О мальчиках и мужчинах (2/2)
Начинает шептать и в итоге зажимает себе рот ладонью.
Застывает и даже дышит осторожно-осторожно.
Беззвучно.
А совсем рядом оживлённая улица. Совсем рядом туда-сюда снуют люди. Кто-то кричит, кто-то выливает что-то, высунувшись из окна. Рядом визжит собака и всхрапывает недовольная лошадь, и совсем никто, никто не догадывается о том, что в этом мрачном, промёрзшем ещё переулке одна маленькая глупая княжна жмурится и пытается заставить себя снова вдыхать носом.
Анджей молча гладит его по спине и непокрытому затылку.
Анджей жалеет, что не может погреть его. Только придержать.
— Ты не бесполезный.
Йен бодает его, будто протестуя, но быстро сдаётся. Не хочет выбиваться всерьёз и так и смотрит вниз. На залежи вмёрзших в грязь объедков.
— Но есть силы, с которыми вам обоим не тягаться. И иногда нужно просто отступить, а не ввязываться, вот и всё.
Йен не беспомощный. Уже нет.
Лука тем более беспомощным никогда не был, но Анджей не хочет врать.
И без того умалчивает о многом и не знает, сколько ещё придётся молчать. Зачем к большой лжи добавлять ещё? Ту, что меньше?
— Он убил двух троллей. И мы обманули третьего. — Возражение слабое, но Йен цепляется за него и наконец поднимает голову. Упирается подбородком в застёгнутый карман и смотрит пытливо и пристально. Очень взросло и без намёка на былое кокетство. — Разве это ни о чём не говорит?
— Только о везении.
Йен хмурится и теперь снова похож на прежнего себя. На маленькую княжну, которой сказали, что нет, ванны, набранной в ближайшем ручье, не будет. Как и той самой взбалмошной недодевчонки.
— Повезло трижды и в итоге не повезло всего один раз. И то я не знаю, можно ли это считать неудачей. Даже если в итоге он останется без руки.
Йена это приводит едва ли не в ужас.
Йен всё ещё боится травм и глубоких ран. Особенно если они на тех, к кому он привязан. Йен принимается мотать головой и чуть ли не топает на Анджея, чтобы запретить:
— Не говори так.
Пальцем разве что не грозит, но близок. Забавный. Монстролов против воли теплеет. Гладит по гладкой щеке и успокаивает как может.
— Мы ищем, но вероятность неудачи всегда есть.
Но не врёт. Не обещает ничего абсолютного.
— Лука об этом знает.
— Но она совсем маленькая, правда же? Столько магов на свете, столько всяких настоек и чудодейственных средств? — Йен снова шепчет и даже привстаёт на носки. Не хочет сдаваться и отпускать свою веру. Приподнимает брови, всё его лицо становится умоляющим, и пальцы невольно вцепляются во что придётся. Цепляются и за локоть, и за лямку рюкзака.
Йен очень, просто безумно хочет услышать, что да, что всё он верно думает.
Он хочет, чтобы ему, глядя прямо в глаза, сказали, что всё будет хорошо.
Совсем и окончательно.
У них у всех.
Анджей раздумывает с пару мгновений, а после медленно опускает подбородок:
— Я думаю, что всё образуется, но далеко не так быстро, как ему хотелось бы.
Осторожничает, но, по сути, произносит то, что от него требовали. Он обещает. И понимает это уже после того, как говорит вслух.
— И искать придётся тщательнее. И дальше.
Йен оживает тут же. Начинает нетерпеливо покачиваться на носках, становясь то выше, то ниже, и всё так же держится. Держится за то, что ухватился, и не собирается отступать ни на шаг.
— И когда начнём искать?
— Тайра написала несколько писем. — Об этом он наверняка в курсе, но Анджей повторяет на всякий случай. Чтобы успокоить было проще. — Посмотрим, кто откликнется. Если нет, то мы с ним прогуляемся на запад, к Пустошам.
Успокоить и подцепить немного, воспользовавшись любопытством.
— Только вы с ним? — Йен попадается тут же, и монстролов щурится:
— Помнится, ты же всё хотел посмотреть на людей-ящеров? — Анджей становится задумчивым и нарочито небрежно потирает подбородок. — Да, только мы с ним.
Глаза княжны тут же округлятся, становятся большими-большими, и Йен едва держится, чтобы не ударить по чужой груди уже сжавшимся кулаком. Он возмущён так сильно, что не замечает ни улыбки, ни того, что вторую его ладонь только что поймали и отвели вниз.
— И ты меня не возьмёшь?! Анджей!!!
Он так возмущён, что начинает толкаться, и только когда ему позволяют это, только когда придерживают, чтобы не навернулся ещё, поскользнувшись на какой-нибудь дряни, замирает, наконец, догадавшись:
— Да ты! Ты дразнишься!
И осуждающе тычет пальцем в грудь. Тычет, поджимает губы, весь такой оскорблённый.
— Да, ты меня раскрыл, — Анджей не отпирается ни секунды и тем вызывает чужое замешательство: Йен настроился спорить, а теперь что? Теперь ему как?
— Мог бы хотя бы не признаваться вот так запросто, — бурчит, опустив голову, и не знает, как вообще спорить. Он же не злится.
— Почему?
— Потому что!
Но возмущён за троих. Подумать только! Теперь ещё и этот дразнит его!
— Ты должен был отрицать, выкручиваться, говорить, что это неправда, а не…
Анджей ловит его за подбородок и заставляет зависнуть, привставшем на носки. Одной рукой держит за челюсть, а вторую укладывает на пояс.
Нажимает ею на пустые шлицы и привлекает к себе.
Ещё ближе.
Йен не сопротивляется ни секунды. Подаётся сразу же и охотно обнимает за шею.
И не дышит, когда его приподнимают немного и не торопясь целуют в раскрывшиеся, расслабленные губы. Оставляют отпечаток и ставят на место, на грязную, покрытую вмёрзшим в ещё не растаявший снег мусором брусчатку.
Йен смотрит на него как на какое-то неведомое миру существо в этот момент.
На что-то возвышенное и почти божественное.
Совсем по-детски.
— Идём. — Анджей разжимает его руки и снимает их со своей шеи. Легонько сжимает правую и, как и до этого, не отпускает, ведёт за неё, возвращая на оживлённую улицу. — Если хочешь, как закончим с делами, можем поторчать в каком-нибудь месте почище. На побережье или ещё где.
Конечно же, Йен за.
Йен готов идти куда угодно, только бы звали.
Отзывается тут же и, нагнав, становится рядом, выдирает свои пальцы из хватки и ими же цепляется повыше, за локоть. Двумя ладонями. Ему так больше нравится.
Удобнее идти рядом и держать чужой темп.
— Хочу. А ещё у меня сапоги рвутся. Раз уж ты несёшь за меня ответственность, то тебе и новые покупать, — ставит в известность полушутя, но наблюдает за чужим лицом более чем всерьёз. Очень уж любопытно, что ему ответят.
Анджей хмурит лоб, делает вид, что задумался, и с несвойственной ему осторожностью предлагает:
— Может, походишь босиком?
— Ага, — Йен с готовностью подхватывает и несколько раз размашисто кивает. — А после и голый, да?
Анджей не знает даже, кто кого дразнит, и от этого ему ещё больше нравится это делать.
Нравится не вестись и ждать, когда же надуется Йен.
— Почему нет?
А может, и не надуется. Может быть, он теперь губы дует, исключительно когда дразнится, для того, чтобы скрывать предательски разбирающее веселье.
Может быть.
Он поймёт.
Ещё немного — и поймёт.
— Так давай сразу продадим меня в ближайший бордель и я сам себе на всё заработаю? — предлагает с самым серьёзным видом и не моргает.
Они оба пялятся друг на друга, и в итоге монстролов неожиданно для себя даже фыркает первым и закатывает глаза.
Посмеивается в воротник и предпочитает не думать о том, почему всё становится проще, когда княжна болтает о какой-то глупой ерунде. Почему кажется, будто бы вся та дрянь, что роилась внутри, отступает, — предпочитает не размышлять тоже и где-то глубоко внутри верит в то, что ему и не нужно знать наверняка. Не на всё нужны ответы. Какие-то вещи работают просто так.
Просто потому что.
По той же причине, по которой иногда идёт дождь, а иногда — снег.
По которой неосторожный зевака вступает в оставленную запряжённой кобылой кучу и теперь звучно ругается на всю улицу, посылая проклятья на голову и возницы, и на черепушки всех членов его семьи.
Анджей уверен, что он так вопит потому, что телеги уже и не видать, а Йен ему искренне сочувствует, глядя на чахлый, измусоленный букет невесть где добытых цветов в такое-то время года.
Может, он и вовсе заплатил за них всем что было, а тут надо же… И вся романтика псу под хвост.
Йен вспоминает, сколько букетов он выбросил в своё время.
Размышляет о том, что они так и не стали чем-то желанным для него.
Эти двое же никогда не додумаются до столь недолговечных чахнущих подарков.
То ли дело ножи, тёплые накидки, выкопанные чёрт-те где коренья…
Йен нисколько не против.
Он только за.
Вспоминает многочисленные склянки и разумом цепляется за ещё кое-что.
Кое-что, очень близкое к ним в его сознании, и тут же забывает и про беднягу с букетом, и перестаёт разглядывать и окна домов, и горожан, спешащих по своим делам.
— Послушай, я спрашивал уже у Тайры, но она молча пихнула мне кипу книг вместо внятного ответа, так что, пожалуй, я попробую спросить и у тебя тоже, — проговаривает будто бы в задумчивости и ждёт, пока Анджей кивнёт или спросит, чего же было не покопаться в книгах. Анджей идёт по третьему пути и, поразмыслив немного, немного растерянно разрешает, фокусируясь больше на толпе, чем на Йене:
— Попробуй.
— У Луки царапина на лице и пара синяков осталась после вашей «охоты».
Только услышав лёгкую насмешку в чужом звонком голосе, переводит взгляд на его хозяина и приподнимает брови. Это что же? Проповедь о не полезности насилия? Или повод стукнуть кое-кого ещё раз за то, что не умеет держать язык за зубами и потревожил и без того дёрганую княжну лишний раз?
— Почему их нельзя вылечить магией?
Или нет. Всё-таки не Лука со своими тремя сотнями поводами для беспокойства. Не Лука, который остался в доме для того, чтобы не подставляться. И об этом им, конечно, придётся рассказать тоже, но лучше уж позже и выяснив, в чём же, собственно, дело. В Мериам или других грешках.
А у Йена это, оказывается, так — просто праздное любопытство.
Анджей понимает, что со своей внимательной насторожённостью, с которой он скользит по иным лицам, тут же теряющимся в толпе, он едва не забыл о вопросе.
Хмурится и движением головы откидывает в сторону раздражающие прядки, которые из-за длины всё время лезут ему в рот.
Лезут и лезут, а он никак не найдёт времени, чтобы их отстричь.
— Почему же. Можно. Только это будет глупо.
И монстролов будет первым, кто решит, что Лука окончательно двинулся, если тот потребует немедленного исцеления таких незначительных не ран даже, а так — ранок.
Скажет, что ему теперь любая дорога заказана с такой чувствительностью и милостивее будет не продолжать его мучения вовсе. Иначе какая же это жизнь, если нежно и бережно мы не любим, но требуем срочной магической помощи каждый раз после?
— Но почему? Они же болят и чешутся, и всё прочее. — Княжна никак не уймётся и хмурит свой высокий лоб. — Почему нельзя сделать как проще?
— Потому что простой путь не всегда самый верный. — Анджей сам не знает, откуда у него столько терпения и где же его искать, когда потребуется в следующий раз. Наверное, дело в том, что это маленькое надоедливое существо его умиляет больше, чем достаёт. — Тайра предложила ему своей горькой гадости. На этом хватит.
— Но она могла бы…
Не унимается, конечно.
Даже после того, как сталкивается с торговкой и едва не сносит ветхий, подпёртый палками прилавок. Врезался в край и охнул, придержав затрещавший угол. Тут же отодвинулся, вжавшись в чужой бок, и прибавил шагу.
Не забывает, о чём они говорили, и продолжает упрямо напирать. Даже после того, как виновато втягивает голову в плечи, несмотря на то что в компании монстролова его и не решились отчитывать или ругать.
— Могла бы. Но магия, она… Погоди, я подумаю, как лучше объяснить. — Анджей запинается и берёт паузу, выискивая нужные аналогии. Сам не знает, как точно передать то, что представляет. Или то, что успел увидеть. — Что будет, если лепить заплатку на заплатку?
Йен передёргивает плечами, насколько может, и едва расходится с навьюченным по самое не балуйся торговцем. У того даже лица не видно из-за пыльных, навешанных друг поверх друга мешков. Лица не видно, зато дорожки не то муки, не то ещё какой-то мелкой, летящей во все стороны пыли хорошо заметны. Йен тут же хватается за свою косу, принимается отряхивать её и оттого становится изрядно невнимательным.
— В итоге не останется целого места? — предполагает и всё борется с самым кончиком волос. Одной рукой получается так себе, но второй он держится и выпускать чужую не хочет.
— В итоге они оторвутся все разом. Швы не выдержат веса.
Йен косится на него с явным недоверием и качает головой. Решает, что чёрт с ней, с косицей, и просто перекидывает её за спину. После вычешет.
— Никогда такого не видел.
Во взгляде Анджея появляется явная снисходительность:
— Ты и вещей латаных в руках не держал ещё год назад.
Впрочем, до того, чтобы осуждать, он не доходит. Уж кому-кому, а не ему тыкать вчерашней принцессе тем, что она исколола все пальцы, когда впервые попыталась зашить прореху на собственном рукаве. Он сам таким был, разве что большее количество зим назад. Он бы таким и остался, если подумать. Таким бы и умер в старости, и то, если бы дотянул до неё. Анджей понимает, что его с подобными размышлениями тащит куда-то не туда, и резко смаргивает. Отсекает их, и отсекает резче, чем мог бы.
— Нельзя бездумно лепить заклинание на заклинание.
Йен кивает, не считая нужным говорить о том, что это он и так знает, и спустя ещё пару красивых, ухоженных домов, с которых ещё осенью срезали жухлый увядший плющ, пристаёт с расспросами снова:
— А амулеты? Я недавно делал такие. Я собирал, а Тайра зачаровывала. На удачу, на прибыль, на счастливое замужество, и так до бесконечности.
Чуть ли не пальцы загибает, перечисляя, и хлопает ресницами, неудержимо любопытный.
Заглядывает в лицо монстролова и едва не спотыкается о выдолбленную кем-то яму в брусчатке. Цепляется за неё краем носка сапога, ойкает, перескакивает, и нет бы следить за дорогой, так нет же: на Анджея смотрит.
И ждёт, когда тот ответит, едва сдержавшись от выдоха и комментариев про расквашенный нос.
— Это всё ерунда.
Ему встречались и кроличьи лапки на тонких цепочках, и головы младенцев, набитые чёрт пойми чем, но если что и работало на пользу владельцу подобной штуки, так это наличие мозгов и способность вовремя загнать простецкую дрянь кому поглупее.
Анджей припоминает, что у Луки даже водилось пара баек на этот счёт, а Тайра продаёт подобные безделицы с минимальным магическим зарядом. Просто потому, что они неизменно имеют спрос. Точно так же, как и зелья, оберегающие от чесотки в труднодоступных местах.
— Но если обвешаться ими с ног до головы, то да: может, и выйдет привлечь какого-нибудь успешного торговца или найти чужой тайник. Только всё обернётся против в какой-то момент. Удача закончится — и успешный муж вдруг станет зверем, или объявится хозяин тайника. Очень рассерженный хозяин.
— А если нет? Если не закончится?
— Закончится. Это же чары. — Монстролова будто бы умиляет чужая наивность, и он едва сдерживается, чтобы не посмеяться над ней. Сам не владеет никакими чарами, но знает о них много больше, чем маленькая княжна, которую не спрашивая макнули во всё это с головой. И именно потому, что знает, так хочет держать подальше от всего этого. Хочет и вместе с этим понимает, что поздно уже. Уже нельзя удержать. — То же самое и с бесконечным лечением. На сто пятый раз заклинание вместо того, чтобы залечить царапину, откроет все старые. И не только царапины.
Анджей, в отличие от прочих, не обманывается уже.
Он знает, что магия переменчива и частенько капризничает, как живая. Он бы предпочёл с ней не связываться вовсе, но… но жизнь так любит подкидывать ему сюрпризы.
Жизнь любит ироничные развязки и возить его лицом по всем его старым «не».
— А заклинания улучшения внешности?
Вот об этом ему даже слышать странно. Странно, что Йену подобное могло прийти в голову. Йену, который в недовольстве собой замечен не был. Скорее, наоборот.
— Они работают так же?
Да и чего бы ему хотеть?
Другого цвета глаз?
Стать шире в плечах? Повыше?
— Если ты говоришь о мороке, то нет.
Анджей даже не знает, стоит ли спрашивать, практический это интерес или так — просто взбрело на ум, как и все прочие праздные вопросы.
— Тайра ничем не рискует, а вот те, кто без конца меняют разрез глаз и форму носа, — ещё как.
Йен опускает голову, показывая, что принял к сведенью, и какое-то время они шагают молча.
Спускаются ещё ниже, проходят вдоль первых рыночных рядов и сворачивают в сторону до того, как доносящийся гомон станет невыносимо громким.
Анджей краем глаза замечает, что какой-то силуэт отделяется от толпы и следует за ними.
Может быть, ему в ту же сторону и так совпало, а может, и нет. Кто же с ходу вычислит наверняка?
— Знаешь, что странно? Я могу варить все эти зелья, готовить притирки и согревать воду, могу даже немного побродить в чужих снах, но словно поверхностно, не ныряя. Даже не на четверть. — Йен заговаривает, когда снова становится тихо, а навстречу ступают только редкие местные, да и те не торопливо, скорее, прогуливаются меж соседних дворов, а не спешат по важным делам.
Йен заговаривает, а Анджей надеется, что сжал челюсти без скрежета.
— Я думал, ты вообще не сможешь колдовать.
И что в голосе его нет упрёка.
Потому что не в чем упрекать. Йен если и виноват в чём-то, так только в том, что мог бы, как сказал Лука, потщательнее выбирать, в кого влюбляться.
Всё остальное — это уже их, а не его.
— Серьёзно не могу, — но оправдывается зачем-то, и Анджей поднимает свою кисть вверх и, не выпуская из неё чужой, забрасывает её Йену на плечо. Приобнимает и дальше ведёт так, ещё ближе, чем до этого. Под своей рукой. — Совсем чуть-чуть.
Йен даже показывает это «немного», приблизив друг к другу указательный и большой пальцы свободной руки, но монстролова не очень впечатляет.
— До того, как я уснул, твоё «чуть-чуть» измерялось сдвинутой на край стола ложкой, — напоминает и улыбается, несмотря на прищур. Всё ещё не пеняет и как может скрывает досаду. И на зиму, и на себя самого. Упускает слишком много. — А теперь что же?
— Теперь я снова могу подвинуть ложку. — Йен будто смеётся над самим собой и подтрунивает над этой временной слабостью. Да и слабости той в нём и то с оговорками. — И не смогу подвинуть тебя, если вдруг будет нужно.
Окончание фразы выходит сбивчивым, они как раз минуют дорогу, ведущую в порт, и, видно, весна его порядком оживила. Настолько, что ругань доносится за несколько сотен метров, подхваченная ветром.
— Из-за этого тебе тоже страшно?
Йен даже порывается зажать уши сначала, а после, опомнившись, морщится и снова опускает ладони. Проморгавшись, вспоминает, о чём они вообще говорили.
— Скорее, опасливо немного, — отмахивается и поправляет лямку своей пустой сумки. — Но знаешь, во всём есть свои положительные стороны.
— Да что ты? И какой же в этом?
— Ну, для того чтобы наложить эту печать, мне почти неделю пришлось не есть и таскаться босиком по снегу. Пить всякую травяную дрянь и окунаться в ледяную воду. Просить очищения у высших сил, если в общих чертах.
Монстролов не понимает, к чему он ведёт и какие могут быть положительные стороны у всей этой ритуальной ереси. Не понимает, пока взгляд, без конца цепляющий его собственные зрачки, не становиться хитрым.
— Так что в каком-то смысле я теперь почти что девственник. И когда печать закроется…
Нарочно не договаривает и в глаза так и смотрит.
Не договаривает, но обещает так, без слов.
Взглядами и намечающейся косоватой ухмылкой. Анджею в её очертаниях другие губы на миг чудятся. И потому он фыркает и отмахивается:
— Не говори об этом Луке.
Анджей уверен наперёд, что у того загорятся и глаза, и задница. Что ему всенепременно будет нужно стать «первым», даже если первенство весьма и весьма условное. Анджей слишком хорошо его знает для того, чтобы сомневаться.
— Иначе она не закроется.
Йен прикусывает губу, чтобы скрыть уже оформившуюся усмешку, но выходит у него так себе. Йен вообще выглядит довольно счастливым, когда не дёргается, напридумывав себе тысячу и один повод.
Сейчас тоже, выговорившись, ему стало заметно легче, и появилось настроение подурачиться. Оттого и держится двумя руками за чужой локоть и то и дело заглядывает в лицо, нарочито наивно моргая длинными ресницами.
Заигрывает просто походя и тут же льнёт, прижимаясь щекой к плечу:
— Я до сих пор не могу понять, как ты так спокойно ко всему этому относишься.
На них косятся с обеих сторон улицы, но Йен так увлечён своими размышлениями, что ничего кругом не замечает. Анджею же просто плевать на досужих зевак, а веса на руке он почти не чувствует.
— Ну, то, что он и я…
Княжна нарочно не договаривает и поднимает лицо. Смотрит своими голубыми глазами и ждёт ещё каких-то объяснений. Только вот в этом Анджей ему уже явно не помощник. Он не то что не понимает: он никогда не пытался копаться, чтобы понимать.
— С собой же ты разобрался.
Йен закатывает глаза и бодро отмахивается. «С собой» ему глубоко неинтересно.
— Это другое.
Ему хочется порыться в чужой душе, а Анджею нравится над ним подтрунивать.
— Другое ли?
Совсем немного, но отказать себе в этом удовольствии он не может.
— Ладно. Я не знаю. — Потому что бледноватый Йен немного краснеет в приступе накатившего кокетства и начинает покусывать свои губы. — Это всё…
— Никакой не вопрос, — монстролов заканчивает за него и надеется, что в последний раз. Потому что из всех имеющихся проблем — эта действительно на таковую не тянет. Вообще нет. Ни на грамм. — Перестань думать о бесполезных вещах. Тем более если всё уже решено. Или нет?
— Нет никаких «нет»! — вспыхивает как спичка и, делая вид, что не видит никаких ухмылок, вырывается вперёд и Анджея за собой, просто как телегу запряжённый ослик, прёт. — Мы вообще в ту сторону идём? Почему так долго? Ты вообще, что ли, разучился ногами шевелить, пока спал?
Йен собирается полушутя обвинить его в парочке грехов, но перестаёт бурчать и хмуриться, стоит ему обернуться и натолкнуться на чужой взгляд. Ему теперь много не надо, чтобы уловить. Угадать перемену в чужом настроении.
— Потому что господин позади, видно, потерялся и решил, что будет мудро пойти за нами. — Анджей остаётся спокойным, и Йен не может вспомнить, когда бы он оборачивался, но сам теперь опасается начать озираться. Сам теперь боится привлечь лишнее внимание или начать паниковать. Сам только бесполезно распахивает рот и тут же сжимает губы в прямую обескровленную линию. Он не знает, что сказать. Он слишком боится, что может предположить и угадать. — Давай вперёд.
Всё меняется слишком быстро.
— Но… — пытается возразить, но его уже пихают куда следует, ловко перехватив с запястья за локоть.
— Возьми мою сумку и иди к арке, — Анджей говорит ему в затылок и так и держит, не давая развернуться. Ведёт чётко перед собой и отпускает, успев надавить между лопаток, чтобы немного ускорить. — Сильно не торопись.
Йен поджимает губы и делает как велено.
Забирает протянутый рюкзак и мрачнеет на глазах.
Все движения, как одно, резкие и дёрганные.
Все движения говорят о том, что ему это всё очень не нравится.
Анджею не нравится тоже, но, по крайней мере, с этим прилипалой он сможет поговорить. И не в его интересах не ответить на парочку вопросов.
Совершенно бесхитростных.
Анджею больше ничего не нужно.
Он не останавливается совсем, он замедляет шаг и слышит, что шаги за его спиной затихают тоже.
Йен отходит всё дальше, но за ним никто не торопится.
Арка впереди абсолютно пуста, как и двор за ней.
Монстролов не улавливает больше ничьего присутствия.
Он сам в центре будто каменного колодца, и ветер дует прямо в его лицо. И впереди совершенно точно никого нет.
С боков — может быть, что там со спины — он вообще не уверен.
Собирается разбираться постепенно.
Прямо сейчас и начнёт.
И на этот раз сначала всю душу вытрясет, а только после, так уж и быть, позволит отмучаться. Этот ему всё выложит.
Кто, почему, зачем и за сколько.
Впрочем, последнее не так важно. Анджей всё равно не собирается перекупать эти заказы.
Ждёт, пока шаги приблизятся ещё, и оборачивается, собираясь, в случае чего, выбросить вперёд левую руку, чтобы прикрыть ею лицо.
Правую отводит назад, чтобы выхватить нож, висящий за поясницей, но понимает, что он ему и не потребуется.
Скорее всего, нет.
Мужик действительно шёл за ними откуда-то с улиц.
Только в руках у него нет ни оружия, ни верёвки.
Он, ко всему прочему, ещё и безоружен.
И не собирается нападать.
Он высокий, очень тощий, и Анджей… его узнаёт.
Сразу же.
Узнаёт и каменеет против воли.
Замирает и сжимает рукоять широкого охотничьего ножа в ладони. Не выдернув его из ножен.
Анджей не знает, ухмыльнуться ему прямо в лицо, этому человеку, или остаться равнодушным.
Анджей ощущает себя отброшенным на десять лет назад.
Всего на секунду, на один взмах ресниц, пока не берёт себя в руки, но… но всё равно.
Один миг слабости, а он ненавидит себя за него.
Люто, яростно ненавидит.
Шагает навстречу первым, поднимает подбородок и ждёт, приподняв брови, готовый перерезать чужую глотку в любой момент.
Иронично, что он сам почти двухметровый, а эта высушенная кость даже спустя столько лет всё ещё возвышается над ним.
Иронично ещё то, что Анджей больше не испытывает перед ним неприятного, внушающего опасения трепета.
Удивление угасло, и осталась только неприязнь.
Застарелая, как нагар на сковородке, и такая же прогорклая.
Ему хочется сплюнуть.
Повернуться и уйти тоже хочется, только знает, что нельзя. Знает, что достаточно уже оставил за спиной, и что этот вот не явился бы просто так в такую даль. Не иначе, как по поручению.
Анджей не смотрит ни на его одежду, ни на обувь.
Отмечает для себя только, что цвета одеяния у слуг при доме не изменились, и ждёт того, что будет.
До речи человек-трость ожидаемо не снисходит.
Приближается и, нырнув костистыми пальцами за пазуху, ловко выдёргивает плотный конверт из-за полы подбитого мехом жилета.
Так же, не размыкая губ, протягивает его Анджею, и когда тот, помедлив, берёт, таким же отточенным жестом просит открыть его.
Открыть при нём.
Должно быть, желает убедиться, что ознакомится, прежде чем выбросит.
Что же, монстролов может снизойти, даже не стискивая зубы.
Поддевает проклеенную кромку лезвием и, не глядя на оттиск на сургуче, переходит сразу к сути.
Расправляет листок и, пробежавшись глазами по строчкам, даже не добирается до конца.
Спотыкается о слова «велено» и «незамедлительно после».
Комкает в руках и с размаху впечатывает в чужую жёсткую грудь.
Возвращает назад, заставляя закашляться, и, не глядя больше, разворачивается и собирается нагнать княжну.
Нож всё ещё сжимает в ладони, не вернул за пояс.
Надеется в глубине души, что он ему сейчас пригодится.
Что появится повод нанести удар.
Всего один быстрый, сильный удар. Ему не потребуется второго. Не промажет, не ошибётся.
Йен уже скрылся из виду.
У Анджея внутри всё просто разрывается и клокочет.
Его на части растаскивает и вот-вот разнесёт в стороны, расклеит на несколько озлобленных карликов, если он не найдёт способа выдохнуть всё это.
Йен зашёл за арку…
Анджея хватают за локоть за пять шагов до неё.
Он даже не оглядывается — бьёт сразу.
Мог бы и отпустить, но не отпускает. Мог и не убивать, а так — вырубить и уйти, но не справляется с собой. Не собирается справляться.
Не хочет.
Он понимает, что за ним следили от самого дома, и вовсе не этот, похожий на смерть.
Не он один.
Его хватают за руку, и он, вонзив нож в чужую печень по самую рукоять, видит ещё двоих.
Не успевает ладонь отряхнуть от натёкшей крови, как и они тоже пытаются приблизиться.
Они — обыкновенный городской сброд из тех, кто ошивается в трактирах в поисках работы.
Крепкие, мрачные, с суровыми лицами.
В невнятных тулупах, и один даже с топором. В руках второго Анджей видит сеть и качает головой.
Лука теперь весь следующий год будет ему припоминать. Впервые за столько лет не по его задницу явились.
Анджей даже не верит.
Всё ещё нет.
Перешагивая через упавшего первого, решившего, что его можно потрогать со спины, не верит.
Не запоминает лиц оставшихся.
Не фокусируется на них.
Ждёт, пока они подойдут достаточно близко, и убирает по очереди обоих.
Почти не думая.
Не об этом.
Только не об этом.
Самоконтроль висит на чём-то очень тонком, не на волосе уже.
С силой жмурится, отирает ладони об одежду того, кто ещё жив, с сетью, которую он так и не выпустил из рук, и, глянув на так и не пошевелившегося костистого человека, отворачивается уже окончательно.
Йена нагоняет чуть ли не бегом.
Тот так и бредёт по прямой, как ему было велено. Не очень быстро, но и не останавливаясь. С прямой напряжённой спиной и сжатыми в кулаки руками.
Анджею на секунду кажется, что он вообще не догонит.
Сглатывает это ощущение как противный комок и сразу же хватает за плечи.
За оба, и разворачивает к себе, сжимает их и, притянув нахохлившегося, ничего не понимающего юношу поближе, осматривается.
Выбирает соседний переулок и кивает в его сторону:
— Пойдём-ка туда.
Ничего не объясняет на улицах и заставляет повернуть назад буквально в десятке метрах от мастерской, до которой они так долго шли.
По всё той же клятой иронии.
Забирает свой рюкзак назад. Пустую сумку Йена с брякающими на дне монетами до кучи тоже. Перекидывает за свою спину и тащит его за собой.
То ближе, то дальше держит, вытягивая руку.
Никак не окунётся в своё привычное спокойствие снова.
Не замрёт.
И сам же от этого ещё больше бесится.
Его будто догнали и сзади ударили.
Сильнее, чем он мог ожидать.
— Погоди… Погоди же ты! — Йен, молчавший первые пару минут, начинает упираться. Йен очевидно боится и паникует. Озирается по сторонам и пытается остановиться. Буквально пятками тормозит, счёсывая каблуки о каменную брусчатку.
Им сейчас это не на руку. Им не нужно торчать здесь.
— Объясни мне! Я ничего не понимаю! — требует уже, стряхнув с себя его, Анджея, пальцы и, гневно выдохнув, скрещивает руки поперёк груди. Невольно пытается защититься, и сейчас вовсе не от внешнего мира.
Сейчас от того, кого не понимает.
Анджей сначала осматривается и только после того, как убеждается, что они всё ещё одни, заставляет себя успокоиться. Напоминает себе, что если кто перед ним и виноват, то не княжна.
И уж не княжне его следует бояться.
— Как только вернёмся в дом, — обещает и давит из себя улыбку. Кривую, ломаную и на правую щеку. Давит из себя нечто невнятное и жуткое и, не найдя никакого понимания, теряет терпение. Сразу же. Цепко хватает Йена за предплечье и снова тащит вперёд уже за него. — Шевелись! — последнее уже бросает так, даже не оборачиваясь, и только и делает, что вслушивается.
Осматривается.
Вглядывается.
Йену за ним приходится почти что бежать.
— Это из-за меня всё?! — в спину выкрикивает, и Анджей останавливается.
Выдыхает.
Закрывает глаза. Понимает, что перегнул. От трёх лишних секунд ничего не изменится.
Фатально — уже нет.
— Нет.
— А рынок?.. — Оборачивается. Снова берётся за чужие плечи и, наклонившись, касается нахмуренного лба своим ртом. — А как же…
Йен растерян настолько, что не знает, в какую сторону показывать. Указывает пальцами в противоположные и вот-вот закрутится на месте, как мельница.
Монстролов понимает, что сейчас лучше всего будет отпустить его, а не тащить за собой.
Так будет безопаснее.
Так будет лучше.
— Возвращайся к Тайре. Я догоню тебя около горы, — обещает, а Йен смотрит на него так, будто ему врут в лицо. Йен смотрит на него так, будто разгар осени, а не весны. И вцепляется двумя руками в первое, что нащупает пальцами. Стискивает складки куртки и до боли царапает ладонь. Йен смотрит на него как на предателя и всерьёз, абсолютно всерьёз опасается обмана. Глупый… Глупый и пуганый. И как считать его взрослым после таких вещей? — Если не догоню, то встретимся уже внутри.
И, конечно же, получает отрицательное мотание головой.
Медленно разжимает пальцы, вцепившиеся в свои, и подталкивает в выбранном направлении.
Подсказывает, где нужно повернуть, и сам выбирает другую дорогу.
Йен ничего не понимает, но, постояв на месте, сжимает челюсти и, развернувшись так резко, что собственная коса вокруг шеи захлестнулась как удавка, стремительно удаляется.
Анджей провожает его взглядом и возвращается назад. На ту улицу, по которой они пришли.
Поднимается назад.
Перешагивает через лежащего на боку мертвеца и, удостоверившись, что трость убралась восвояси, не спеша идёт в сторону рынка.
Нарочно держится середины мощёной дороги.
Нарочно не пытается скрыться в тени или уйти берегом.
Его нагоняют около палаток со специями.
Толкают с левого бока и пытаются оглушить ударом небольшого чугунного котелка.
Нападающему комично не хватает роста.
И толчка для того, чтобы допрыгнуть, не хватает тоже.
Промахивается, попадает по балке, поддерживающей прилавок, и сваленный подножкой втыкается в него же, угодив лицом в рассыпанные специи. Монстролов стремительно отступает, уткнувшись лицом в ворот куртки, и умудряется не расчихаться. На то, чтобы закончить это представление, времени не тратит. Решает, что бедолагу, поднявшего облако едкой дряни, и без того отметелят.
Второй раз он уклоняется уже у жилых домов, когда до подножья горы остаётся не более пары сотен метров. Здесь его пытаются пригреть заборной доской по затылку и буквально вывалившись из черноты меж двух зажиточных дворов.
Анджей хватается за противоположный конец доски и, понаставив заноз, выдёргивает её из рук нападавшего.
Плешивого и покрытого шрамами не то от ожогов, не то от чьих-то ядовитых плевков.
Ею же и бьёт по выставленным рукам и загоняет назад, в переулок.
Доводит до тупика и там лупит, особо не примеряясь, пока не попадёт по скошенному затылку. Не проверяет, убил ли, и, отбросив деревяшку, отряхивает руки и куртку.
Пальцы зудят, и теперь наверняка придётся повозиться, выколупывая всякую мелкую погань из-под кожи.
Теперь придётся возиться не один день с иной поганью благодаря стараниям твари, с одной мысли о которой Анджея пару-тройку лет назад вывернуло бы.
Пару-тройку лет назад или больше, когда он был поживее в своих эмоциях.
До горы добирается один.
Поднимается по ней в сопровождении.
Выдыхает и уже у самой калитки ведьминского дома снова выдёргивает испачканный нож.
Оборачивается и ждёт, кто же из двух польстившихся на «лёгкие» деньги пожелает быть первым.
И, о чудо, его провожатые — мужчина и женщина на этот раз — переглядываются и отступают.
Медленно отходят и постепенно скрываются из вида.
Монстролов выдыхает и, забежав на крыльцо, дёргает дверную ручку.
И тут же врезается в того, кто куда выше Йена, и едва не разбивает ему нос своей скулой.
Выдыхает, нарвавшись на ругательство, и закатывает глаза.
— Йен? — Это, признаться, всё, что его сейчас интересует.
Только это.
Лука кривится и кивает. Указывает взглядом вверх. И тут же набрасывается, не слишком-то скрывая своё желание не только во всём разобраться, но ещё и подраться. Так, для того, чтобы меньше внутри всё горело.
— Да ты скажешь что-нибудь или нет?!
Анджей кивает и поднимает взгляд. Прислушивается.
Надеется, что ведьма тоже никуда не смылась и он отделается одним разом.
***
Ночью заметно холоднее, и даже магия пропускает колкую, будто от инея, что ещё остаётся на камне поутру, стужу.
Но небо будто бы чище.
Именно в холода.
Анджей этого раньше не замечал.
Да и где бы ему было?
Где бы ему было успевать задирать голову, даже несмотря на то, что ему случалось в такое время уже и не спать?
Вроде бы случалось.
Он не помнит точно.
Никогда не считал.
Да и последние несколько зим не было какой-то острой необходимости знать наверняка. Для чего? Никто же не ждал.
Или он думал, что не ждал.
Смешно, но порой он думает о тех гневных воплях, что ему подарил этот крашеный в склепе.
От безысходности и злости, но…
Анджей помнит.
Ещё бы ему забыть.
Задумчиво гладит совсем другую голову и прислушивается к звукам, доносящимся из дома.
Слышит, как кто-то копается на втором этаже, в «их» комнате, где спит один Йен.
Луке так и удобнее на диване, Анджей после того, как узнал про сдерживающую не метку, не сомкнул глаз вовсе.
Даже для того, чтобы просто ненадолго спрятаться не в забытие, но хотя бы темноте.
Он не боится темноты, не боится тех, кто в ней обитает, но снова ощущает себя отвратительно беспомощным.
Слабым и глупым.
Он будто отступил назад на несколько мгновений и едва не скатился с лестницы.
Смешно, но только сейчас понял, что у него вообще была какая-то лестница.
Не спуск, а подъём.
Подумать только… Вот это вот всё считать подъёмом.
Анджей в собственных мыслях путается и не знает, как заставить их исчезнуть. Хотя бы ненадолго.
Опускает взгляд и сжимает руки чуть крепче.
Ладоням тепло под плащом и на чужих спине и боках.
Ему самому тепло, и это так непривычно, что он не может перестать прислушиваться и разбирать это ощущение. Не новое, не забытое, но всё равно.
Он вышел первый.
Йен увязался за ним и, ничего не сказав, улёгся сверху. Ничего не просил, не кричал и не топал на него ногами.
Просто вышел вместе с его же плащом и, надавив на плечи, заставив опереться спиной о столбики, поддерживающие перила.
И спит сверху, молча обняв себя чужими руками. Анджею даже этого не пришлось. Он теперь только и делает, что остаётся на месте, запрокинув голову и глядя в небо.
Согнул ногу в колене, второй оперся в косяк заколоченной двери, и всё.
Застыл.
Моргает пару раз в минуту и прислушивается к шорохам, доносящимся из дому. Скорее, даже из одной конкретной комнаты, что прямо над ними.
Не замечает, как начинает отвлекать себя тем, что представляет, какой именно предмет издаёт тот или иной звук.
Прогибается половица, отодвигается ящик комода…
— Так и будешь маяться, пока ничего не решишь.
Монстролов медленно смыкает веки и поправляет складки плаща. Ему кажется, что они не полностью покрывают узкие плечи, и с этим совершенно точно нужно что-то сделать. С тем, что у него затекла спина и уже ноет шея, — нет.
— Не нужно ко мне подкрадываться. И я думаю, а не маюсь, — отвечает будто бы пустоте, не поворачивая головы, но ведьма не собирается исчезать так же незаметно, как и появилась, и Анджей покладисто мирится с её присутствием. В конце концов, она мирная. Не скандалит. — Ты давно вышла?
— Да нет. — Тайра показывается, когда присаживается напротив, по другую сторону крыльца, и даже не косится на его задранный сапог. В другой момент, может быть, и прокомментировала бы, но не сейчас. Сейчас её будто бы тоже если и заботит что, так спящий Йен, а не грязные отпечатки не пойми где. — Может, минуты как три?
Анджей медленно кивает, снова проводит ладонью по плотной материи и прячет пальцы под ней же. Гладит теперь узкую спину и выступающие позвонки.
— Я слишком взрослый для того, чтобы, как ты сказала, «маяться», — проговаривает это будто бы в никуда и не для кого.
Может быть, потому что хочется.
Может быть, потому что хочет увидеть в ответ хотя бы небрежный кивок. Что-нибудь, подтверждающее его слова. Потому что он не чувствует себя взрослым. Он чувствует себя старым.
Дряхлым и уже уставшим.
Тайра и правда на него смотрит. И улыбается даже, комкая подол своего неизменно зелёного платья. Вышла, как была в доме, и по ней и не понять даже, мёрзнет или сжимается по другой причине. Горбится, и чудится, будто ей впервые за долгое время неудобно в этом теле.
Будто оно ей стало не то велико, не то давит, и потому ведьма то локти свои трогает, то сжимает колени через плотную юбку.
И слово замирает, выскальзывает куда-то, а после, встрепенувшись, встряхнув опавшими, почти распрямившимися кудрями, возвращается назад и не то отвечает, не то сама спрашивает:
— Нет?..
— Нет? — Анджей отзывается потому, что ему сейчас что молчать, что разговаривать: в голове всё одно сумятица. И, что бы кто ни думал, он для себя уже всё решил. Какие бы там мнимые варианты выбора ни были, у него он только один.
Самый выгодный для всех них.
— Нет. Ты просто чуть более разумный, чем другой невзрослый. — Тайра кажется уставшей и даже постаревшей лет на десять. Может быть, это ночь обманывает, а может, магия чудит. Монстролов не знает и не стремится выяснять. Он просто слушает её и рассматривает тонкие морщинки вокруг зелёных глаз. — Да и то не всегда. А так… тебе сколько?
Осторожно пожимает плечами, чтобы не дёрнуть княжну, и даже не задумывается особо. Видит, что и ведьме не особо-то интересно. Её скорее заботят его реакции на слова, нежели сами ответы.
— Не знаю?
Наверное, если бы напрягся, то вспомнил бы, но не хочет. Нарочно и будто кому-то назло. Делает вид, что какой-то кусок его старого просто выпал.
— К тридцати? За тридцать? — предполагает, и ведьма согласно кивает, начиная расчёсывать растопыренными пальцами свои волосы:
— А ему сколько? — указывает подбородком на Йена и наматывает распустившиеся кудри на фаланги, будто пытаясь вернуть им завиток без горячих щипцов. Анджею становится любопытно на миг: колдует она сейчас или не тратит силы на такую ерунду? — Его ты считаешь взрослым?
— Нет, — он отвечает даже не думая. Он не тратит на это ни секунды. Да и для чего, если всё и так очевидно? — Конечно, нет.
Он отвечает не думая, но опустив взгляд. Упёршись им в тёмную макушку и непроизвольно сжав пальцы чуть сильнее. Чудится, что очертания чужих рёбер даже сквозь куртку чувствует.
Он считает Йена совсем маленьким. Балованным и порой всё ещё капризным. Считает его неприспособленным вообще ни к чему в этой жизни и тут же вместе с этим понимает, что упустил довольно много времени для того, чтобы иметь право сказать это вслух.
И, только сморгнув и поразмыслив ещё с полминуты, он доходит до того, к чему ведёт внимательно наблюдающая за ним Тайра.
Тайра, которая в разы старше их обоих и наверняка не видит особой разницы между ними. Да и с чего бы ей? Анджей бы тоже не особо заморачивался какими-то десятками, если бы разменивал уже, скажем, третью сотню.
— Хочешь сказать, что я для тебя тоже почти что ребёнок? — Он, не удержавшись, приподнимает бровь. Она улыбается впервые за вечер.
— Мальчишка, — уточняет и, не пытаясь скрыть усталость, потирает скулу и оставляет в покое свои волосы. Перебрасывает их за спину и не думая начинает раздавать «комплименты». Впрочем, тона не меняет тоже. Не ругается. — Грубый, вредный и упёртый.
Анджей хмыкает и не припоминает, когда его вообще называли так в последний раз.
В эти десять лет — точно нет.
Может быть, в прошлые?
У него от сердца порой остаётся перемолотая в фарш крошка, а она ему это вот.
«Мальчишка».
Забавно, конечно.
Монстролов не говорит о том, что не может быть добрым просто потому, что доброта не выживает внутри того, кого ежечасно окунают вовсе не в ванны с эфирными маслами, но решает, что не стоит. Она и сама всё знает.
Может быть, нарочно дразнит, чтобы расшевелить. Может, и вправду так считает. Кто же её там знает?
— Что же ты носишься с нами всеми? — Он уже спрашивал как-то. Может, осенью, а может, и лет шесть назад. Наверняка не помнит, но считает, что можно обновить вопрос. — Если мы так плохи?
— Кто-то же должен. — И Тайра в свою очередь тоже не говорит ничего нового. И смотрит так же. Откидывается назад и упирается макушкой о покосившийся деревянный столбик. — И потом, вот этот вот ребёнок достоин участи куда лучшей, чем может получить без моей помощи.
«Этот вот ребёнок», который единственный из всех временных и постоянных обитателей дома сейчас спит.
Размеренно дышит.
Прижимается щекой к шероховатой ткани рубашки и ни о чём не думает. Разрешил себе это и, пожалуй, поступил мудрее, чем они все.
Анджей знает, что он достоин.
И участи, и просто лучшего. Чем они оба. Чем всё вот это вокруг. Не считает нужным подтверждать вслух и отмалчивается. Снова задирает голову, чтобы устремить взгляд вверх. В ставшее непроглядно чёрным небо.
— И рано или поздно тебе придётся всё выложить.
Анджей едва не закатывает глаза, когда она снова начинает всё про то же, но вместо этого только бесшумно сжимает зубы.
— И лучше бы рано.
Она беспокоится — он понимает.
Только вот если у неё проблема одна, то у монстролова их полный рот. И он смутно опасается, как бы образное выражение не стало буквальным. Землю жрать ему ещё не приходилось.
— Можно мне сначала разобраться с тем дерьмом, которое нельзя отложить? — интересуется нарочито любезно и тут же без перехода добавляет уже своим обычным голосом: — А уже после вести воспитательные беседы?
— И как думаешь разбираться?
Тайра — сама любезность и вот-вот ещё и губы соберёт маленьким бантиком, как приличная старушка. Тайра вдруг становится кроткой и тихой. И с такой ещё невозможнее, чем со злой и швыряющейся чашками.
— Давай ты скажешь мне, что нужно сделать, а я сделаю? — Он сам не знает, зачем говорит это, но знает, каким будет ответ. Конечно же, он знает, что она тут же закатит глаза и скрестит обтянутые рукавами платья руки.
— Анджей…
— Не надо, — отмахивается раньше, чем она снова затянет своё заунывное, уже набившее оскомину «как правильно», и пытается повести плечом, чтобы немного его размять.
— Так надо или не надо?
Медленно вдыхает и в который раз уже закрывает глаза.
Ему так проще.
Проще наконец-то сказать вслух то, что он несколько раз проговорил про себя.
Только вот ещё не принял.
Возможно, если произнесёт, то сможет сделать это. Его же никто не спрашивает, в конце концов. Что он может, а что — нет.
— От меня не отцепятся. Пока не притащат или пока не явлюсь сам.
Ну вот. Сказал.
Тайра смотрит на него с сочувствием, граничащим с жалостью, и ему не нравится этот взгляд.
Он не ощущает себя неуязвимым под ним. Никаким не бессмертным.
— Скольких бы я ни убил, в итоге всегда найдутся ещё желающие разбогатеть. Слишком много денег обещано. Если бы я был один, то просто затерялся бы. Из принципа не подошёл бы ни к одному из крупных городов, но сейчас…
Снова стискивает зубы и качает головой.
Против воли злится и сжимает руки. Обнимает чуть крепче, чем до этого, и тут же ослабляет хватку, чтобы не разбудить. Тайра заканчивает за него и тоже глядит на Йена:
— Ты не один.
Укрывает его коленку завернувшимся краем плаща и больше ничего не добавляет. Ждёт только, что ещё скажет Анджей.
И скажет ли вообще.
Он сам не знает, стоит ли что-то говорить.
Смотрит то на забор, то на зелёную, примятую местами траву, то снова на небо. Прислушивается ко всё никак не утихающей возне в доме. Да сколько можно уже всё переворачивать? Угомонился бы уже.
Угомонился… Анджей мотает головой и сам же закрывает себе обзор упавшими на лицо волосами. Уже в который раз обещает себе избавиться от них, чтобы не мешали. Обещает и не знает, не забудет ли.
— Я не раз и не два получал раны за другого.
Слушает, как этот «другой» ходит туда-сюда, открывает тумбочку и гадает, не получится ли так, что они поменяются местами. Случайно или нарочно — кто знает? Не важно — как, важно то, что он знает, чем это закончится. — Луке может хватить всего одной. А про княжну… Я даже не говорю про княжну. Эти двое лишают меня выбора.
Анджей не может не пойти туда, куда его буквально гонят вилами в спину.
Охочие до наживы наёмники редко оставляют свидетелей, да и к чему сохранять жизнь ещё кому-то помимо своей цели, если прочие не думают сваливать, а ещё и мешаются?
Лука бы убрал лишних, даже не думая.
Те, кого он отказывается признавать своими собратьями по ремеслу, собирались сделать именно это. Там, на горе.
Одного — с обрыва, второго — доставить куда требуют.
И никаких расшаркиваний. Какие тут могут быть варианты? Куда ему бегать? Сколько? Следующие двадцать лет, пока упёртый идиот, про которого Анджей ни разу за последние годы и не вспоминал, не откинется?
Ведёт плечом, отводит его вниз так, чтобы голова Йена опустилась немного тоже, и заглядывает в его лицо. Вот когда ему бегать?
— Лука с тобой не согласен. Он считает, что выбор есть.
Анджей сначала задирает голову, смотрит на узкий подоконник «их» спальни, а после переводит полный скептицизма взгляд на Тайру:
— Потому что он идиот и как обычно переоценивает себя.
Лука считает, что можно просто перебить всех и не заморачиваться. Лука столь недооценивает силу денег, что это даже странно. Он сам бы уже вприпрыжку скакал за ним по пятам, заварись это всё лет на десять раньше. Он и поскакал в своё время, да ещё и польстившись на куда меньшую сумму, что обещают сейчас.
Причём всем и каждому, кто готов потратить немного своего времени на бродягу со свёртком за спиной. Свёрток разрешено забрать себе. Заказчика интересует лишь сам бродяга.
Так трогательно, что Анджей поневоле оживает. Злится так, что даже не знает, сможет ли войти в этот проклятый город и выйти из него по одной и той же дороге.
Вероятнее всего, нет.
Вряд ли городская стража останется лояльной после того, как он наведается на чужую псарню и выпустит всех этих тварей.
— Ему этого не говори, не то отвернёшься, а после найдёшь в своей спине пяток моих столовых вилок. Мне бы не хотелось снова их чистить, — Тайра пытается пошутить, но Анджей уже полностью в себе, в своих мыслях, и потому только кривится и дёргает головой:
— Уже сказал.
Как отсекает, показывая, что ему не до этой ерунды, и тут же, будто проглотив омерзительно горькое зелье, меняет тон голоса на деловой:
— Я думаю: что, если мы можем это как-то использовать? Мне будет проще смириться, если я буду знать, что наступаю себе на глотку не только ради чужой прихоти.
— В Голдвилле довольно неплохое собрание книг.
Анджей косится на забор, слышит, как его царапает что-то с той, уличной стороны, но не ощущает ни смутной опасности, ни чует запаха шерсти или тлена. Кто-то из городских бродячих, должно быть. Плевать, собак или людей.
— Если я правильно помню, то под городской библиотекой должно остаться что-то и от магической. Было бы не лишним добраться до него и поискать в них что-нибудь дельное по врачеванию.
Монстролов медленно кивает.
— И дыра, из которой выползло чудовище, которое сейчас потрошит матрац, довольно близко. Туда нам тоже нужно наведаться.
В комнате наверху что-то падает, и он, и Тайра замирают, вслушиваясь в чужие негромкие ругательства. Лука что-то бубнит себе под нос, и не разобрать: просто так он треплется или флегматично чихвостит кого-то определённого.
Кого-то определённого, вокруг которого, по иронии, и крутится вся его жизнь.
Анджею не кажется это ироничным.
Он думает о том, что даже здесь в чём-то оказался виноват. Пусть и не напрямую.
И времени у него — до следующего снега, чтобы разобраться.
— Он рубины ищет. Свою половину или как там они договаривались?
Анджей знает как. Разумеется, ему рассказали. А вот то, что Йен по наивности и доброте душевной отдал ему все камни без пересчёта, Лука пока только догадывается. Видимо, поэтому и шарит по комнате, а не спросил напрямую. Питает ещё смутные надежды. И гордый, ко всему прочему.
— Но почему я смотрю на тебя и мне кажется, что он их не найдёт?
Анджей в ответ может только пожать плечами и в очередной раз прислушаться к шуму сначала в комнате, а после и за забором.
Второй вроде бы стих. Что бы там ни было, оно уползло по своим делам или сдохло где-то в отдалении.
— Потому что не найдёт, — подтверждает и решает не уточнять, что и собственный кошель он у Луки отобрал тоже. И все прочие его сумки обшарил. Вытащил всё ценное и забрал даже ножи, которые можно хоть сколько-то прилично продать. Слишком хорошо знает того, с кем спит, и предпочитает решить часть проблем до того, как Лука их заведёт.
— Нечестно, но мудро.
Тайра кивает, показывая, что оценила, но вместе с этим поджимает рот.
Видимо, чувство справедливости проснулось.
Как бы там ни было, Анджею плевать. Искать упившееся до зелёных домовых тело по всем ближайшим трактирам ему сейчас более чем не с руки.
Тем более, когда тянуть не имеет смысла.
— Завтра уйдём.
— А Йен?
Отвечает одним лишь взглядом. Косым и быстрым. Тяжёлым. Довольно читаемым и красноречивым.
Она читает его легко. Она, конечно же, не согласна. Как была не согласна и с другим, зимой.
— Анджей, не надо. Забери Луку, а его оставь со мной. Так будет лучше во всех смыслах.
Вот зачем пришла, значит. Уговаривать. Просить быть тем самым голосом разума среди них троих, коим он обычно и является. Поступить правильно с её точки зрения. Безопаснее для наведённых чар.
Её одну Йен не послушает, а если они надавят вместе, то у мальчишки не останется выбора. Куда он соберётся, если не берут?
— Он не хочет оставаться. — А Анджей не хочет оставлять его и гадать, что происходит, пока он таскается чёрт знает где. И терпеть нетерпеливого, скатывающегося в уныние Луку в одиночку тоже не хочет. — И я не собираюсь его оставлять.
— А вот это совсем не мудро.
— Ты помнишь о том, что он живой? Со своими чувствами и желаниями? — Анджей знает, что сейчас говорит то, на что и права-то не имеет, но всё равно использует. Знает, что не ему давить на то, что у других есть чувства, но это кажется ему лучшим аргументом. И потому что это действительно так, и потому что его и так слишком долго не было для того, чтобы просто взять и повернуться спиной. Если он это сделает, то в следующий раз, встав лицом, может обнаружить, что княжну оно больше не интересует. — Я не могу взять и снова бросить его на пару месяцев.
— Опасаешься, что разлюбит?
Чудится даже, что её глаза становятся ярче в темноте, но Анджея подобные вспышки давно не впечатляют. Анджея куда больше задевает то, что она будто чует. Чует то, что ему это важно. Важно, что Йен его любит.
— Что разочаруется, наверное. Не знаю, — отмахивается и, наконец, меняет положение тела.
Садится прямее, но так, чтобы Йен не скатился. Придерживает его рукой и на секунду задумывается, проснётся тот или нет, если он переложит его на диван или кровать.
Наверное, нет.
Анджей не то чтобы собирается проверять в ближайший час.
— Разберись пока с Лукой. Йен никуда не денется.
Она всё одно пытается.
Она будто бы всерьёз уверена, но Анджей — нет.
Анджей не уверен в том, что ему будет спокойнее не оттаскивать Луку в сторону, когда тому стукнет подурачиться, а вовсе не знать, что творится с княжной. О чём она думает, чем занята. Он хочет знать. Видеть хочет тоже. Ощущать, как сейчас.
— Он что, собака, чтобы смиренно сидеть на заднице, пока его не порадуют своим присутствием? — Анджей бы не был уверен даже в Луке, будь тот не настолько болен на всю свою ушибленную голову. Анджей на самом деле, возможно, даже хотел бы, чтобы Йен выбрал для себя кого-то более нормального и безопасного. Анджей хотел бы, будь он не таким эгоистичным моральным калекой, ухватившимся обеими руками за того, кто способен подарить ему хоть сколько-то тепла и света. — Он перестанет меня ждать, Тайра. Я этого не хочу.
— Рискуешь.
Это он знает. Это он прекрасно в курсе и обдумывает, с какой стороны лучше выйти из этого города и сунуться к другому.
До Голдвилля они доберутся лесами, чтоб уж наверняка, придерживаясь полосы тракта, а там, когда он явится сам и воплоти, награды уже объявлено не будет.
И даже если по дороге кто-нибудь и прицепится, то уж не настолько они тупы, чтобы загодя не заметить. Да и в случае с явными деревенскими, тому же Луке мало что угрожает. Пусть только не лезет в неприятности в одну рожу.
Йен вдруг вздрагивает во сне, кривится и, что-то буркнув, пытается перевернуться на спину. Не валится с крыльца только потому, что его удерживают на месте и терпеливо сносят все его трепыхания и тычки локтями.
Пытается проснуться, опирается ладонью на крыльцо даже, но, протянув вторую вверх и нащупав ею хорошо знакомый подбородок, успокаивается и замирает.
Спустя ещё полминуты обмякает снова. Разве что шеей крутит, устраиваясь поудобнее.
Анджей никак это не комментирует, только поправляет снова сползший с узких плеч плащ.
— Он же тебе сразу не понравился. — Наверное, ему просто хочется о чём-то другом поговорить. Наверное, он использует Йена как предлог, но, может быть, ему и правда интересно. Может быть, он сможет сделать вид, что ответа и вправду не знает. — С чего сейчас такая любовь?
Смотрят друг на друга довольно долго, и Тайра бы любого в гляделки переиграла. Тайра старая и хитрая, только вот он сам по себе может не моргать по несколько минут. Может просто ждать, не опуская век, и сохранять вежливо отстранённое выражение на лице.
Почти что не ехидное.
Что ни говори, а тут они все попались. Пусть и каждый в своём смысле.
— Не разглядела.
Что же это? Она всерьёз собирается изображать старую маразматичку и пытаться его обмануть?
Анджей приподнимает бровь, и ведьма тут же закатывает глаза и меняет тон голоса на более низкий и саркастичный:
— Вернее, не так: разглядела слишком много. Можешь отрицать, но типаж у тебя один. Не мог, что ли, для разнообразия что-то ещё попробовать?
Просто чудесная.
Вместо того чтобы оправдываться, уходит от ответа, обвиняя уже его.
Обвиняя нагло и в лоб.
Да ещё и кулаком бок подпёрла.
Так и говорит всем своим видом: «Да, он мне не понравился. Но это всё ты. Нечего было таскать друг на друга похожих».
— Они совершенно разные.
И с этим ни одна здравомыслящая душа не поспорит. Ни одна здравомыслящая или же отчаянно желающая в это верить. Анджей очень надеется, что всё дело в том, что он из первых.
— И, что бы ты ни думала, это не я их, а они меня выбирают.
— Конечно, они. Наверняка ещё и связывают, прежде чем расстегнуть штаны. Куда тебе, бедняжке, что-то поделать.
Тайра издевается, даже не скрываясь, и это почти забавно.
Забавно то, как её порой тянет посплетничать. Ну или тихонько осудить кого-нибудь, потыкав ухоженным пальчиком меж рёбер. Но тут сложно не учитывать, сколько она уже с ними всеми носится. Даже как-то совестно огрызаться.
Да и не хочется доставлять ей такую радость. И так вон как улыбается, глядя на его искривившееся больше обычного лицо.
— Так ты тогда решила, что я тронулся мозгами и зацепился за смазливую замену?
Они это уже проходили, кажется, но не то чтобы ему что-то такое говорили прямо в лоб. Или говорили? Тут бы о более важных делах упомнить. О ерунде можно поболтать и по второму кругу.
Тайра в ответ только жмёт плечами и непонятно, как всё ещё не зябнет.
— Они оба смазливые. Один — в меньшей степени, но всё-таки.
— Так да?
Анджей не ведётся на это, не уточняет, что же «смазливого» в орясине почти что его роста и с вечно нечёсаной головой. Красивый в чём-то, может быть, миловидный, как Йен? Ни в одном из своих кошмаров. Лука если и был когда-то таким же трогательно очаровательным, так взгляд и скулы всё вытеснили.
— Я быстро передумала.
Это он помнит тоже. Она даже и побурчать как следует на княжну не успела. Так может, поругала за что-то, пока его рядом не было. И то вряд ли серьёзно. Хочет Тайра признавать или нет — она растаяла. И, будь её воля или Йен бы намекнул, что они оба ему уже надоели, выперла бы, не моргнув и глазом. Отправила восвояси, а его оставила себе. Монстролов ни секунды не сомневается, что так оно и было бы, и это его успокаивает.
— И потом, согласись, что это вполне ожидаемо. Ты же не разборчивый ни черта, — пытается подцепить его снова, и Анджей позволяет это сделать. Разумеется, для того чтобы кивнуть ей в тон в ответ:
— Сказала женщина, перепрыгнувшая с коровятника на цацкокрада.
— В промежутке были ещё люди, — отмахивается и, вслушиваясь, поворачивается к забору. Глядит туда же, куда и он сам до этого, но, видимо, ничего не улавливает и потому не тревожится. — Приличные и достойные. А у тебя вообще нет никакого разнообразия.
— Я с однообразием не справляюсь.
— Более того. Мы вместе не справляемся с твоим однообразием, — охотно соглашается с ним и, когда чистильщик хмыкает, снова возвращается к старому. Быстро и без предисловий. — Я прошу тебя ещё раз: оставь Йена. Ему будет спокойно со мной. Я…
Анджей не дослушивает.
Не собирается узнавать, что скрывается за этим «я» и почти мольбой во взгляде.
Привязалась она, обещает чему-то научить или ещё что. Просто не хочет, и всё тут.
У неё свои резоны. У него — свои. У него, в конце концов, есть ещё одно «но» со своим мнением на любой счёт.
— Я со всем разберусь, — обещает, как заколачивает, и не то во второй, не то в третий раз уже начинает перечислять вслух: — Тут не так далеко, как до Камьена. И потом, снег почти везде уже сошёл. Прогуляемся, узнаю, какого чёрта от меня понадобилось этому человеку, навестим библиотеку, о которой ты говоришь. Может, выясним что-то, что поможет этому неугомонному вернуть свою правую руку.
Всё просчитывает, думает, в каком же именно месте что-то может пойти не так, и то не видит вообще никаких проблем, то видит только одни проблемы.
Тайра же вообще не мечется. Она уверена, что раз уж Анджей решил плевать на чужое право знать всё от и до, то теперь может продолжить делать это и дальше. Задвинуть и так называемые чувства тоже.
Никаких полутонов.
Спасая одного — не хватайся за другого.
— Тебе напомнить о том, как он её потерял?
Она опасается, что Лука, если всё станет слишком плохо, окажется не настолько благороден для того, чтобы обвинить во всём случай.
— Сломал. Ещё не потерял, — поправляет, но между собой о том, что ещё слишком рано судить о чём-то, они уже не говорят. Уже — нет. Ведьма ждёт ответов на свои письма, Анджей надеется на свитки и то, что ящер, который и двери-то ему не откроет, всё ещё жив. Ничего, кроме этого, у них пока нет. — Они были вдвоём, Тайра. Всё из-за этого. Зима закончилась. Я никуда не уйду до следующей. Мы трижды вернёмся к тому времени, — обещает и тут же расписывается в том, что этим двоим нужна нянька. Йен попросту не знает мира за высокими каменными стенами Аргентэйна, а Лука… Лука только за последние несколько лет порывался умереть столько раз, что Анджей уже и не упомнит.
— Не нужно убеждать меня. Договорись с собой.
Он размашисто кивает, касается подбородком чужой макушки и в очередной раз косится на забор. За ним они в безопасности, магия не впустит никого из желающих помахать кулаками, но вот только натолкнувшись на барьер, кому-то да хватит мозгов разобраться, что к чему.
Тайре вряд ли нужна такая популярность.
Слухи и шепотки — это одно, а вот однозначная известность… Нет, хватит. До утра и только.
Проводит ладонью по чужой спине и гадает: в этот раз у него тоже потребуют набрать ванну в ручье или обойдутся как-нибудь так?
Улыбается левой, более живой стороной лица.
— Тебе нравится Голдвилль? — спрашивает ни с того ни с сего, и Тайра, уже собиравшаяся уходить, остаётся на крыльце.
Задумывается на пару секунд и разводит руками, прежде чем кивнуть:
— Красивый город. Довольно лояльный к магии. Мне бы хотелось, чтобы он просуществовал подольше.
— Значит, обсуждать его поджог я буду с другим собеседником.
Она фыркает тут же, и, наверное, если бы дотянулась, то ещё бы и стукнула его по макушке.
Просто так, для профилактики. Чтобы знал, что так говорить нельзя.
— Слова обиженного мальчишки, — ведьма поддевает его снова, но глядит так сочувствующе, что Анджей не отмахивается, а поддаётся.
Обещает не то ей, не то себе:
— Дай мне ещё минуту, и я перестану быть мальчишкой.
Он правда перестанет. Всего минута, и всё. Уберётся в дом и будет думать уже о других вещах. Не позволит себе мелочной мстительности, не позволит вспоминать об обидах, но пока…
— Побудь, пока никто не видит, — разрешает, и тут же, будто в насмешку, вклинивается ещё один голос:
— Не видит что?
Анджей против воли оценивает эту иронию самой судьбы и оглядывает показавшегося из-за угла дома Луку. Поворачивается на его вопрос:
— Ничего. Куда ты собрался?
Вроде бы даже и выглядит уже совсем сносно. Не кажется таким тощим и бледным. Не замученный, но и на наёмника не похож вовсе. Монстролов убеждён, что это хорошо. Лука будто бы вынужден вместо своей напялить чужую шкуру и то и дело одёргивает рукав похожей больше на хламиду, нежели на плащ, накидки.
Не его, другой.
Лука с каждым днём всё больше и больше проваливается. Всё больше и больше не в себе. Ожидание чего-то неопределённого даётся ему тяжело, пусть он и скалится, силясь не показать ничего лишнего.
— Не знаю. Видимо, никуда. — Подходит поближе и останавливается у самого крыльца. Оглядывает их всех и по привычке пытается развести руками в стороны. Делает вид, что не замечает, как криво получается, и от того только шире склабится. — У меня же ни монеты нет. Куда я могу пойти? На хер, разве что. Можно мне на хер, любимый? Или его ты тоже забрал и спрятал?
А сам так пристально зрачками впивается в лицо монстролова, будто хочет оторвать ему полщеки. Впрочем, может, и хочет. Анджей уверен, что скорее да, чем нет. Не то чтобы его это как-то волновало.
— Нет, — отвечает сразу на все вопросы и тут же получает новый. И вспышку тщательно скрываемого недовольства в придачу.
Знает, почему на него так злятся, но не ведёт и глазом.
— Очаровательно. Больше ты ничего мне сказать не хочешь?
Лука улыбается ему, как только что с ума сошедший. Широко и, видно, не собираясь останавливаться. Лука только что нашёл себе новое развлечение и решил скандалить, раз смыться не получилось.
Он — да. Анджей…
— Нет, — отвечает нарочно односложно, прекрасно зная, как это бесит, и горбится для того, чтобы коснуться губами макушки спящей княжны.
Абсолютно невозмутимо и с долей демонстративности.
Лука в ответ покачивается на пятках и за неимением возможности скрестить руки на груди цепляется левой за подвязанную правую.
Поворачивается к Тайре и отвешивает перекрученный шутовской поклон:
— Ну хоть ты, самая красивая и великодушная из всех женщин, скажи, не завалялось ли у тебя, случаем, какое-нибудь зелье, приводящее к импотенции? Мне срочно нужно.
И замирает, весь ожидающий.
Подыграет она ему или нет?
Анджей тоже ждёт, мягко она его отошьёт или жёстко.
— Так у тебя же денег нет, а грубой лестью даже за яблоки не заплатишь. — Ведьма поднимается на ноги и, даже будучи наёмнику не по плечо, умудряется смотреть на него сверху вниз. — Что мне твоя срочность?
Всё-таки жёстко.
Видимо, утомил уже ведьму своими капризами. А может быть, она слишком переживает о другом, чтобы думать о сохранении весьма нехрупких чувств Луки.
Пожалуй, Анджей поставил бы именно на это. И потом, последний, заскучав за вечер, кривляется больше для привлечения внимания. Это уже даже спящий Йен прекрасно знает.
— Я всегда знал, кого ты любишь больше, вредная карга! — обвиняет, пытается даже изобличительно ткнуть пальцем, но тут же получает по ладони. И нравоучительно ещё раз уже по плечу.
— Не шипи. Разбудишь.
Тайра куда сдержаннее в своих репликах и обращается с ним как с вредным ребёнком. Шлёпнула разок и, подобрав юбки, повернулась спиной, чтобы удалиться.
Не стала ни прощаться, ни желать доброй ночи.
Да и зачем? Единственный, с кем она тут любезничает по настроению, и так уже спит.
— Вот и хорошо, — Лука отвечает, глядя уже на её спину, и остаётся стоять подле крыльца. Анджей решает, что ему бы тоже было неплохо подняться и вернуться в дом. Успеют ещё насидеться на свежем воздухе. Они все. — Будет хотя бы один приличный человек в этом кошмарном обществе.
Игнорирует всю последнюю фразу и, вместо того чтобы хоть как-то её прокомментировать, задаёт свой вопрос. Глупый в чём-то и совершенно ненужный, но…
— Собрался?
— А что, ты хочешь проверить? — Лука ощетинивается тут же и нависает уже над монстроловом. — Или, может, отдать мне что-нибудь?
Анджей прекрасно знает, что речь не о камнях. Не о деньгах даже. На них Лука легко махнёт рукой и забудет. Лука просто прибережёт это как повод и будет всю дорогу доводить его до белого каления исключительно искусства ради.
Сейчас он о другом.
— Не хочу.
— Ты знаешь, что это называется «диктатура»?
Анджей знает. Прекрасно осведомлён. Правда, сейчас он куда больше заинтересован тем, чтобы развернуть Йена и подняться на ноги вместе с ним так, чтобы не разбудить.
— И потом, серьёзно? Собираешься указывать мне, что носить, а что нет?
Впрочем, тот спит достаточно крепко, чтобы даже не вздрогнуть, когда его подхватывают под коленями и опирают затылком на плечо.
Плащ только снова съезжает, но это ничего — тут только обогнуть дом и зайти внутрь: не успеет замёрзнуть.
Лука держится чуть поодаль и терпеливо ждёт ответа.
Анджей выдыхает и уже около ступенек решает не тащить всё это в тёплый коридор.
Поворачивается к нему лицом.
— Ты знаешь, что у меня разболится голова из-за того, что княжна будет слишком громко рыдать над твоим повешенным телом? Только из-за того, что ты сам решил, что тебе можно носить, а что нет?
Лука поджимает губы в ответ.
Моргает, в итоге давит из себя улыбку.
И просто чудесный по своей логичности аргумент.
— Разве у тебя болит голова?
Вот и славно. Всё обсудили.
— От тебя уже болит.
Анджей разворачивается снова и поднимается по ступенькам. Его хватают за плечо всего на второй.
— Эй, я серьёзно. — Лука вклинивается между ним и перилами и забегает вперёд. Становится выше. — Верни.
Не дурачится уже, и Анджей не царапает его тоже.
— Верну. Не сейчас, — обещает и тут же подбородком указывает вперёд. Просит, не меняя интонации. — Открой дверь.
Лука тут же тянется к ручке и, пропуская монстролова вперёд в освещённый коридор, упрямо напоминает ему:
— Я не беспомощный.
Анджей это знает. Прекрасно в курсе. Только самонадеянность и с ним играет порой не в самую лучшую игру. А Лука… Луке лучше не бросать вызов всему и вся одним своим видом. Ничего с ним не сделается без плаща и креста.
— Как только вмажешь мне правой — получишь назад свои цацки, — обещает уже около ведущей к спальням лестницы и тут же получает ещё один вопрос. Уже более деловитый и даже вкрадчивый:
— А камни?
Даже не оборачивается на него и легонько пожимает плечами. Так, чтобы не дёргать туда-сюда чужим затылком. Хмыкает и прячет едва наметившийся изгиб губ:
— Понятия не имею, о чём ты говоришь, любимый.