II (2/2)

На следующий день он и впрямь уехал, как сокрушалась Софья Станиславовна, надолго, если не навсегда.

Катерина прорыдала на кухне всю ночь, а Павлина гладила ее по голове и повторяла лишь:

— Ничего-ничего, дитятко, выстрадаешь! Да не кручинься ты так, все они, мужики, одним миром мазаны!

Как ни странно, но в Червинке все ее жалели: Анна Львовна приходила по вечерам и рассказывала ей о своей юности, как она без памяти влюбилась в соседа по имению, который был много старше нее, трижды вдовец с пятью детьми, а сверх того мот и игрок. Отец, конечно же, запретил ей и думать о нем и выдал замуж за Петра Ивановича.

— И ты знаешь, это не самый худший вариант! Взгляни: я прожила счастливую жизнь, у меня есть замечательный сын. И твоя жизнь не кончена, вот увидишь, ты еще найдешь счастье.

— Благодарю вас, крестная, за то, что поддерживаете меня, утешаете! — всхлипывала Катерина.

Григорий Петрович тоже сочувственно смотрел на нее и время от времени говорил, что, дескать, хорошо, что Косач отступился на полдороги, потому что кто знает, что было бы, если бы он женился на Китти, а потом, не выдержав насмешек и кривотолков, бросил ее. И даже Петр Иванович нет-нет, да по-отечески вздыхал и говорил, что, знать, судьба такая, надобно смириться и нести свой крест.

А потом не стало Анны Львовны. В доме все погрузилось в траур, но очень скоро он окончился, а в Червинке начало твориться бог знает что. Оба пана привели в дом молодых жен, а те, точно с цепи сорвались и принялись изводить друг дружку. Дворня разделилась на два лагеря: одни поддерживали пани Наталью Александровну, а другие — Ларису Викторовну.

За Наталью Александровну был, так сказать, сложившийся миропорядок: она — благородная пани, честь по чести сосватанная за молодого хозяина, пусть даже и была она иной раз резка (особенно с управляющим и молодыми горничными), но тем не менее, к мужу и свекру относилась с почтением.

За Ларису же была ее простота в общении с прислугой, напрочь отсутствующее высокомерие и просто безграничное обаяние. Катерина скорее была готова примкнуть к лагерю союзников Ларисы, чем вызвала бурю негодования у Павлины.

— Да как же ж можно, эту змею, что вползла сюда на место бедной Ганны Львовны, поддерживать?! Ведьма она, что ли, пана околдовала (он ведь теперь только на нее одну и смотрит, не то что прежде) и всех остальных!

Лагерь сторонников Натальи Александровны и впрямь по численности уступал противнику. Лакеи Тихон, Фрол и Марко, а также управляющий были за Ларису Викторовну, поскольку прекрасно понимали: злить старого пана себе дороже. Галина — чисто из вредности, дабы позлить Павлину, делала все ей наперекор, а горничная Дарина переметнулась на сторону врага лишь потому, что пани Лариса Викторовна утешила ее и рублем одарила после того, как пани Наталья Александровна наказала за плохо отглаженные скатерти.

Таким образом на стороне Натали были лишь Павлина, горничная Орыся, которая приехала вместе с пани из отчего дома, да Китти. Хотя, честно говоря, Лариса Викторовна была ей гораздо симпатичнее. По крайней мере, она не смотрела на нее с затаенной ненавистью и подозрением, особенно же, если рядом оказывался Григорий Петрович.

Сами же хозяйки делали друг другу гадости исподтишка: Лариса публично опозорила Натали, сказав, что у той нет вкуса, когда та купила новые портьеры для гостиной, а Натали в ответ прочла за обедом вслух статью о новой театральной премьере и поинтересовалась, не хочет ли мадемуазель Яхонтова принять участие и разделить успех.

— Вам же это близко, — ядовито усмехнулась Натали.

— Было когда-то, — Лариса даже бровью не повела, — но нынче все изменилось. Теперь у меня другие обязанности, в частности, быть примерной женой и достойной хозяйкой в этом доме. Кстати сказать, — она вернула Натали не менее ехидную усмешку, — вы, милая, тоже могли бы преуспеть в этом нелегком деле. Особенно если больше времени уделяли бы своему мужу, а не моей скромной персоне.

Григорий Петрович поперхнулся, Петр Иванович одобрительно кивнул своей благоверной, а Наталье Александровне пришлось проглотить обиду. Но уже на следующий день она пришла к Павлине и сказала, что их долг теперь — отомстить нахалке. Орыся, которая также была привлечена помочь им, отвлекала Дарину с Галей, чтобы они ненароком не заявились на кухню и не увидели то, что им видеть не следовало. Павлина вроде бы случайно отвернулась, увлекшись тестом для пирога, а Наталья Александровна, которая зашла, чтобы приказать накрывать на стол, взяла «случайно» оставленную там банку с перцем да и опрокинула ее в суп. Григорий Петрович был предупрежден загодя, поэтому от первого отказался. А вот Ларисе Викторовне с Петром Ивановичем пришлось не сладко.

Яшка потом рвал и метал, бегая по кухне и потрясая хлыстом. Он грозился лично выпороть Павлину за недогляд. Она же ответила, что, во-первых, пороть ее у Яшки нет прав, она вольная, а во-вторых, на стряпню ее еще никто и никогда не жаловался, кроме пришлой «самозваной пани».

— Гляди, дождёшься у меня! — пригрозил Яков, но был вынужден ретироваться несолоно хлебавши.

Вскоре, чуть не на другой день после этого происшествия, Петр Иванович с молодой женой уехали в Париж, а прежде выяснилось, что покойная Анна Львовна оставила завещание.

Оное завещание было оглашено в присутствии всех домашних, и последняя воля покойной заключалась в том, что она отдает все свои сбережения, а именно — двести пятьдесят рублей золотом, — Свято-Троицкому храму, а заодно просит мужа и сына не спорить меж собой, жить в мире и согласии, а еще — отдать в собственность ее милой воспитаннице Китти любимый рояль и по возможности выписать ей вольную. Грамота также прилагалась к завещанию, что избавляло Петра Ивановича от хлопот, требовалась лишь его подпись.

Петр Иванович подумал-подумал, да и подмахнул бумагу. Пусть де, решил он, душа Анны Львовны будет довольна и спокойна, и не является ему в кошмарных снах.

Перед отъездом он вызвал Катерину к себе в кабинет, и заявил, что раз она теперь вольная, то значит, вольна идти на все четыре стороны.

Катерина попросила у него отсрочку, пока не найдет жилье и приличное место, он милостиво согласился, чему, стоит сказать, поспособствовала Лариса Викторовна. Но стоило только дорожной карете с Петром Ивановичем и его молодой женой выехать за ворота, Катерина поняла, что ей пора собирать вещички и как можно скорее. Потому что Григорию Петровичу теперь не приходилось сдерживаться, дабы отец и мачеха не заметили его интерес к Катерине, и он принялся за старое: то в темном коридоре ее подкараулит и будто невзначай за руку возьмет, то в кладовую явится, когда она пойдет туда за припасами для Павлины, и целоваться полезет, а то и вовсе придумал свозить ее на увеселительную прогулку в Киев. Дескать, он отговорится срочными делами, Китти скажется больной, и они по отдельности уедут в Нежин, там встретятся и отправятся кутить. Она с негодованием отвергла это предложение, тем более, что их чуть было не застала Наталья Александровна.

Тем же вечером пани, глядя на Катерину испепеляющим взглядом, спросила, когда же милая Китти исполнит волю Петра Ивановича. Поняв, что тянуть дальше нельзя, Катерина на другой же день уехала в Нежин в сопровождении Павлины, которая испросила позволения помочь своей милой девоньке устроиться.

Два дня она прожила в гостинице, а потом ей удалось снять уютную квартирку на окраине города. Вслед за этим она принялась искать место горничной или гувернантки. Это оказалось не таким уж легким делом, потому что в приличных домах ей отказывали, так как у нее не было рекомендаций. А из одного купеческого дома Катерина сама убежала без оглядки, поскольку очень уж сладострастно разглядывал ее хозяин, заявив, что готов взять ее гувернанткой к своей дочери, ежели будет мадемуазель Катрин мила, послушна да покладиста.

Единственное, куда ей удалось устроиться — это в кондитерскую лавку. Однако же, в первый же день выяснилось, что она все напутала, неправильно рассчиталась с покупателями, в результате чего хозяин понес убытки, и приказчик сам рассчитал ее и выставил на улицу. Заработала она, разумеется, копейки, поскольку недостачу приказчик удержал из ее жалованья.

От такого фиаско у Катерины опустились руки, и она уже была готова вернуться на поклон в Червинку и либо попросить рекомендаций, либо же взять ее хоть горничной, хоть посудомойкой. Ну, или в театр попроситься, в актерки заделаться, ведь она неплохо пела и играла на рояле, спасибо Анне Львовне. Но тут как раз ей на пути встретился Андрей Андреевич Жадан.

Катерина стояла около театра и раздумывала, будет ли уместным вот так, с улицы, заявиться к режиссеру и попроситься на сцену, не выгонят ли ее с позором. Зазевавшись, на не заметила всадника, который чуть было не сшиб ее. Потом он извинялся за грубость, кою допустил, обозвав ее слепой идиоткой. Катерина же ответила, что сама виновата, следовало смотреть по сторонам. Слово за слово, они разговорились, ведь уже столько дней ей было не с кем побеседовать.

Жадан оказался удивительным человеком, сам из бывших крепостных, сумел сколотить состояние и выкупить себя из неволи. Он помогал нуждающимся, в частности вот, построил больницу для бедных.

— Может быть, вы поможете мне? — спросил он вдруг. — Точнее, не мне, а страждущим, которые приходят к нам за помощью.

— Я… я почту за честь, Андрей Андреевич, — улыбнулась она.

Так Катерина оказалась под началом доктора Лавроненко. Андрей Жадан уехал в Киев, где жил постоянно, но пообещал, что станет навещать и свою больницу и очаровательную и добросердечную Катерину Степановну.

***</p>

И почему все приличные люди исчезают с моего пути, только успев появиться, а грубияны вроде доктора или хоть Григория Петровича так и липнут, что мухи на варенье, — думала она по дороге домой. Ведь как хорош был Алешенька, но он уехал, разбив ей сердце, или вот Жадан — тоже хороший человек, сердечный! И тоже оставил ее, не пожелал даже задержаться хотя бы на несколько дней. Она с радостью подружилась бы с ним, о большем мечтать уж и не приходилось…

Около дома, у самого подъезда Катерина заметила коляску, а у дверей знакомую фигуру в плаще и цилиндре. «Господи, только не это!» — взмолилась она про себя.

— Китти, здравствуй, милая! — просиял Григорий Петрович, шагнув к ней и протянув роскошный букет пионов. — Как ты? Вот решил навестить тебя. Как-никак мы одна семья.

— Добрый вечер, Григорий Петрович, — обреченно вздохнула Катерина. — Что ж… проходите, добро пожаловать!