Лицо в блестящем зеркале (2/2)

— …вы довольно паршиво справляетесь. — фыркнул в ответ чужак, закатывая глаза куда-то под свою лысину. Кажется, он презирал сам факт этого разговора, не то что своего оппонента. И, Олег был готов Богом поклясться, тут же выкатил самую, чёрт возьми, пугающе-невыносимую улыбку из всех возможных. От неё почти физически повеяло вонью тёплых монет, допросными комнатами и чистым презрением. Белоснежные виниры заблестели, словно драгоценные камни, заставляя невольно поморщиться, а глаза источали столько пассивной агрессии, сколько прежде точно видеть не доводилось, — Евгений Стрелков, Федеральная Служба Безопасности. Полагаю, вам известно, что бывает, когда мешают государственному расследованию? Ваша, с позволения сказать, подопечная просто не знает своего места и не даёт мне работать. Я здесь не для того, чтобы выполнять каждый мелкий каприз местной элиты. Это, судя по всему, ваша прерогатива.

«Ну да, хотя бы потому что твоя прерогатива сейчас — нахер пойти и не отсвечивать, сволочь»

— А вы, как я полагаю, хорошо представляете, что случается, когда о неподобающем поведении служащего становится известно его прямому начальству? Не то чтобы я на что-то намекаю, всё-таки с господином Шишкиным я давно не общался. Если не ошибаюсь, он сейчас генерал-полковник? Просветите меня? — Олег врал. Напрямую с Егором Ростиславовичем Шишкиным, что сейчас занимал один из руководящих постов в ФСБ, он никогда не контактировал, пусть тот и был хорошим другом его отца. Но хорошо представлял, как и в каком тоне можно будет повести разговор, если представиться нужным образом и в нужный момент. Стрелков, казалось в тот момент, буквально побелел от болезненной смеси гнева и тревоги, почти тут же съев собственную улыбку куда-то внутрь. Пауза, глухо повисшая между ними, грозилась заискрить живым током.

— Олеж. — скрипучий голос Майи, неожиданно прорезавшийся сквозь сухую тишину, звучал совершенно невыносимо. Девочка отказывалась оторвать лицо от асфальта, а тембр не желал подниматься выше сиплого надтреснутого шёпота, — Можно мне домой? Пожалуйста?

— Хорошо, хорошо. Идём. Покажи мне, где оставила машину, я тебя отвезу. — практически в то же мгновение тон Волкова-Камаева переменился сам собой. Говорить тихо, спокойно, вбирая в себя столько её горя и негатива, сколько она согласится с тобой разделить. Позволять ей цепляться за себя и кутаться в куртку. Не обращать никакого внимания на Стрелкова, что до сих пор буравит спину бессловесным «мы ещё поговорим». На всех наплевать. Домой.

«Это меня нахрен с ума сводит. Сперва по вине богатого избалованного мерзавца один ребёнок теряет сестру. А потом появляется Чумной Доктор и наносит точно такую же рану другому ребёнку. С другим миром, другой жизнью, но тем же умением любить и ценить своих. И вроде бы у всех ясны причины и следствия, но почему так нечестно? Боже, Майя. Хоть бы себе не навредила, маленькая. Совсем ни к чёрту. Надеюсь, опознание проводить не придётся»

Дом Светловых окатил их ледяным молчанием, каждая чёрная стрелка мрамора будто отворачивалась от маленькой хозяйки, что даже не удосужилась снять с себя куртку, разуться, да хотя бы глаза поднять на экономку Анну, что встретила процессию у двери. Олег, кажется, в последний раз ошибочно принял её за горничную. Не произнеся ни слова, она впустила в дом обоих, велев оставить Соболя снаружи, улыбаясь устало и почти без сил. Всё здание молчало, позволяя Майе подняться в свою спальню в гробовой тишине, а экономке — помогать ей сколько-нибудь раздеться. Промокшая спортивная куртка Олега вернулась в его руки, а совсем ещё недавно белоснежные кроссовки на огромной подошве — в специальный ящик, который потом отправится в чистку. Светлова бессильно просочилась в свою спальню — такую же светлую, просторную, в любое другое время безумно красивую. Тяжёлые мягкие шторы, такая странная и неуместная для всего остального дома лепнина под высоченным потолком, витиеватая белая мебель, словно у маленькой принцессы, большое окно до самого пола, открывающее вид на лесопарк. Ничего из этого для Майи сейчас не несло никакого смысла. Разве только белая кошечка, пушистая везде, кроме правого бока, подобравшись на колени заплаканной хозяйки вызвала хоть какой-то отклик внутри. Видимо, и есть та самая Малинка, вероломно подожжённая живодёркой Снежной. Механическим движением поглаживая мурчащее существо, Майя буравила пустым взглядом пространство между Олегом и своей экономкой, словно попытка собраться с мыслями причиняла ей физическую боль. В обычно светлые зелёные глаза было сейчас просто страшно смотреть — настолько сильно природный причудливый цвет потерялся среди красной сети капилляров.

— Спасибо, Олеж. Я тебя не буду больше таскать. Иди, пожалуйста, ладно? Правда, спасибо тебе. Ты не сердись только, я просто хочу побыть сама по себе немного. Одна. С Малинкой. Я тебе потом позвоню, если что, хорошо? — всего один обмен взглядами, короткий кивок — да, он согласен. Он придёт снова, если его позовут на помощь. Снова даст свою куртку, возьмёт за плечо, как младшую сестрёнку, и спрячет подальше ото всех. Когда-нибудь она вырастет и будет сама себя защищать, а до тех пор, думалось тогда, у неё хотя бы есть друзья. Как бы чего не случилось. Но, видимо, все измышления Олега на эту тему слишком уж детально отобразились на сером лице, и девочка продолжила на выдохе, будто пытаясь успокоить чужое буйное воображение, — Не бойся ты. Я тут не одна, со мной Аня. Правда, я позвоню, когда буду в норме. Честно. Не скам.

— Ну, раз не скам, — первые сленговые словечки, пробивающиеся кислотным ростком в необычно кроткой и потерянной речи Майи — уже хороший сигнал. Так ощущал и думал Олег, молча перемигнувшись с Анной и покидая комнату маленькой принцессы, оставив обеих за массивной витиеватой дверью с блестящей табличкой «Майя». Совершенно другая, со словом «Оля», лаконичная и матово-чёрная, красовалась точно напротив, безмолвно напоминая о том, что больше там никто и никогда жить не будет. На мгновение дом снова погрузился в тишину, сквозь которую, игнорируя любые двери, чуткий слух Олега уловил обрывок фразы.

— Знаешь, Ань? — короткая вопросительная пауза, стеклянная, хрупкая, по которой следующие слова прошлись куском наждачки, — Лучше бы меня этот, в маске, вместо Оли забрал. Вот так.

Из-за двери заструился знакомый яблочный пар и неслышные увещевания экономки. Их следовало оставить одних, и Олег, покинувший дом и наглухо закрывший двери, так и поступил. Как бы ему хотелось в этот момент верить в то, что когда Майя проспится, а голова хоть немного очистится, эти слова останутся там, за серой пеленой горя, а не будут пилить её всю оставшуюся жизнь. Почти механическим движением он отстегнул Соболя от перил входной лестницы, склонился на колено и крепко обнял пса обеими руками.

— Правильно ты внутрь не пошёл. Там внутри кошка была, напугали бы её. Пойдём, тут рядом лесопарк есть, побегаешь. Хоть кто-то сегодня хорошо проведёт время, а?

В такое время, как будто нарочно, здесь не было почти никого. Облагороженный лесопарк в отдалённом, элитном районе Петербурга нависал над головами редких семейных парочек, что гуляли здесь под широкими зонтами, да прислуги с детскими колясками время от времени. Никто из них, прячась под плакучими ивами, натурально плачущими от дождевых капель, не огрызался в сторону «псины без намордника», и это было даже как-то странно. Словно в сегодняшний день всем резко стало наплевать на окружающих. Все прятались в своих мирках, шушукались и переговаривались, и только лохматый, чуть мокрый пёс старательно приносил обратно вышвырнутую как можно дальше хозяином палку. Старался, блестел глазами, отвлекал, как умел — вдруг снова поможет, вдруг вместе дежурной усталой улыбки вылезет настоящая?

«Всегда получалось. А теперь никак. Не могу перестать об этом думать. Чёрт, ну хоть на него не переноси свои дурацкие мысли, он ни в чём не виноват. Поиграть с тобой хочет, чтобы ты смеялся и радовался, как в тот раз, когда в лечении случился прорыв. Эстебан так нами гордился. А ты раскис, заплачь ещё до кучи. Может, как вернусь, снова записаться? Может быть, да только хрен знает, когда я теперь окажусь в Амстердаме. Не хочу без Серёжи. Лови палку, мальчик!»

Для того, чтобы вырваться из тенет размышлений и наконец сообразить, что смартфон во внутреннем кармане пытается докричаться до него в полный голос, Олегу потребовалось уж точно больше минуты. В последнее время это состояние и правда обостряется, а ведь, кажется, только-только полностью выкарабкался? Снова эти тугие реакции, как если бы голову окружал туман, а тело, идеально выверенное тренировками, оказалось на поверку несмазанным механизмом, который надо двигать силком. Медленные мысли и действия. Он ведь уже это прошёл? Кажется, выкарабкиваясь из тяжёлых, маслянистых мыслей о сегодняшнем дне, Олег даже и не взглянул на номер, что отобразился поверх экрана блокировки, взяв трубку автоматически.

— Алло? — и голос будто бы не его. Чужой какой-то. Нечеловеческий. Нехорошо.

— Олег? Олег, ты здесь? — и только теперь, услышав, наконец, кто его вызывает и, что самое страшное, каким тоном, Волков-Камаев как будто схлопотал пощёчину. Серёжа. И не просто Серёжа, а охренеть какой испуганный, потерянный и совершенно не понимающий, что происходит Серёжа. Он слишком хорошо знал, как звучит этот голос — каким он доносился из-под одеяла, где Разумовский прятался от детских кошмаров, и каким отзывался в трубке. Надорванным, еле нашедшим силы выдавить из себя хоть что-то кроме сиплого шёпота. Убитым, втоптанным в асфальт и растёртым в порошок. Мурашки тревоги высыпались на шею и плечи огромной волной, впиваясь крошечными иголками, — Пожалуйста, помоги мне. Мне страшно, очень, очень страшно. Здесь так темно. Почему? Откуда темнота? И перья, какие-то перья! Пожалуйста, Олег, приезжай, я ничего не понимаю, у меня так болят глаза, почему, пожалуйста!

Связь смолкла жалостливыми беспомощными гудками так же быстро, как и завелась. Мучительное неведение впилось в голову ржавой спицей. На уровне колена, выронив из зубов покусанную палочку, Соболь отчего-то заплакал. Заскулил, будто от неизвестной природы тоски, и сорвался к выходу из парка. Он всегда понимал хозяина слишком хорошо. Следовало спешить.

Самые разные картины рисовались перед вспыльчивым, детальным и ярким воображением Олега, пока мокрые от капель дождя пальцы кое-как вызывали машину. Господи, угораздило же оставить свою у высотки. Чаевые значительно сверх меры — и вот они, не заводя споров о животном в салоне, мчатся на максимальной позволенной скорости туда, к высотке, к деловой центр, что отстраивал одно высотное здание за другим, провоцируя петербуржцев на едкие комментарии. Мир вокруг стянулся серыми грубыми нитями и заглох, оставляя голову Олега цвести пугающими воспоминаниями. Теми самыми, когда он понял, что никак не способен помочь Серёже с тем, что штурмует по ночам его голову. Быть может, в каком-то смысле ровесники не ошибались, говоря, что он «двинутый» разве только говорили грубо, по-детски жестоко. С Серёжей с самого начала что-то было не так, пусть и понятно это стало только после их расставания. Впрочем, оно и не странно, угораздило человека оказаться сиротой, творческой натурой, одиночкой, с нестандартными увлечениями, да ещё и в девяностых. Множество вещей нанесло в своё время колотые раны его душе, а занимался ли он ими по мере взросления? Ох, это вряд ли. Даже сейчас, раз за разом прокручивая в голове надрывающийся голос из телефонной трубки и вспоминая первый раз, когда ему довелось это увидеть, Олег точно знал — ничто на свете не заставит Серёжу прислушиваться к себе. Ценить и заботиться о своём теле и своей голове. Он предпочтёт проигнорировать приём пищи, если будет занят чем-то действительно увлекательным. Он с лёгкостью пропустит сон в течение трёх суток, а потом потеряет сознание за столом. И что уж говорить о врачах — «да куда там, только без причины людей беспокоить, всё у меня хорошо, я просто себе придумал». В первый раз, когда Олег это видел, он нарочно обжёг себе кожу на правой ноге. И было это, судя по его словам, ровно настолько больно, насколько выглядело. Потом стыдился, избегал, умалчивал и говорил, что больше не повторится — повторилось. Потому-то у него и не было друзей. Особенно злые дети его, такого странного, больного, отбитого и двинутого, обижали, а остальные предпочитали отмалчиваться, да иногда показывать пальцем. Система топтала, взрослые отмахивались, а дурное для страны время наступало на череп. Серёжа Разумовский был очень тревожным ребёнком, но России девяностых было плевать. У неё, как у занятой сухой мамочки, было слишком много своих, больших дел.

«Да что же ты, что случилось, почему снова? Почему всё откатывается обратно? Оставайся на месте, Бога ради, Серёжа, ещё чуть-чуть — вот, уже в лифт сажусь! Сейчас приду, и всех разгоню, что бы там тебя ни напугало. Пиздец, пиздец, я не хочу вспоминать о том, как страшно звучал твой голос. Ничего, сейчас приду, и всё будет хорошо. Серёжа, Серёжа, Серёжа!»

Тишина, что царила молчаливой густой тьмой в синем офисе, буквально обожгла влетевшего в неё с разгона Олега, своими прикосновениями. Свет не горел по всему помещению, а снисходительная в такой темноте Венера, как тогда показалось, смотрела на гостя с лёгким презрением — явился, не запылился. А ещё дольше не мог добираться, без тебя с ним могло случиться что угодно! Прячущиеся в своих стеклянных ячейках скульптуры прятались от него, а пространство вокруг беспомощно пустовало. Где же, где? Панически блестящий от испуга и взвинченной внутренней пружины, что натянулась до боли где-то в глотке, Олег было заметался, попытался найти хотя бы пальто, чтобы исключить версию, в которой Разумовский не дождался и вышел на улицу. И только тогда, моментально повернув голову на знакомый звук, обратил внимание, что Соболь, упершись мокрым чёрным носом в дверь ванной, что непростительно сливалась, как и мини-бар, с общим фоном, негромко гавкает. Точно! Из-под серого покрытия непростительно тоненько просачивался свет, и почти что в ту же секунду Олег, не желая тратить время, вцепился в ручку и открыл ванную комнату одним рывком.

И, надо признаться, увиденное оказалось буквально наименьшим зрелищем, что он сколько-нибудь ожидал увидеть. Олег отлично помнил, как Серёжа выглядит, когда это снова одолевает его — но совершенно не так он смотрелся сейчас. Удивительно прямая осанка, что будто совсем не доставляла Серёже трудностей. Фиолетовая мягкая рубашка с закатанными до локтя рукавами и еле заметным узором, накрепко заправленная в брюки. Фантастический запах перечного одеколона, что доносился откуда-то из-за его уха, лукаво прячась под волосами. Прямые, прекрасно уложенные эти самые огненные волосы, издающие матовый блеск под потолочной лампой, да так, что аж рука тянется их погладить. И, само собой, удивительно спокойное, уверенное и полностью поддающееся самоконтролю лицо, что так приятно улыбалось самому же себе из кристально-чистого, прямо-таки неприлично блестящего зеркала. Как если бы поверхность, охваченную белой тёплой подсветкой, только что вымыли с бытовой химией. Спокойный взгляд блестел из-под век, едва заметно отбрасывая золотое сияние. Он что, надел цветные линзы? С каких вдруг пор он вообще их носит? Почему так спокоен, почему такой нарядный, почему зеркало такое омерзительно чистое, почему, почему, почему?

— А, вот и ты! — не сразу оторвавшись от своего же отражения, будто капризный принц из детской сказки, Разумовский плавным, лёгким движением развернулся на носках, практически тут же встретившись с другом глазами. И правда, на самом деле жёлтые, почти что золотые. С чего бы вдруг такие перемены? — Видел сегодняшние новости. Угораздило же тебя снова оказаться поблизости. Как там твоя маленькая подружка? Справляется? И вообще, почему ты на меня так смотришь, ты словно призрака увидел. Или тебе костюм нравится? Сам выбирал.

— Стоп-стоп, притормози, ты меня так в гроб вгонишь. — один глубокий вдох, второй, третий. Ничего, по крайней мере, с ним всё в порядке на текущий момент, навредить себе снова он не пытается. Но вот откуда ноги растут у всего остального, почему он стоит обувью на своей любимой матовой чёрной плитке и чего это, чёрт возьми, он так нарядился, всё это оставалось загадкой, — Хочешь сказать, не ты только что звонил и просил меня быть здесь как можно скорее?

— О чём это ты? — бросив на свой смартфон дежурный взгляд, меньше секунды, Серёжа почти сразу покачал головой, будто ласково упрекая его, такого глупенького, который снова забыл такую простую вещь, — Ты же знаешь, я всегда пишу в мессенджере. Терпеть не могу телефонные звонки. Ай, ладно, сейчас нет никакой разницы, главное, что ты здесь. Давай-ка, я подготовил тебе костюм, переоденешься — и поедем в «Рыбу». Тебе как раз не повредит немного…отключиться.

Ведомый пластичными, мягкими, покровительственными движениями, Олег не смог заставить себя спорить. Одежда, любовно подобранная чужими руками, заскользила между пальцами, офис охватила музыка с лёгкой подачи Марго, а голову бурила лишь одна непослушная мысль.

«Что вообще здесь нахрен происходит?»