На рассвете порядком уже уставшие доктор и повитуха приняли только что родившуюся дочку Натальи Александровны и Григория Петровича. Павлина сама обтерла младенца, завернула его в чистую пеленку и передала измученной матери.

— Ну, вот, а вы боялись, — сказала она, — доченька у вас, пани.

Наталья Александровна грустно вздохнула:

— Как же так… выходит, не оправдала я надежд о наследнике!

— Да что за глупости, — взвилась Павлина, — значит, так надобно: бог вам дочь послал.

— Все равно, пускай и дочка родилась, — улыбнулась сквозь слезы Натали, — но она так похожа на своего отца! Миленькая ты моя, — она поцеловала девочку в лобик, — славная, доченька моя… Еленочка!

Доктор тем временем поспешил откланяться, мать свою Павлина отвела к себе в каморку, дабы она прилегла отдохнуть, а сама поспешила в гостиную. Григория Петровича там, впрочем, не оказалось, он сидел в курительной комнате, попыхивая трубкой.

— Ну, что там? — мгновенно вскочил он на ноги, стоило только Павлине войти.

— Дочку вам Господь послал, Григорий Петрович.

— А что Натали?

— Все в порядке, пан, — улыбнулась Павлина.

— Дочка! — задумчиво проговорил Григорий Петрович. — Что ж… это прекрасно!

Он отложил трубку и направился наверх, в комнату жены. В то же самое время со двора раздался шум подъезжающего экипажа и конское ржание.

Григорий Петрович остановился у лестницы:

— Кто это там еще ни свет ни заря? — недовольно поморщившись, пробормотал он.

— Пан наш вернулся! — радостно возвестил Фрол, выглянув в окно, — Петр Иванович!

— Принесла нелегкая! — вздохнул Григорий Петрович. — Как всегда — не вовремя.

Тихон же с Фролом тем временем поспешили распахнуть двери, приветствуя хозяина Червинки.