Разорвать и спаять (2/2)

— Ничего, я тебя понял. Авось не растаю, — Олег рассмеялся, сминая былые травмы и выбрасывая в мусорку внутри своей же башки. Ну уж нет, никакие гнилые воспоминания не испортят ему новую жизнь. У него есть новые, настоящие мать и отец, любящие его. У него есть шанс прожить жизнь так, как он хочет, у него есть везение спастись из пламенных объятий убийцы, и, в конце концов, у него есть старый друг Серёжа. Тот, что сейчас так славно и светло улыбается, понимая, что его простили. Тот, что знает его наизусть с самого-самого начала. И по сей день.

Два последующих дня до судебного заседания прошли, надо признаться, довольно-таки мучительно. Лечащий врач отбрыкивался от преждевременной выписки всеми средствами, да только смысла было ноль — с правосудием не поспоришь, особенно когда Олег, переминаясь с ноги на ногу, так старательно пытается свинтить вон. В итоге, сдавшись и выписав рецепт на целый ряд препаратов для заживления, он отпустил Волкова-Камаева штурмовать зал суда. Высоченный и величественный, он ни под каким предлогом не должен был вмещать в себе кислотную персону Кирилла Гречкина. Заседание было закрытым, и слава богу — иначе золотого паренька с кривыми зубами, что так омерзительно втягивал остатки лимонада из пластикового стакана посреди тишины, кто-нибудь разорвал бы. Отец Кирилла, кажется, разорвал свою жилистую задницу надвое, лишь бы обстряпать всё как можно скорее, и, о ужас, это сработало. Те немногие, что сколько-нибудь относились к делу, кротко сидели полукругом, по очереди выходя и высказывая свою версию событий, и каждый раз любой из них, что находился на стороне крошечной погибшей, зверски затыкался деловыми и грубыми защитниками Кирилла. Он окружил себя серыми пустыми адвокатами, словно телохранителями, позволяя тем рявкать сперва на воспитательницу, что держалась достойно, после — на Олега, игнорирующего их, а напоследок — и на юного Лёшу, что едва ли держался от гневных слёз, рассказывая, как всё было. Где-то поблизости воздвиглась знакомая фигура Игоря Грома — злая, свирепая, готовая к вердикту на все сто процентов, взвинченная и, кажется, даже на расстоянии посылающая мальчишке поддержку. Майор выглядел так, словно вот-вот был готов загореться от гнева, и не то чтобы Олег не понимал его. Потому что, как бы краем глаза Волков-Камаев не бросал снова взгляд на яркий силуэт расплывшегося по креслу Кирилла, в его пустых глазах всё ещё не было ничего, кроме омерзительной пустоты. Слепой уверенности в своей неуязвимости, мерзкой насмешки над всем этим судебным шредером для чужих душ, через который его силком протаскивает система, чтобы выплюнуть на свободу. Сухая фигура судьи, господина Бенгальского, держалась спокойно и бесстрастно, но что-то внутри Олега точно знало, чем всё это кончится. Знало, с какой силой надорвётся сердце юного Лёши. Знало, каким кошмарным пламенем будет охвачена душа жаждущего справедливости майора Грома. Знало, как будет плакать кроткая и тщедушная воспитательница, черты лица которой, пусть и изрядно скованные возрастом, точно выглядели знакомыми. Злобная, звериная клоунада, настоящий пир на костях маленькой девочки, что крепко спала в объятиях земли. Олег почти физически чувствовал мокрый холод, сковавший зал, когда Лёша, последний свидетель, говорил то, что сохранил напоследок. Что шло прямиком из его наивного, сильного сердца.

— И если в мире есть хоть какая-то справедливость, — мокрые глаза горели ярким блеском, живым презрением и надеждой одновременно, а нелёгкие руки мальчик спрятал в карманы, будто боясь выдать свою слабость перед судьбой, — Кирилл Гречкин должен быть наказан.

Когда процессия, состоящая из Кирилла, серой плеяды его адвокатов и целой орды случайных журналистов, вывалилась из зала суда, ведомая грязным, серым удовлетворением, Олег почти физически почувствовал тошноту, подступающую к горлу. Когда эта толпа, двигающаяся к выходу вон, закружила в себе всех участников, не давая освободиться. Когда Лёша, сам не свой от гнева, задушенный адской несправедливостью ситуации, сорвался в человеческий клубок, а в его светлых, тёплых глазах мелькало лишь желание если не уничтожить мерзавца, то хотя бы заглянуть в его глаза в надежде увидеть там хоть что-то живое. Когда майор Гром, вовремя успевший выдернуть мальчишку обратно, оградив от необдуманных рисков, вцепился в его худощавые плечи, встряхивая и стискивая как следует, наговаривая что-то важное вслух. Кирилл шёл к выходу вальяжно и неспешно, грубо заигрывая с журналисткой, а в один момент, соприкоснувшись скользким победным взглядом с Олегом, самодовольно мурлыкнул и сомкнул губы, посылая издевательский воздушный поцелуй. На мгновение Волкову-Камаеву показалось, что ещё секунда — и он сам, игнорируя людской поток, сорвётся с места и растерзает дрянь на множество крошечных кусочков. Голову застелила красная пелена живой злобы.

— Олег Павлович, пару слов о судебном процессе, пожалуйста?

— Олег, Олег, скажите, что вы думаете о справедливости вынесенного приговора? Как бы вы поступили на месте судьи Бенгальского? Олег?

— Скажите пожалуйста, то, что вы проходили по делу в качестве свидетеля, связано с вашим знакомством с Кириллом Гречкиным?

«Пошёл нахуй, пошёл нахуй, пошёл нахуй, сдохни, сдохни, сгори в Аду. Ты не должен ходить с Лёшей по одной земле. Ты не должен дышать одним воздухом с нормальными людьми, дрянь, сволочь, отребье. Тебя не должны были рожать на свет. Твои мать и отец должны были умереть до того, как подумали о ребёнке. Ты ебучая ошибка природы. Провались в Ад, провались сквозь землю куда-нибудь нахрен, исчезни, исчезни, сдохни!»

— Олег Павлович? — знакомый голос выдернул его из бурлящего гневного котла, пробившись сквозь безликую болтовню СМИ. Приятный, чуть подрагивающий от волнения, он позволил сознанию проснуться. Краем глаз Олег уловил, как майор второпях, пользуясь тем, что журналисты отвлеклись на другого человека, выводит юного Макарова из здания подальше, а Кирилл победно звенит ключами от своей машины. Зрение подло мутилось, когда нежная женская рука аккуратно взяла его за плечо в попытке привлечь внимание к невысокой, опрятной фигуре в бесформенной длинной юбке и бежевом свитере, прячущем силуэт. Русые волосы, собранные в красивую причёску, вились по правому плечу, — Простите за беспокойство. Я Татьяна Михайловна, воспитательница Лёши. Это ведь вы в прошлый раз забрали его из полицейского участка? Я хотела вас отблагодарить. Я должна была предупредить его, чтобы остался внутри, остерегался журналистов. Он мне всё рассказал, как было.

— Вам бы, как с руки будет, велеть ему больше не садиться в машины с незнакомцами. — Олег честно попытался перевести всё в шутку по двум причинам. Первая состояла в том, что уж очень он не любил злиться при ком-то чужом, а тем более таком славном и вежливом. А вторая на поверку была куда более личной. Это лицо он помнил очень хорошо, пусть четырнадцать лет тому назад оно было значительно моложе, время не сковало его мелкими морщинками, а усталость, что неизбежно берёт своё от работы с детьми, не отпечаталась под глазами, — Хотя, куда там. Себя таким же помню, в башке вообще никакой безопасности не было. Может, у вас и в этот раз для меня найдётся керосиновая тряпка, а?

Толпа журналистов, преследовавшая Кирилла, почти полностью схлынула наружу, позволяя в полной мере насладиться спектром эмоций, что промелькнул на лице прекрасной женщины Татьяны Михайловны Лукиной за эти пару секунд. Олег почти воочию видел, как из памяти достаются старинные обрывки — она, тогда юная и целеустремлённая, полная желания помочь всем сиротам в стране, горько сетует на маленького тогда ещё Волкова, что решил поближе познакомиться с краской, которой на днях покрыли забор. Ярко-синие пятна по всей голове и лицу не выводились ничем, кроме адского горючего, и добрых два часа молодая Танечка убила на то, чтобы привести ребёнка в божеский вид. Нежные руки грубеют от жгучей смеси, а Олег покорно терпит и жмурится, понимая, что сам виноват. В какое-то мгновение светлые глаза воспитательницы загорелись огоньком понимания, а потрескавшиеся губы округлились в удивлении. Коридоры суда озарились коротким восторженным вздохом.

— Олежек? Это на самом деле ты, Волков? — и, почти сразу получив в ответ мягкий кивок, Татьяна Михайловна расплылась в нежной улыбке, прильнув к нему и крепко обняв приятными сухими руками. Эта женщина всегда знала, как сгладить любые углы, как хоть немного залечить любые рваные раны. Знала первые нотки любой детской песенки, знала, чем отмываются чудовищные пятна асфальта с одежды и, конечно же, знала, как искать подход к каждому из причудливых воспитанников. Получалось не всегда, но она старалась, — С ума сойти, а ты какими такими судьбами в России? Я думала, что ты больше сюда никогда не приедешь, от тебя совсем никаких новостей. А я всё никак не могла понять, откуда же я твою вторую фамилию знаю. А ведь это те самые люди, что тебя забрали. Суровый муж и жена-татарочка. Это как ты там устроился?

— Жаловаться не на что, Татьяна Михайловна. — на секунду Олег снова почувствовал себя маленьким мальчиком. Безмятежным, без грамма страха перед будущим, бесстрашным перед большим миром, в котором таится столько бед и сложностей, — Я сюда вообще-то по делам приехал, да как-то само закрутилось. Пришлось задержаться, вон, даже Серёжу повидал.

— Божечки, я на вас удивляюсь. Столько лет прошло, а вы с ним всё ещё друзья, вас в пору малышам в пример ставить. А Серёжа Разумовский к нам и сам иногда заезжает, он очень благодарный мальчик. И очень добрый. Разве только как будто вечно не в своей тарелке. А вообще, знаешь что? — она ненадолго замялась, улыбаясь в ладонь, как будто от стеснения перед ним, почти полностью забытым, — Ты бы приехал к нам как-нибудь вместе с ним, раз уж ты снова в России? Ничего там узнать не сможешь, вот увидишь. Силами Серёжи там сейчас всё совсем по-другому. Он столько вложил в наш детский дом. Там теперь ничто не как раньше.

— Обязательно забегу. — от одного взгляда на эту женщину хотелось улыбаться. Олег не помнил, как она появилась среди других, но хорошо видел, как все вокруг вздохнули с облегчением. Потому что уж очень хорошо она балансировала жёсткую диктатуру Марии Ивановны, заведующей с квадратным, почти мужским лицом и грубым голосом. Сейчас, наверное, эта жуткая женщина уже на пенсии, а прежде молодая и полная надежд Танечка до сих пор покорно служит на благо оставленных, брошенных и никому не нужных детей, теряя их из-за таких, как Гречкин. Перед глазами стояло измученное лицо Лёши Макарова. Несправедливо. Омерзительно, — Куда ж я денусь. Полюбуюсь, чего вы там без меня наворотили. Вот увидите.

«Он не оставил вас одних, не бросил, подал руку помощи. И почему я вообще не сомневался в нём? А теперь и правда, там наверное всё по-другому. Интересно, а что сейчас на месте нашей дыры в заборе? Или там, где мы залезали на чердак? А на пляже? Надо будет поболтать об этом с Серым. До презентации полчаса, добраться как раз успею»

Торопливый шаг нёс его по коридорам, прочь, подальше от пропахшего гнилью и пыльными коврами здания суда, подальше от чужого горя, с которым он ничего не мог поделать. Галстук отвратительно душил, от ощущения мокрой жары было некуда деваться, а остатки журналистов пролетали мимо так быстро, что Олег даже не успевал сконцентрироваться от собственного широкого шага. С печальным взглядом Татьяна Михайловна пообещала сделать всё, чтобы уберечь Лёшу, а после призналась — догадывалась, что так и будет. Где-то год тому назад Гречкин-младший уже влетел в подобную аварию, сбив двух студентов, пусть и не насмерть. Тогда его отец, второпях заткнув деньгами все щели, откупился от жертв, и дело не завели. Наверное, результат и правда был предсказуем. Чёрной тенью в костюме Олег искал способ второпях куда-нибудь сбежать, и вот, наконец-то, заветный запах уличной мороси и шум автомобилей, основной выход на большое крыльцо. Поглощённый своими мыслями, он даже не сразу заметил небольшую фигурку, что настойчиво встряла точно посреди открытых массивных дверей, вперившись в него ясными зелёными глазами и отказываясь пропускать.

— Эй. Эй! Я к тебе обращаюсь. — молодой голос, совсем юный, а уже изрядно прореженный неприятными рубцами хамства, ворвался в голову Олега вместе с ядовито-сладкими клубами пара. Химический яблочный запах почти физически ощутимо впитывался в костюм, а голос, фыркающий недовольно где-то на уровне его плеча, как оказалось, принадлежал молодой девчонке. Тонкая, складная, точно из какого-нибудь журнала для подростков, прячущая плоскую фигуру под коротким кроп-топом и рваными широкими джинсами, а в тонких пальцах крутящая электронную сигарету, она вперилась в Олега таким цепким и внимательным взглядом, словно тот самолично, на её глазах, растоптал её антистресс-игрушку. Блестящие, пышные волосы цвета песка опрятно прикрывали уши, а надменность в глазах была так отчаянно перемешана с гневом, что трудно было определить, в каком настроении этот вчерашний ребёнок. Впрочем, если память Олега не подводила, то выглядела девочка весьма дорого — он легко узнавал бренды, новенькие вещи с показов, а особенно запахи, которые мог себе позволить не каждый. Уловив, наконец, его внимание, девчонка мрачно усмехнулась, — Наконец-то. Это же ты Камаев, да?

— Во-первых, Волков-Камаев. — видит Бог, ещё раз его заставит поправлять свою фамилию новый богатенький ребёнок, и он кого-нибудь прибьёт. Вероятно, этого самого ребёнка, — Во-вторых, тебе лет-то сколько, так со мной разговаривать? В чём дело? Я тороплюсь.

Одна попытка обойти назойливую девчонку, вторая, третья — та просто отказывалась его пропускать, каждый раз уверенно делая шаг в сторону. Олег почти физически ощущал, как утекает время, за которое он должен добраться до высотки Vmeste. Нервы, и без того изрядно потрёпанные судом, стремительно натягивались, а девочка, упрямо выдыхая клубы пара повсюду, включая его лицо, всё никак не сдавалась. И только спустя минуту, увидев на лице куда более взрослого оппонента смирение и усталость, коротко и быстро улыбнулась.

— Ну вот, отлично. Мне всё равно, как твоя фамилия произносится. Меня Майя зовут, Майя Светлова. Знаешь ведь, кто мой папа? — о, ещё бы. Марат Светлов, отец двух дочерей и один из самых именитых парфюмеров Петербурга. Старшая его дочь, Ольга, давно вышла замуж, а младшая, похоже, до сих пор бодро висела на его шее, как на качелях. Олег не любил состязаться в том, чьи родители круче, иначе быстро бы заткнул девочку за пояс. Но подобного рода хвастовство всегда неприятно, да и потом, пусть чувствует превосходство, пока может. Она ведь ещё совсем ребёнок, кажется, — У меня к тебе дело есть, важное. Киря больше не мой парень, и мне нужна помощь кого-нибудь, понимаешь, из нашей лиги.

«А, вот оно что. Это про тебя он мне все уши прожужжал. Угораздило же тебя, для романа с ним надо выдержку иметь. Впрочем, если на тебя посмотреть, друг друга вы вполне стоили. Тебе хотя бы хватило совести его бросить, на том спасибо, бестолковая»

— Штука в чём. У папочки скоро ужин с его новой деловой партнёршей, а я пообещала, что приведу на ужин своего парня. Это очень важно. А Киря, понимаешь ли, мудак страшный. Его нельзя папе показывать, да и вообще, мы больше не пара. Я и так искала повод, чтобы расстаться, а теперь и париться не надо. — брань, вылетающая из матовых розовых губ вчерашней школьницы, да ещё и вперемешку с тем, что она предлагала, повергала Олега в какой-то дикий сюрреализм и нереальность происходящего, — Я хочу, чтобы ты побыл моим парнем на один раз. На этот ужин. Ты выглядишь как кто-то, кто понравится папе, он бумеров любит.

— Ах вот что. — Олег усмехнулся, честно попытавшись собрать в одном только этом смешке всё своё презрение, отвращение и неприязнь к положению вещей. Ещё никогда, кажется, на его памяти, с ним не разговаривали в таком нахальном тоне, и уж тем более не предлагали ничего подобного, словно он что-то должен этой малявке, — Спешу и падаю, туфли теряю. Тебе хоть восемнадцать есть, чтобы такие спектакли со взрослым мужиком разыгрывать?

— А вот и есть, а то бы Кирю давно посадили, — ага, как же, она прекрасно знает, что нет, и это написано на её лице тенью неуверенности в судебной системе. Деловито сложив ручки на груди, Майя прищурилась, как домашняя кошка, и снизила тон, — Это твоя вилла на речке погорела на днях, я знаю. Хочешь, познакомлю с тем, кто может помочь? Я обычно в такую грязь не лазаю, если папа узнает, что я туда хожу, он мне башку откусит. Но у моего настоящего парня есть там знакомые. Они всех-всех знают. Может, и про твоего поджигателя чего нароешь? Но только в том случае, если обещаешь сходить со мной на ужин. Всего разок, чтобы папа одобрил. Потом я отстану, правда, — Майя выдохнула несколько клубов яблочного пара ему в лицо, пытаясь попутно состроить трогательное лицо маленькой девочки, — Ну пожа-алуйста?

Стискивая в пальцах руль автомобиля, для которого нанимать личного водителя Олег более не стал, он второпях пытался обмозговать положение. Услышав заветное согласие, маленькая Майя радостно запрыгала на месте, разбрызгивая воду огромными белыми кроссовками, скорость под педалями быстро росла, а время утекало совсем беспардонно. Ну уж нет, опоздать на презентацию Серого только потому, что какая-то малявка не давала ему выйти? Чего не хватало. Петербург свистел за окном стремительными мокрыми картинками, а мысли летели куда быстрее. Теперь его ждёт ужин со Светловым, во время которого придётся много врать, а после — посещение мистического торговца информацией, что мог бы хоть что-то рассказать о том, откуда родом мститель в костюме. Впрочем, сейчас это было и не особенно важно — важно было то, что до презентации соцсети осталось всего несколько минут, когда Олег, второпях по-идиотски припарковавшись среди множества прочих машин, влетел в здание высотки, на ходу поправляя галстук. Башня, особенно на сравнении с прошлым визитом, была неприлично переполнена человеческим потоком, и где среди всего этого искать Серёжу? Люди болтали без конца, мяли в пальцах пригласительные и занимали свои места в большом, высоком зале цилиндрической формы, когда Олег бегом влетел в помещение рядом со сценой, почти сразу столкнувшись взглядом с ним. Скованный по рукам и ногам, едва ли способный пошевелиться от тревожного паралича, Серёжа обернулся резким рывком, испугавшись шагов за спиной, и тут же выдохнул. Облегчение, отозвавшееся в голове приходом Олега, было ни с чем не спутать.

— Ты пришёл. Всё-таки, — голос, надорванный от волнения, внезапно странно захрипел, когда Волков-Камаев, всего за пару секунд преодолев расстояние между ними, оказался рядом и крепко обнял его за плечи. Чистейшая белая рубашка приятно захрустела под пальцами, а напряжение, держащее каждую мышцу Разумовского, чувствовалось слишком хорошо, — Я и не рассчитывал. Как прошёл суд? Всё в порядке? Пожалуйста, возьми очки, посмотри тоже.

— Тихо, тсс. Не болтай. — Олег не спешил его отпускать, честно пытаясь хоть немного позволить расслабиться, — Ты сейчас от перенапряжения лопнешь. Выдохни. Дыши глубоко. Я тебе потом всё расскажу, когда закончишь. Как себя чувствуешь?

— Я не могу. А вдруг им не понравится? Я никогда ничего подобного не делал, понимаешь? — сиплый шёпот понемногу сменялся на прорезающийся, живой голос, а сам Серёжа, кое-как заставляя себя ровно дышать, крепко держался за чужой пиджак, будто боясь, что влетевший в последние минуты друг просто внезапно растает, — Что тогда будет?

— Этого не случится, Серый. Я тебя знаю лучше всех на свете, и я тебе говорю — понравится. Ты в этом самый лучший. Как бы ни прошла презентация, я буду тобой гордиться, помнишь? Конечно помнишь. — мерные поглаживания по спине, торопливое дыхание и перемешанные друг с другом запахи. Накрепко переплетаясь, волновались оба, пусть и каждый по-своему, — Всё будет хорошо. Я в тебя верю. Ты лучше всех. Иди и порви их, понял меня?

Кое-как заставив себя оторваться, Сергей Разумовский кивнул, сделал глубокий вдох напоследок, и, внимая славному голосу помощницы, что развлекала гостей в большом, светящемся зале, чуть скованной походкой направился к ним. Говорить. Представлять. Рассказывать, пряча глаза под тёмными очками, словно стесняясь взглянуть миру в лицо. Олегу же оставалось только взять с тумбочки очки дополненной реальности и обратиться в слух. Чужое тепло отзывалось на руках неровным пульсом, а всё остальное вдруг перестало иметь значение. На первом месте сейчас был Серёжа и мечта всей его жизни, воплощающаяся на глазах. То, что заставило его спаять себя воедино. То, что всегда стоит того.