Переосознанность (2/2)

— За один сеанс? А ты больше ничего не хочешь? Я так-то через два часа домой собирался, чудовище. Да даже если и оплатишь ты моё время, то сам-то выдержишь? Это вопрос не меньше десяти часов, да и то если я свистну Гашпарова и Нелечку. — очевидно, азартная душа не давала ему покоя, уже позволяя прицениться к масштабу работ и начать прикидывать, где и что, — Опять-таки, хозяин-барин, но уж поверь, через два часа сам взмолишься о пощаде.

— Получишь столько, сколько потребуется, плюс накидка сверху, за личное время. Хочешь — расписку возьми, не знаю. Не уверен, смогу ли её написать. Ворон, и всё тут. Твори.

— Бог с тобой, торчок. Снимай рубашку и падай на стол. Радуйся, что эскиз есть. — мурлыкнул Игрок, парой щелчков в пространстве побуждая к действию. От каждого щелчка разлетались клубы пороха, на которые, впрочем, Олег уже не желал обращать внимания. Рабочая поверхность кушетки обвила его мягкими лапами, позволяя расслабиться, — Неля! Хватай за жопу своего Валечку и тащи его сюда, мне нужны ещё две пары рук! Не сейчас, а щас же!

«Кажется, я правда почти разучился разговаривать. Это становится всё труднее. У него такая смешная борода, а шипы растут, оказывается, не из куртки, а прямо из плеч. Интересно, ему удобно так в автобусе ездить? На него пишут жалобы? Язык совсем не ворочается. Десять часов, не знаю, я всё хуже и хуже соображаю. Я сегодня съел змеиное сердце, надо же. А почему на марке Кирилла были нарисованы черепашки-ниндзя? Они ему нравились? Да какое мне дело. Дурацкая штука»

— И как вы в тот раз, успешно с Бустером пообщались? — ворковал Игрок, прищёлкнув перчатками. Где-то поблизости зашумели чужие шаги, кажется, явились те самые неизвестные дополнительные руки. Рядом скользнули чьи-то чужие руки, окрашенные прекрасными чёрными вьющимися спиралями, с другой стороны — вторая пара, исчерченная акварельными цветами, женская. Олег бессильно поднял глаза, открывая для себя неформального вида молодого человека с угловатой чёрной бородой и выбритыми висками, а со стороны левого бедра, закрыв собой Серёжу почти полностью, возникла из-под земли молодая крепкая девушка небольшого роста, со взъерошенной каштановой копной под мальчика. Она в ответ лишь ободрительно усмехнулась, будто пытаясь бессловесно поздороваться, — Я слыхал, ты там потасовку устроил.

— Мы не жалкие букашки, супер-ниндзя черепашки. — полностью на своей волне, Олег даже не смог вспомнить, почему и где подрался где-то в другой жизни, — Панцирь носим, как рубашки…

— Юные таланты! — внезапно подпел тот, расхохотавшись в бороду, — А тебе что, тоже черепашки нравятся? Я вот недавно на фильм новый сходил, такая срань, я так ругался, когда Эйприл…

Прикосновения игл, кажется, даже не чувствовались вовсе, как если бы вся его кожа состояла из бесчувственного масла. Они входили и выходили так легко, как, казалось бы, не бывает. Олег не чувствовал ничего, кроме того, как стремительно под болтовню Игрока и ассистентов, что звали его по имени, Рома, голова начинает тяжелеть. Металл на фоне не делал ситуацию проще, а веки становились всё более и более неподъёмными под плюшевыми объятиями койки. Титаническое усилие Олег приложил, чтобы приоткрыть глаза на минутку и снова посмотреть на него, сидящего в красном бархатном кресле и внимательно рассматривающего процесс. Больше десяти часов. Он не устанет тут сидеть? Он будет держать его рубашку? Чем Олег заслужил его после всех лет?

— Расслабься, волче. — шепнул Разумовский почти одними губами, любовно улыбаясь и заглядывая в уставшие за день глаза, — Ничего не случится. Я с тобой. Честно-честно.

Он рядом. Теперь точно рядом, теперь всё изменится. Ничего не будет больше как эти четырнадцать лет порознь. Никогда больше Олег не посмотрит на что-то красивое с мучительной мыслью о том, что бы мог об этом сказать Серёжа, как посмотреть, что подумать. Теперь они не расстанутся, в это мгновение, закрывая глаза и постепенно засыпая без тени какой-либо боли, Олег не мог думать ни о чём другом. Светлая мятная пелена плыла перед глазами, затягивая собой всё пространство вокруг, а иглы растворялись в теле, словно были там всегда. Внутри себя Олег рассмеялся — вот это приключение. Напротив койки стояла такая нежно знакомая фигура мамы — мерными движениями она гладила своего вроде как взрослого, но такого ещё внутри неосознанного приёмыша по волосам, словно в тот раз, в его первую неделю на новом месте. Поначалу ему нередко снились там кошмары, а стоит ли ими беспокоить свою новую семью, он не знал. Предпочитал отмолчаться, отбояться своё в подушку, пока мама не вычислила это по случайности. С тех пор каждую ночь оставалась рядом. Купила красивый синий ночник со звёздным небом и гладила, гладила по голове, пока маленький сын не вырубался, словно котёнок. У них не было много времени на то, чтобы хорошо познакомиться там, в России, но первый месяц в Амстердаме, пожалуй, был связан с ней слишком чётко. Она вела себя так, словно Олежек был в семье всегда. Словно они просто надолго расстались. Совсем молодая тогда, едва ли двадцать пять лет отроду, а столько ответственности к чужой маленькой жизни. Сейчас её рука казалась такой необыкновенно мягкой, точно как в первое время, когда каждый ласковый жест Олег ещё не умел принимать так, как следовало. Когда ждал подвоха, за всё пытался отплатить, волновался и слишком много переспрашивал. Сейчас маме почти что сорок, не такая уж и большая теперь у них двоих разница, и она, наверное, сейчас точно так же сидела бы рядом, да гладила по голове, как будто ничего страшного и не случилось. Интересно даже, что она скажет, когда они встрется снова — быть может, когда он привезёт туда Серёжу? Улетел в Питер буквально меньше, чем на месяц, а вернулся с татуировкой, опытом драки с нацистами, змеиным сердцем в организме и вот этим вот рыжим парнем. И это при условии полного незнания о деле Чумного Доктора и того, как Олег в этом замешан. Ох, сколько же всего он хотел бы показать там, за рубежом. Сколько общеизвестного, сколько личного. А пока что оставалось только покорно лежать, озадачиваясь тому, как гладко поли мысли, стоило только закрыть глаза. Может, уже отпустило? Олег не хоте проверять, хотел только бесконечно чувствовать эту руку.

— Мам? Ты тут? Мы завтра с классом едем в музей Анны Франк. Можно я свитер с волком надену?

— Конечно можно. — отозвался рядом нежный голос, — Только я не мама, а Серёжа.

Серёжа. Даже имя это, на самом деле, слишком хорошо на нём смотрелось. Медово, янтарно, оранжево, как закатное солнце, как клетчатое одеяло, под которым они прятались вместе в холодный октябрь. Текучее чувство нежности наполнило вены, притягивая к земле всё сильнее, а открывать глаза и в самом деле не было никаких сил. Больше не расстанутся. Больше не потеряются. Олег что-нибудь придумает, обязательно, просто не сейчас.

— А что, говорите, у этого Бустера произошло? — голос расплывался под мятной пеленой, окрашиваясь струнами арфы. Всё вокруг казалось липким и пушистым.

— Твой приятель почти со всеми его бойцами передрался. — заговорил в ответ, кажется, Валентин, колдуя иголочками где-то на позвоночнике, — Кажется, из-за девушки.

— Валя, твою мать, не знаешь, не говори. — с усмешкой одёрнул того Игрок, что в свою очередь старательно наносил чернила на правых рёбрах, — Они сами его зацепили. Они там, понимаешь ли, все нацики, а он с ними поцапался, мол, кровь татарская. Даже челюсть вывихнул.

— И всех их раскидал? — в голосе Серёжи подло смешивались волнение и настоящая гордость. Мягкая рука незаметно, но в это же время почти картинно отвесила бессловесной башке Олега лёгкий щелбан, — Сумасшедший. И почему ни про что не рассказываем? Вот это доверие, а.

И силился Олег возмутиться, хоть что-то сказать, да только язык не ворочался, а глаза не разлеплялись в упор, словно нарочно. Ещё чего, про доверие будет придумывать. Вот ничего, отпустит, станет полегче, вот тогда найдётся что сказать, объяснить, что мало кому Олег доверяет в принципе, и ситуация, в которой рыжий парень из детства вдруг внезапно возглавил список доверия, кажется ему странной. Что это ни с чем не сравнить. Что это, наверное, что-то метафизическое. Кажется, когда они были совсем детьми, Серёжа верил, что рыжий он потому, что единственный выжил в пожаре, где погибли его мама и папа. А ведь он тогда был совсем крошкой, ничего не помнил, случайно узнал. Олег тоже верил — наверное, всегда в этом пацане было что-то мистическое. Колдовское. Олег никогда не думал прежде о том, что мальчики вообще бывают красивыми. А при встрече с ним на берегу моря — подумал. Да на всю жизнь.

Он совсем не помнил, как отключился. На чём оборвались разговоры трёх татуировщиков и его Серёжи. Как часы до окончания экзекуции, что таковой, впрочем, была только для мастеров, протекали один за другим, как Разумовский спрашивал разрешения подремать в кресле какое-то время. Как творение затягивали защитной плёнкой, а собой Неля заботливо завернула обезболивающую мазь. Как рассвет постепенно вставал над Петербургом, возвращая его в привычную колею, как будто бы и не было ничего вчера. Как будто рэйв-станция «Рыба» — отдельное собственное маленькое измерение внутри города. Кажется, работают они через день, и сегодня должны быть выходными — отсыпаются, отдыхают, кто-то склонился над ледяным фаянсом, выплёвывая из себя последствия, а брат и сестра, скорее всего, спрятались в своей комнатке, да спят в обнимку, устав крутить музыку. В голове равномерно играли скрипки и шуршали перья, а вокруг знай себе летали вороны, то нарисованные, то живые. Общались, разговаривали друг с другом, как будто премудрые двухсотлетние люди. Дышать было так хорошо и спокойно, как если бы вокруг не было ничего — а так оно и было. Вокруг только поле да трава, высокая, зелёная, какая бывает только поздней весной, она щекочет босые ноги, хватается слегка за коленки, как будто играя с ним, как с маленьким мальчиком. Мелкие белые цветы встречаются на пути, сопротивляясь порывам ветра, а по поверхности поля пляшут прекрасные серебристые волны от каждого прикосновения воздуха. Он помнил, как поднял глаза к небу — тёмное, почти чернильное, усыпанное звёздами, точно как в тот раз, когда он в первый раз ночевал у Валентайна, и они глядели на звездопад через бинокль. Интересно, а Серёжа поладил бы с его нидерландскими друзьями? С этим самым Валентайном, Эстебаном, Сандрой, Себастьяном? Хотелось бы думать, что однажды он обязательно всех познакомит.

Силуэт Чумного Доктора стоял напротив, но отчего-то совсем не пугал. Как если бы Олег знал, что способен с ним справиться, как только ущипнёт себя за руку. Окрашенный синевой небес, а не привычным пламенем, пустой птичий череп смотрел на него, протянув руку в немом рукопожатии. Отсюда даже казалось, что это и не человек вовсе — так и есть, это статуя, выточенная из застарелого камня. Ноги давно оплели цветы, а плащ пошёл трещинками от времени. И чем дольше Олег смотрел на него, тем страннее было осознавать то, насколько чиста и ясна сейчас голова. Он понимает и не боится, он не ослеплён опасением за чужие жизни, он не выжжен пламенем смерти сам. Он просто смотрит, беспристрастно, безбоязненно, и не чувствует ничего плохого. Ни злобы, ни обиды, ни уж тем более отторжения. Только любопытство и окутанный туманом интерес, позволивший подойти поближе, рассмотреть, приблизиться к деталькам. Неуверенно прикоснуться к холодной маске, ощущая под пальцами тщательно выверенный серо-красный гранит. Провести рукой по плечу, по перчатке, что когда-то, в другой жизни, была смертоносным источником пламени. И, наконец, руководствуясь чутьём, что действует только во сне, когда подсказок нет, но ты точно знаешь, что делать, пожать ледяную шершавую ладонь, протянутую тебе в приветствии. Олег смотрел на неё несколько секунд, словно пытаясь заставить себя осмыслить это насильно. Его рука была детской.

— А ты боялся.

Знакомый голос, хриплый и низкий, замаскированный динамиками, звучал на удивление спокойно, и Олег подчинился этому распорядку, подняв голову и осознав, что вместо камня жмёт живую, пусть всё ещё и бронированную намертво, руку убийцы в маске. Что плащ покорно развевается на ветру, заигрывая с цветами, а под пустыми глазницами черепа прячется чей-то блестящий, осознанный взгляд. Где-то под маской раздалась усмешка.

— Ничего страшного в этом нет. Имей смелость не лгать себе. Ты ведь уже взрослый.

— Почему так? Куда ни пойду, ты не замолкаешь. Ты везде, тобой люди говорят, тебя рисуют. Обсуждают, обожают. Даже здесь от тебя не спрятаться. Что ты от меня хочешь?

— А ты от меня? — в глазах, прячущихся под птичьим черепом, блеснуло пламя. Бронированная рука вдруг сжала пальцы так сильно, что те жалобно захрустели, а земля под ногами покачнулась, оборачиваясь тьмой и всепоглощающей пустотой. Олег не видел лица своей несостоявшейся смерти, но почему-то точно знал, что прямо сейчас она улыбалась.

Мокрый нос коснулся его лица внезапным и холодным пятном, заставив наконец-то медленно открыть глаза. Серый дневной свет красил всё вокруг в долгожданный покой, а спина странно саднила остаточной болью от игл. Медленно позволив себе окинуть взглядом пространство, Олег выдохнул, ощущая, как нежная благодарность рассыпается внутри как сахарная пудра от клюквы — его извлекли из салона, привезли сюда, очевидно, бессознательного, и здесь же упаковали спать, на его этаже, закутав в большое одеяло. Разве что только Соболю не терпелось наконец пообщаться с любимым хозяином после долгой разлуки. Тяжёлый пёс счастливо пыхтел и вился вокруг постели, пока Олег, кое-как протерев глаза, наконец-то заставил себя сесть.

— Привет, мальчик, привет. Как тут себя вёл без меня? — мягкая шерсть послушно заскользила под пальцами, а тёплые от подогретого пола лапы непослушно встали на одеяло. Олег этого никогда ему не запрещал, — Хорошо? А вот я не очень. Уф, как же пить хочется. Пусти, малыш, дай встану.

Голова начисто отказывалась соображать, даже когда, отправившись в ванную, чтобы ополоснуться в душе, прополоскать рот от адской смеси запахов и, чего уж греха таить, выпить столько воды, сколько в любой другой день не влезло бы, он не сразу понял, что перед собой видит. А именно — размашистого, прекрасного, детального чёрного ворона, что распахнул крылья на его спине, пряча под собой рубцы и, само собой, фиолетовые цветы поцелуев, оставшихся от Серёжи. Самые слабые из них подло отдавали зеленцой, но большинство, разбросанные по плечам, шее и ключицам, окрасили кожу в прекрасный сливовый. На это было слишком приятно смотреть.

— Доброго утра, Олег! — раздался под потолком славный голосок Марго. Словно по заказу, Соболь сорвался с постели, начиная суетиться и шнырять повсюду, как будто в поисках невидимой женщины. Тёмные глаза пса полнились восторгом и восхищением почему-то, — Вы хорошо себя чувствуете? Сергей сейчас свободен и может принять вас наверху. Пожалуйста, примите таблетку, которая лежит на столе, и не забудьте об уходе за татуировкой.

— Спасибо, Марго, — подумать только, подумалось тогда, до чего дошёл прогресс. Сколько слов знает, сколько вещей понимает, анализирует и цифрует сама по себе. Олег понемногу привыкал к нежному голосу безликой помощницы, как если бы это была секретарша. На столе в самом деле лежала таблетка, видимо, заранее оставленная Серёжей, а кровоточащего ворона на спине следовало перебинтовать для заживления. Ох чёрт, они что, и правда продолжили его набивать, когда Олег потерял сознание? Вот уж и правда работа не по регламенту. Надо будет связаться с Ромой и поговорить об оплате, раз уж вчера получилось так некрасиво. Мир был невероятно странным в своей обыденности, это даже внушало тревогу, пока Олег механическими действиями одевался, ныряя в брюки, пиджак и чёрный бадлон — спрятать следы. Мало ли придётся выходить в люди. Впрочем, это и неважно, пока что только к Серёже — может, обговорить всё, что случилось накануне? А если так, то с чего начать? Как к этому подвести? Как себя чувствует сам Серый?

— Олег, вы хорошо себя чувствуете? Вы выглядите бледным. Мне вызвать врача? — участливым, почти по-настоящему тревожным тоном поинтересовалась Марго из-под потолка. Олег неловко улыбнулся, будто говорил с ней на самом деле, пару раз хлопнул по бедру, зазывая Соболя пойти за собой и торопливо, будто мальчишка, приладил взъерошенные волосы.

— Всё хорошо, Марго. Кажется, я влюбился.

— Это замечательно. — мурлыкнула она в ответ, словно всё понимая, — Желаю вам удачи!