Часть 5. Глава 11 (2/2)

И что это значит?

Ну нет.

Я так не хочу.

Я так несогласен.

— Заканчивай, если начал. Что это вообще за ерунда? Взялся, так…

Не даёт мне договорить, привстаёт на носки и приставляет палец к губам.

Тут же опускаю взгляд, ничего не могу поделать с желанием разомкнуть губы и медленно его поцеловать. На самом деле едва коснуться верхних фаланг, но, судя по тому, что наблюдаю за этим движением не я один…

— Я сейчас засуну тебя в ванну так, — обещает вполголоса и своим же словам в противовес укладывает мне ладонь на шею. Обнимает за неё, привставая на носки; тащит вниз, чтобы наклонился, и так же порывисто и отталкивает. — В штанах.

Будто хотел сделать что-то и передумал.

Будто подразнить оказалось важнее, чем получить что-то для себя.

— И это будет очень жестоко с твоей стороны.

Жестоко и совершенно незаслуженно. Хочется добавить и это вслух, но опасаюсь, что тогда уж точно засунет.

— Где же мне самому расстегнуть их?

Беспомощно веду по воздуху левой рукой и показываю якобы плохо слушающиеся пальцы.

Впечатление на княжну это производит даже меньшее, чем квакающие за стеклом жабы.

— Не придуривайся.

— Не могу, мне слишком хочется.

— Я сейчас возьму ножницы и не буду с тобой возиться, — угрожает совсем всерьёз, с самым что ни на есть суровым, насколько это вообще возможно с его чертами, лицом, и я понимаю, что мне совершенно всё равно, что он там возьмёт. Хоть опасную бритву. Плевать я уже хотел на этот хвост.

— Так возьми, — предлагаю так же, без шуток, и даже осматриваюсь по сторонам, приглядываясь к тому, что лежит на ведьминых полках. Может, действительно есть и ножницы? — Просто обстриги это всё, и дело с концом.

Йен думает с полсекунды, после выдыхает через нос и, резко вытянув руку, указывает на ванну.

И всего одно слово произносит:

— Быстро.

Всего одно и в таком приказном тоне, что уже тоже хочется его окунуть. Хочется, чтобы немного поотплёвывался для смеха и бестолково помолотил меня руками.

Слишком уж он взрослый со своими попытками руководить.

Где шаловливая княжна? Кому её отдали?

— Давай договоримся, что ты будешь командовать только в постели? Вот забирайся сверху и сколько хо…

Обрывает меня, обеими руками дёрнув на себя прямо за ремень, и так же, рывком, вытаскивает его из шлёвок. Высвобождает и из пряжки тоже и смотрит всё это время вверх. Смотрит всё так же недовольно и довольно холодно. Смотрит холодно, а сам уже и до пуговиц добрался и сейчас разберётся с последней. Вынет её из петли.

— Ладно. Продолжай.

Растягивает абсолютно всё и, когда в очередной раз тянусь к нему, чтобы поцеловать, чтобы просто поймать за плечо или угол выступающей скулы, смаргивает и, остановив мою руку, обещает:

— Я сейчас.

Толкается от моего предплечья пальцами и, задев кончиком своей косы, щекотно прочертя ею по моему животу, выскальзывает в коридор, а там, видимо, поворачивает в сторону спальни и отправляется на поиски чего-то.

Выдыхаю, перекрываю воду вручную и, без труда выскользнув из без того едва удерживающихся штанов, переступаю через высокий деревянный борт.

Вода оказывается довольно горячей, но более чем терпимой. А если уж вспомнить, как быстро она остывает, якобы нагретая до кипения в трактирах… Просто магия.

Магия в чистом виде, льющаяся из труб.

Вспоминаю, как впервые увидел всё это и с каким удивлением обходил комнаты.

Комнаты, которых куда больше, чем кажется на первый взгляд.

Вот так и чердак, появившийся из ниоткуда, скорее всего, и был здесь всегда, просто Тайра его либо не показывала, либо не пользовалась за ненадобностью.

Теперь, выходит, стало надо.

Только ей или ему?

Ему, вернувшемуся назад, стоило мне только вытянуть ноги и устроить шею на шероховатой подложке.

Принёс несколько расчёсок, странного вида флакон с желтоватой переливающейся субстанцией и, осмотревшись, сгрузил всё это на низкий табурет, который тут же и подтащил ближе, поставив на пол за моей головой. И сам там же, опустившийся прямо на дощатый пол коленями.

— Я почему-то думал, что ты будешь по эту сторону ванны. — Поднимаю вверх левую руку и показываю, какую именно сторону имею в виду. И тут же получаю в ответ смешок, кажущийся прохладным из-за поднимающегося от воды пара. Смешок, который совершенно неожиданно ложится на мой висок, и после ещё один, поцелуем, чуть ниже, на щеку.

— Понятия не имею, почему ты так думал, — отвечает, тут же берётся за завязанную узлом ленту на моём затылке и осторожно, чтобы не дёрнуть, стаскивает её.

Да и не лента там уже, а так, перекрученное грязное чёрт-те что. Только выбросить и осталось. Сразу начинаю ощущать вес распущенного им клубка и как щекочут плечи опавшие вниз отдельные пряди.

Тихо радуюсь тому, что в зоне видимости не оказывается зеркала. И тут же понимаю, что это я не вижу этого тощего ободранного бездомного, а он-то прекрасно всё видит.

Игривое настроение сразу испаряется.

— Может, правда лучше обрезать? — спрашиваю, помолчав немного, дав княжне оценить масштаб бедствия и попробовать протянуть длину пальцами. Попробовать, подумать и, цокнув языком, вылить мне на башку полбутыли холодного липковатого масла.

— Что, под корень? — интересуется со смешком и придвигается ближе. И так и этак меня дёргает, поворачивая, чтобы было удобнее, и начинает возиться, то и дело щекотно проводя концами прядок по моему лицу.

— Почему нет?

И правда, почему? Какая вообще разница? Я же не плету косы и не ношу платьев, чтобы эти лохмы были к месту. Ну подумаешь, не будет их. В глаза лезть тоже ничего не будет.

И схватить будет не за что. Одни сплошные…

— Потому что нет, — возражает спокойно и без смешков теперь даже. Просто нет ему, и всё тут. Не хочет он так; и это даже как-то приятно, что ли? — Потерпишь немного, если придётся. Я распутаю. Тут не всё плохо.

Ага, я видел, как там не «плохо».

«Всё неплохо» — это обычно когда я пренебрегаю расчёской время от времени. А тут… Тут я бы сам уже просто чикнул, если бы мог.

— И хочется тебе?

Хочется возиться с мокрыми липкими прядями, склеенными между собой чёрт пойми чем, и выбирать из них пыль и грязь?

— Да, мне хочется, — подтверждает очень спокойно и немного отстранённо.

Слышно проскакивающие нотки раздражения, но это так странно, что я не удерживаюсь от очередного удивлённого «почему?».

И тут уже могу очень явно представить, как закатывает глаза и, нарочно сильно дёрнув меня за волосы, отвечает:

— Потому что я знаю, что мне не захочется спать с тобой лысым. Всё, хватит глупых вопросов. Хочешь разговаривать — придумай умные.

— Что значит тебе не захочется? — возмущаюсь совсем без шуток и уже даже начинаю оборачиваться для того, чтобы разобраться. — Нет-нет, погоди-ка…

— Да не крутись, ты же мешаешь.

Пихает меня в плечо, другой рукой и вовсе тащит за прядки на затылке и заставляет вытянуть шею.

Мешаю я, надо же.

Зато когда молчу и позволяю выдирать свои волосы, которые с трудом вытягиваются на всю длину, всё отлично. Тогда не мешаю.

— Что это было такое про лысого?

Нет, правда. Что, стоит только лишиться волос, скажем, глаза и нескольких зубов, и ВСЁ?

— А что, только ты имеешь право нести бред?

Нет, а есть ещё какие-то претенденты? Если есть, то пусть проваливают. Ниша давно занята.

— Да? — спрашиваю с напускной задумчивостью и вместо возмущения или рывка назад получаю что-то совершенно другое. Что-то, о чём не просил и о чём предпочёл бы вообще не разговаривать.

— Можно я ещё спрошу про Мериам?

И как я могу ему запретить? Я могу только скорчиться будто от ноющей боли и попробовать предупредить это.

— Йен…

Предупредить поток скорби, вздохов, сожалений...

— Один вопрос, — уже не просит, а ставит меня в известность. Тоном своего голоса показывает, что всё равно спросит. Либо смириться, либо зажать уши. — Ты сказал тогда, что она не мучилась. Это правда?

— Да.

Довольно простой вопрос. Можно выдохнуть. Он же был всего один.

— Почему?

— Почему что?

Один, как же. А я-то искренне рассчитывал.

— Почему не мучилась? Ты же не любил её; зачем тебе было делать всё… легко?

Это звучит довольно логично.

Для того, кто никогда не имел дела с заказными или продуманными убийствами.

— Считаешь, что я соврал?

Выдыхает, берёт паузу, делает пару движений руками и терпеливо объясняет, старательно сохраняя нейтральную интонацию в голосе:

— Нет, я хочу понять.

— Я хотел сделать всё тихо. — Может, нужно было и приврать, но уже не хочется. Ему нужна правда. Пусть услышит. — «Быстро» обычно идёт рядом с «тихо».

— А как она…

Этого ему однозначно знать не стоит. Как. Отчего. Как это работает. Просто не для чего.

— Йен, — одёргиваю его же именем и стараюсь помягче, но всё одно вздрагивает. — Нет.

Просто нет, и всё.

Без пояснений.

И странно, я думал, что будет настаивать, но нет. Он почему-то принимает это без споров и, подумав ещё немного, спрашивает:

— Думаешь, она меня любила?

И тем страннее, что спрашивает он это у меня. Спрашивает, но сам-то наверняка знает, что скажу в ответ. И зачем тогда?

— Так, как ты её? — Впрочем, за каким лешим я произношу и без того очевидное, я не знаю тоже. — Нет.

Только ему, видимо, и не надо «так же». Его это интересует в более широких смыслах, судя по заминке.

— Хоть как-нибудь.

Очень точное определение получается.

— Хоть как-нибудь — без сомнения. — Только кто же в здравом уме согласится на такую подачку? — Я тоже люблю свои ножи, но если они теряются или ломаются, то долго не сокрушаюсь.

Но это оттого, что любое оружие можно заменить. Можно добыть почти любой лук или арбалет, были бы монеты в кармане, а вот ещё одного смазливого, как нельзя лучше подходящего на роль мужниной грелки братца явно нет. Отсюда и все сокрушения. Отсюда и моё запоздалое понимание, насколько это неточное сравнение.

Йен был ценен для неё потому, что его нельзя было заменить. Если бы по счастливому стечению обстоятельств где-нибудь в Камьене сыскался похожий на него парень, брата она бы и не вспоминала.

Молчит какое-то время, тянет меня за волосы и задумчиво выдаёт не мысль даже, а какой-то её обрывок:

— Я не был для неё живым?

Прикусываю щеку, когда хочется ляпнуть, что это вообще-то уже третий вопрос, и остаюсь покорным настолько, насколько могу.

Покорным и не саркастичным.

— Она почти так и сказала. Что ты всегда был для неё и жил для неё.

А тут, надо же, внезапно прочухал, что жизнь, оказывается, не ограничивается замковыми стенами, а беседы вести можно не только с любимой сестрицей. И не только беседы — но что про другое упоминать? Это вообще всё слишком низкое.

— Я так не считал, — отвечает скупо и даже перестаёт тянуть меня назад. Задумался, видно; может быть, вспоминает что-то или анализирует. Поздновато только уже для того, чтобы просчитывать.

— Да? И что же ещё у тебя было? — интересуюсь и, так же, как и он иногда на свои вопросы, знаю ответ на этот. Я знаю, что многое зависит от точки зрения, но можно ли вообще что-то считать своим, если даже живёшь там, где позволили? — Из постоянного? — уточняю, и вдруг дёргает назад так, что чуть ли не о борт ванны бьёт. Тянет сильно и тут же пугается, поспешно отпуская и скомканно извиняясь.

— Да ничего, мне даже нравится, — отмахиваюсь от его сдавленного «прости» и оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть на его лицо. — Только клоками не выдирай, а то сам же сказал, что не будешь спать с лысым.

Хихикает и опирается на край ванны за моей спиной.

— Тогда тебе придётся спать с тем, кому это непринципиально.

— Где же такого возьмёшь?

Подаётся вперёд и обнимает меня. Прижимается грудью к моим плечам и, не обращая внимание на то, что замочил скатившийся до запястья рукав, проникновенно сообщает, притиснувшись щекой к моей щеке:

— У тебя на плече два укуса и остатки синяков вот здесь. — Касается пальцами задней стороны моей шеи и тут же перемещает пальцы вперёд, под челюсть. — А раз так, то, выходит, ты уже нашёл того, кому не то чтобы важно с каким тобой спать. С лысым или с колтунами.

— О моя наивная радость, какой же это был сон?

Поворачиваюсь к нему снова и заглядываю в глаза.

Не отводит свой даже, когда сжимаю мокрой ладонью его плечо. Не отводит, и кажется, что и не моргает даже. Замирает, и у меня, как водится, первого кончается терпение:

— Ну всё, хватит, иди сюда.

Тяну ближе, почти уже было коснулся губами губ, как он, вздрогнув, будто очнулся и, скинув мои пальцы, отпрянул назад.

Нет, на это никакой выдержки не хватило бы!

— Ну в чём дело? — уже в лоб, напрямую, без увёрток и намёков спрашиваю, что не так, а он снова хватает расчёску.

— Дай мне разобраться с твоей головой. Это… важно. — Делает паузу и, не найдя нужных слов, останавливается всего на одном. Подчёркивает его, понижая голос, и тянется ко мне справа, чтобы заглянуть в лицо. — Правда.

И я даже не знаю, кого он убеждает.

Себя или меня.

И если меня, то…

— Это вообще не важно.

— Ты не…

— Ладно, хорошо.

Не нужно объяснять мне, почему я не понимаю. Я вообще очень многого не понимаю, если разобраться, но если каждый раз тратить на это время, то его не останется на что-нибудь важное. Хочет — пусть играется. В конце концов, у меня тоже есть свои милые причуды, о которых я не хочу ни докладывать, ни объясняться.

— Если важно, то важно.

— Я просто хочу сделать хотя бы что-нибудь. Хотя бы…

Хотя бы сделать. Хотя бы для того, чтобы не продолжать ощущать себя абсолютно бесполезным и беспомощным. Очень знакомое ощущение. До сих пор не стряхнуть.

— Я понял. Продолжай.

Иногда тянет сильно, иногда вообще не чувствую его пальцев.

Иногда берётся за гребень, иногда царапает ногтями и постоянно что-то продирает. Но судя по тому, как перебирается от макушки к линии роста волос и шее сзади, там и вправду всё не так плохо. Не так, как было бы, проведи я под землёй, скажем, полгода. Впрочем, вряд ли там вообще остались какие-нибудь волосы.

Или голова. Голова вот, может быть, и осталась. Только на этой ли шее?

— Тайра сказала, что меня тоже нужно подстричь, — выводит меня из раздумий, почти что коснувшись губами моего уха, и нарочно говорит тихо-тихо. Начиная будто издалека. — Слишком уже длинные, и кончики все посеклись.

— А ты что? Не хочешь? Тогда не стриги.

— Нет, я не то чтобы против, просто… — Осекается; ощущаю, как ведёт плечом в сторону, вместе с тем тянет и мою голову тоже и в итоге придумывает, как же сформулировать своё «просто»: — Я не хочу магией, а так, ножницами, она не умеет. Можно, конечно, попросить Анджея, но…

Но сколько же всего в этом глубокомысленном «но». Хрена с два он бы подошёл ко мне с расчёской. С бритвой — вот пожалуйста, а с расчёской — никогда. Скальпирование — это, конечно, здорово, но всё-таки навсегда.

— Но он случайно отрежет тебе ещё и ухо, — заканчиваю за него и даже представляю всё это довольно живо. — Нет. Никакого Анджея рядом с этой головой. Никогда.

— Он не настолько безнадёжный, — вроде и заступается, а сам хихикает. По-доброму так, скрытно пытаясь повернуться и уткнуться носом в своё же плечо, чтобы унять смех.

Заступается и радуется такой ерунде.

— Не отрежет ухо, так обрубит космы по плечи и не поймёт, что не так.

Только вот тут заступайся или нет, правда — вещь упрямая. И мы оба знаем, на чьей она стороне.

— Я не готов к таким жертвам, — заявляю, запрокинув голову, и он не толкает её назад, а придерживает для того, чтобы заглянуть мне в глаза.

Если смотреть вот так, то получается перевёрнутым и морщит лоб ещё смешнее.

— Вот мы и пришли к тому, что у меня остался только один вариант.

— Угу, — соглашаюсь с преувеличенным энтузиазмом и даже умудряюсь почти кивнуть. — Однорукий, вынужденный левша.

Выпад саркастичный, но Йен даже глазом не ведёт и толкает мою голову опять.

— Я подожду. Если ты пообещаешь, что подстрижёшь меня немного. Не сейчас, а как сможешь.

Ага.

Подождёт он.

Все кругом такие жизнерадостные, что куда от них деться. Все кругом только и говорят, что лежащая на дне ванны конечность не слушается только временно. И княжна вот тоже вместе с ними.

— А если я никогда не смогу?

Если и правда никогда? На сколько попыток изменить что-то меня хватит? Когда наступит смирение и начнутся потуги принять новое положение вещей? Думаю об этом и против воли ёжусь. Ёжусь и тут же, чтобы отвлечься, переключаюсь на княжну:

— Будешь отращивать до пяток?

Не вижу, но откуда-то знаю, что улыбается.

— Придётся.

Знаю, и всё тут. Может, потому, что у него как-то странно теплеет голос? Становится каким-то умиротворённым. Медленно поворачивает мою голову набок, и я, прижавшись щекой к борту, упираюсь взглядом в дальнюю стену.

— Тебе не страшно здесь со мной? — Не то чтобы я хотел об этом разговаривать. Не то чтобы я хотел, чтобы язык работал быстрее головы, но уже ляпнул. — Не навевает воспоминания?

В этот раз даже продирать паклю на моей голове не перестаёт.

— Нет. — И в голосе вообще ничего, кроме равнодушия. Отвечает так, что можно поверить, что меня это волнует больше, чем его. Можно успокоиться, но я не я, если вот так просто отцеплюсь, получив одно сжатое «нет». Слишком мало для того, чтобы быть уверенным.

— А мне вот навевает.

— Тогда закрой глаза, а не пялься по сторонам.

Вот это категоричность. Надо же, оказывается, и на такое способен.

— И вообще думай о чём-нибудь другом.

Очаровательно.

Уже приказывает мне. А дальше что? Начну его слушаться? Или постойте-ка, я же уже.

Уже бесшумно закатил глаза, выдохнул и послушно сомкнул веки, потому что потолок здесь не то чтобы слишком хорош. Только хватает меня ненадолго. Молчание заканчивается очень быстро.

— О чём-то хорошем? — уточняю весьма отстранённо и левой рукой тянусь назад, за свою спину. Нахожу пальцами его плечо и нисколько не жалею о том, что оставляю на рубашке мокрый отпечаток.

— Да.

Сначала и не понял, что это за «да», а после вспомнил, о чём вообще был вопрос.

— Приятном? — уточняю ещё и, коснувшись уже его скулы, осознаю, что не встречаю никакого сопротивления. И плевать, что неудобно. На всё плевать, пока не получил по рукам.

— Угу.

— Как твои пальцы?

Как тонкие, разобравшиеся с большей частью колтунов пальцы, которые теперь не дерут, а просто моют мне голову. Гладят её, пеня шампунь, пахнущий приторно-сладко, и то и дело царапают слегка. Царапают за ухом, чуть выше, нажимают на виски…

— Ага.

Хмыкаю сразу же после его выдоха и, не удержавшись, всё-таки смотрю назад. Так же дебильно запрокинув голову.

— Признайся, ты нарочно это всё? — спрашиваю, прекрасно понимая, что выгляжу по-идиотски и могу вызывать только смех. Спрашиваю и, разумеется, получаю спешно поджатые губы, которым не удалось скрыть усмешку, и небрежное подёргивание плечами.

— Я делаю только то, что делаю.

— О, я чувствую, — соглашаюсь с большой охотой и, когда пихает в затылок, выпрямляю спину и снова гляжу на отставленную в сторону ширму и ряды пузатых бутылей, — что ты просто издеваешься надо мной. Но ты продолжай, не останавливайся.

Издеваешься, касаясь так размеренно, и будто только так всегда и трогал.

Издеваешься, придвинувшись ближе и на ухо, коснувшись его губами, прошептав:

— Без твоего разрешения ни за что бы не продолжил.

И времени даже на очередную усмешку не даёт. Нажимает на плечи и пихает под воду. Заставляет согнуть ноги в коленях и послушно скатиться, чтобы он смог смыть всё то, в чём сам же и испачкал мою голову.

И отчего-то не отпускает ощущение того, что свалит сразу же после того, как всё сделает.

И, надо же, какая ирония, насчёт этого чутьё меня не подводит.

***

Остаток дня провёл в гостиной, отыскав свою дорожную сумку, в которую кто-то, не очень-то церемонясь, просто смёл все ножи с журнального столика, а её саму сдвинул за дальние стеллажи.

Провёл остаток дня, разбирая и раскладывая всё, что осталось на куске ветоши, и решая, что пойдёт на место утраченного.

Просто так, чтобы занять себя.

И себя, и княжну, которой, оказывается, дочерта надоело возиться со своими порошками, но наказания лучше он для себя не выдумал.

Книжки — это не о скрупулёзной мелкой работе изо дня в день.

Книжки у него были на ночь, когда он поднимался наверх, а не оставался внизу, на сиротливо стоящем в углу стуле.

Всё для того, чтобы усложнить себе жизнь.

Всё, чтобы сделать её максимально грустной и скучной.

Зато сколько новых знаний!

Может быть, даже не бесполезных.

Рассказывает между делом, что моё барахло убрала Тайра после того, как он случайно поранился. Рассказывает, что оно так и валялось, где я оставил, когда он притащился обратно.

Всё было на своих местах.

Всё в том же беспорядке.

Ничего больше особо не говорит, даже не показывает следы, наверняка оставшиеся от далеко не маленьких пальцев на своём плече, когда спрашиваю о них.

Только отмахивается и оставляет меня ненадолго; судя по заверениям, чтобы покормить тварей, населивших лабораторию.

Оставляет ненадолго и пропадает внизу до самых сумерек.

Возвращается уже в темноте, и сталкиваемся в коридоре, когда я выхожу из кухни, а он только собирается навестить её и поискать что-нибудь.

Отмахивается от моих шуток и после заглядывает в гостиную, протягивает руку, оставаясь около дверного косяка, и, дождавшись, пока приму её, отложив один из узких ножей, вес которого прикидывал на ладони, тащит за собой вверх.

Без единого слова.

Приводит в спальню и, запалив единственную, стоящую на столике у кровати лампу, поворачивается на пятках и уходит.

И всё это очень странно.

Всё это непонятно вообще. И я сначала тянусь за ним, иду следом, чтобы объяснил, но, наткнувшись на закрытую дверь ванной, пожимаю плечами и возвращаюсь назад, к кровати.

Нахожу прямо на полу брошенную расчёску, какую-то книжицу — из тех, что были потрёпаны ещё лет сто назад, настолько страницы ветхие, — какой-то свиток и пару засушенных цветков явно из разных букетов.

Может, оставляет себе по одному из каждого, что шлёт Дакларден?

За каким только они ему?..

Что, проклюнувшаяся сентиментальность?

Качаю головой, мысленно говоря себе, что пора бы уже отцепиться от этого недалёкого с морщинами, и, глянув на черноту за стеклом, раздеваюсь, больше не мешкая.

Лампу тоже гашу сам.

Привёл же зачем-то. Явно не затем, чтобы похвалиться коллекцией сухоцветов. А даже если и за этим, то я собираюсь спать.

В нормальной кровати. Под нормальным одеялом.

И распутанные волосы ощущаются так странно теперь.

Очень длинными.

Непривычно мягкими и щекочущими кожу. Спускающимися по плечам и уходящими между лопатками.

Отгибаю край плотного пододеяльника и откатываюсь к дальней стене. Туда, где и спал до того, как уйти отсюда.

Где и спал… всего пару раз.

И половина мне не то чтобы не понравилась — я её весьма смутно помню из-за ведьминских отваров и стремительно рассасывающихся синяков.

А другая половина была вполне себе ничего. И всего один раз.

Может, в этот раз повезёт больше?

Если, конечно, сейчас не окажется, что княжна решила, что диван куда лучше кровати и ей просто необходимо остаться на нём самой.

Скрипит дверь в коридоре, скрипит пол, и, наконец, темноту комнаты прорезает тусклый свет.

Совсем ненадолго.

Тут же прикрывает за собой дверь и, не медля, не останавливаясь и не замирая, забирается на матрац и так же, как и я, под одеяло.

Жмётся к моей спине, обнимает поперёк плеч одной рукой; и пахнет тем же шампунем для волос, которым мыл и мою голову.

Мокрый весь из-за не отжатых как следует волос, но поспешно натянувший и рубашку на мокрую спину, и в тонких, явно спальных штанах.

Босой и пытающийся развернуть меня лицом к себе.

Без единого слова.

Видимо, ему так проще.

Обхватить за голову, уцепиться ногой за бок и самому затащить на себя, на свои рёбра, мою нечувствительную правую и свою запустить в мои волосы.

Будто для того, чтобы проверить, как там результат его трудов.

Гладит от виска до затылка и перебирает пряди.

Гладит, ёрзает, поднимаясь повыше, и устраивает мою голову на своей ключице.

Хочу соскользнуть, сказать, что будет тяжело, но поспешно зажимает мне рот рукой.

Словно боится, что, подав голос, разрушу что-то, обязательно ляпну не то.

Тогда молча сглатываю, остаюсь как есть, пропихиваю под него левую кисть и нахожу ею правую, сжимая поперёк запястья пальцами.

Не понимаю, как раньше не додумался, что всё-таки можно же. Можно же обхватить.

И удержать тоже.

Продолжает касаться, гладить, то и дело соскальзывая на шею ладонью, и даже его мокрые волосы ничего не портят.

Всё равно приятно. Приятно, несмотря на то что я не очень-то и понимаю, чего он хочет и ведёт ли к чему-то вообще.

Склонившись пониже, касается губами моего лба.

Едва-едва.

Прижимается ими к коже и сразу же подаётся назад. Снова упирается подбородком повыше, и будто и не было. Будто не целовал. Будто ничего такого не делал и даже не собирался.

И от этого так смешно становится, что не удержаться.

Не удержаться от того, чтобы, расцепив руки, обхватить его левой покрепче и потянуть вниз.

Чтобы лицом оказаться напротив моего.

Но держу некрепко. Держу просто так, рядом.

Если что, сможет оттолкнуть. Если что, выйдет и убежать, да только не хочет он никаких «если что». Не хочет больше вынужденного одиночества и другой компании тоже не хочет.

Не хочет быть взрослым и терпеливым. Даже мудрым и умелым быть не хочет.

Он хочет целоваться, как маленькая ветреная княжна, а не варить зелья, как седовласая ведьма.

И может, ещё что-нибудь.

Попозже, не сейчас.

Сейчас просто прижимается ко мне, надавливая коленом на мой бок, и гладит по скулам.

Гладит, как-то слишком уж обрывисто целует и тут же отстраняется назад. И я не понимаю, почему так. Не понимаю, почему не иначе.

Не понимаю, но не спрашиваю, чтобы то, что есть, не разрушить; чтобы не сбежал опять в лабораторию.

Вдруг за окнами совершенно бесшумно сверкает что-то, и княжна испуганно оборачивается.

Успевает как раз вовремя для того, чтобы посмотреть на вторую вспышку и неверяще выдохнуть.

По узким карнизам и стёклам тут же замолотило.

Начался дождь.

Не дождь даже, а самый настоящий ливень.

Йен прислушивается какое-то время, а после поворачивается ко мне. С печатью глубокого непонимания на лице.

— Это что же?.. Так рано? — спрашивает шёпотом, и я отвечаю ему простым кивком.

Да, видимо, вот так рано в этом году. Видимо, придётся поверить в то, что весна окончательно пришла.

И не ему одному.

Я тоже всё ещё жду, что вот-вот проснусь в другом месте. Я тоже жду, что всё рассыплется, а от меня в итоге не останется совсем ничего.

Я тоже жду, и ничего не происходит.

Только косые струи хлещут по окнам, и то и дело доносятся раскаты грома.

И далеко, и близко.

Оглушающе и отголосками.

Княжна укладывается назад через целую вечность. Княжна снова стремится быть как можно выше и просто обнимает меня, гладя по голове и плечам.

Княжна своими пальцами утаскивает меня в лёгкую полудрёму, сотканную из прикосновений и тепла, и потому я даже вздрагиваю, когда меня выдёргивают назад, в эту тёмную комнату.

Выдёргивают скрипом половиц и негромким стуком по приоткрытой двери.

Йен выкручивается тут же, садится и по новой заставляет загореться масляную лампу.

Оборачивается через плечо, после уже всем телом, и замирает, не зная, что ему делать дальше и делать ли вообще.

Я же… не шевелюсь. Я просто наблюдаю из-под опущенных ресниц.

Жду того, что последует после стука.

Или того, кто последует.

Того, кто только что вернулся и успел вымокнуть с ног до головы. Хорошо, что никакие болезни и воспаления ему не страшны.

Княжна не дышит, когда лужа, скинувшая плащ, но не тяжёлую, блестящую от капель воды куртку, тянет на себя дверную ручку и неспеша пересекает порог комнаты.

Совершенно точно не дышит.

— Можно? — наконец спрашивает голос, который вообще весьма редко пользуется чем-то, кроме утверждающих интонаций, и Йен издаёт какой-то непонятный звук. Не то смешок, не то хрип. Йен тоже не верит, что это ему сейчас.

— Ты…

Я не знаю, говорили они вообще наедине или так всё и ограничивалось косыми взглядами с парой неловких реплик, но сейчас ему действительно страшно. Княжне почему-то страшно и ответить, и поднять глаза.

— Почему вообще спрашиваешь? — буквально выжимает это из себя, и я, пользуясь тем, что на меня никто не смотрит, потихоньку закусываю губу. Мне смешно и вместе с тем как-то не по себе.

Мне хочется рассмеяться, но совершенно не хочется всё портить. Поэтому молчу и сдерживаюсь сейчас.

Просто смотрю, ощущая себя затаившимся в кустах идиотом, который надеется на то, что его ненаглядная пройдёт мимо окон совсем голая.

Только я ни на что не надеюсь. Я просто жду.

Жду, что у Анджея решимости больше моего, и он обойдётся без увёрток и уклонений.

Я в который раз надеюсь, что он просто всё сделает как надо и этим многое решит.

Я надеюсь, а он, глядя на княжну, даже улыбается, отводит в сторону мокрую, приставшую к щеке чёлку и негромко отвечает:

— Много времени прошло. Откуда мне знать, что сейчас у тебя на уме?

Неужели и вправду много? Неужели он думает, что…

Йен согласно кивает и коротко уточняет, всё также опираясь ладонью о матрац:

— Или кто?

Йен уточняет так спокойно, что мне становится не по себе. Мне теперь вообще не нравится этот их странный диалог. Я понимаю вдруг, что не хочу. Не хочу этого «или кто». Я не знаю, как тогда дальше и как со всем разбираться. Я просто не знаю.

— Да.

Я не знаю, но не он, остающийся таким спокойным. Он, держащийся между дверью и этой самой кроватью. Он, который не обращает на меня никакого внимания и не сводящий своих тёмных глаз с княжны, которая замерла и будто и ни туда, и ни сюда.

Которая думает что-то, вертит внутри своей маленькой головки и в итоге задумчиво выдаёт:

— А если и так? То что тогда?

Мне бы сейчас влезть.

Мне очень хочется влезть и разрушить к чертям это повисшее напряжение, но отчего-то кажется, что не получится. Кажется, что если попробую открыть рот, то меня просто прибьют к простыни, чтобы не лез.

Кажется, что вовсе не кажется.

Что у меня нет сейчас права голоса. Я и так уже всё возможное натворил.

А Анджей отчего-то всё так же спокоен и даже не меняется в лице. Даже не думает отвернуться или нахмуриться.

Анджей только пожимает плечами и, как и до этого, равнодушно проговаривает:

— Значит, придётся что-то думать.

И что? Это всё? Всё, что он скажет?

Не может же быть так, чтобы ему действительно было нечего сказать, кроме того, что он уже сказал. Просто не может быть, и всё тут. Неужели не попытается иначе? Неужели не…

Княжна сначала согласно кивает в ответ, а после, опустив голову, коротко фыркает и оживает.

Разворачивается на месте и толкается ладонями от матраца.

Вскакивает так быстро, будто успела чего-то пригубить, и, больше не задавая глупых, не имеющих смысла вопросов, просто виснет на его шее.

Обнимает, и я только теперь понимаю, насколько же ему не хватает роста.

Понимаю, что ему каждый раз приходится вставать на носки, чтобы дотянуться и до него, и до меня.

Понимаю, что он маленький и юный.

Особенно на чужом фоне. Понимаю, что у него спина шириной всего в две ладони и весь он какой-то слишком уж хрупкий.

Вытянутый и тонкий.

Обнимает сам, подгибая ноги, чтобы придержали, а то и вовсе потянули вверх, и Анджей именно это и делает. Делает то, что ему нужно.

Больше не сказав ни слова.

Просто сжимает в ответ, касается губами макушки и, помедлив с секунду, поднимает его выше, отрывая ступни от пола. И княжна, разумеется, совсем не против. Княжна цепляется за его плечи, не знает, куда же лучше пристроить руки, и то и дело касается то чужого шрама, то шеи, то отводит тут же падающие назад волосы в сторону.

Я не вижу его лица, вижу только эти суетливые движения.

Я не вижу его лица, слышу только, как вдруг всхлипывает и замирает.

Это что же, всё потому, что наконец дождался? Или выдержка закончилась. Понял наконец, что уже и рыдать можно.

Всё можно, от этого не станет хуже.

Короткий запальчивый поцелуй, совсем как меня касается, и тут же будто одёргивает себя назад.

Смотрит в глаза напротив и крупно вздрагивает.

Знаю наверняка, что плачет. Знаю, что всё лицо уже мокрое, и жду того, что будет дальше. Жду, поддразнят его или… поставят на ноги.

Назад на пол и на попытку вцепиться снова перехватят потянувшуюся вперёд руку.

Готов поклясться чем угодно, это страшно. Княжне сейчас стало страшно. Стало страшно, несмотря на то, как на него смотрят.

— У меня куртка мокрая.

И сейчас он не дышит тоже. Сейчас я не дышу вместе с ним.

— Ты заболеешь.

Не дышу оттого, насколько он ласково с ним. Не дышу потому, что мне явно нужен момент для того, чтобы ещё раз отвесить себе пинок за то, что в самом деле поверил, что ему может быть всё равно. Что Анджей действительно мог просто пожать плечами и выдать равнодушное «и что?».

Как я вообще повёлся?

— У меня волосы мокрые, — вдруг возражает ему запрокинувшая голову, чтобы смотреть в его лицо, княжна и упрямо мотает головой. — Ещё не болею.

Возражает и, решив, видно, что спорить глупо, просто берётся за застёжки на его куртке. Ловко разбирается с ними, стаскивает тяжёлую материю с его плеч и позволяет ей упасть на пол. И тут же шагает вперёд снова.

На этот раз остаётся на половицах.

На этот раз просто вытягивается, привстав на носки.

Охватывает за шею, тащит к себе и больше не убегает.

Не отстраняется и целует.

Не заполошно, не торопливо, и ещё куча других «не». Целует его так, что я вспоминаю то ощущение, которое уже испытывал в этой комнате.

Вспоминаю, каково это — быть лишним.

Ненадолго, но достаточно для того, чтобы понять, что это. Достаточно для того, чтобы, выдохнув, перекатиться на спину и заставить себя смотреть в потолок, мысленно повторяя, что это безумно глупо.

Не знать, кого следует ревновать.

Я думал, что это пройдено, что это не вернётся, потому что на то нет никаких причин, но сейчас я ревную.

Я ревную и не могу понять зачем.

Не могу понять, почему это снова со мной. Это идиотское отступившее чувство.

И самокопания нисколько не помогают. Ни на миг, ни на грамм.

Помогают скрип половиц, шаги в сторону кровати и княжна, которой явно помогли упасть на лопатки и затылком прижать плечо моей левой руки.

Поворачиваюсь тут же, снова на бок, чтобы обнять его поперёк плеч и подождать, пока уже он дотянется до Анджея и уцепится за его рукав.

Затащит его на кровать и после, не сбрасывая моей руки, прильнёт к нему.

К нему, который наконец-то посмотрел и на меня.

Коротко и поверх чужой, вжавшейся в место между его плечом и ключицей головы.

Посмотрел, а после сам вытянул руку, чтобы протолкнуть её и под мою шею.

Ощущаю, как касается моих растрёпанных волос, чуть тянет за попавшиеся под пальцы прядки и едва заметно приподнимает уголки губ.

Едва, прикрыв свой шрам, прижавшись раненой щекой к подушке.

Хочется спросить, не зря ли он вымок, как много узнал и есть ли что полезное от этого невнятного колдуна, но прикусываю язык и даю ему выдохнуть тоже.

Отрешиться хотя бы на час от моих проблем и сосредоточиться на княжне.

Просто наблюдаю за тем, как гладит её по спине и бокам, как распрямляет складки на свободных рукавах и молчит.

Молчит, видно, дожидаясь, когда же уже зажатый между нами Йен поднимет голову.

Он тоже вцепился в него, как клещ, и держится двумя руками.

Держался двумя первые несколько минут, а после опускает свою правую и, пошарив ею за своей спиной, находит бесполезную мою.

Не чувствую, а вижу, как, потянув её вперёд, сгибает в локте и, переплетя мои непослушные пальцы со своими, прижимает кулак к своей груди.

Втискивает его между ними и только тогда отстраняется.

Упирается затылком в моё плечо и смотрит вверх.

Смотрит долго, вытягивает шею, подставляя лицо под гладящие скулы пальцы, и совершенно неожиданно для нас обоих выдаёт шёпотом:

— Ты не спи больше.

Я когда-то говорил что-то такое. Я не помню обстоятельств, но фраза очень уж отдаётся в голове.

— Мы не справляемся без няньки.

Ох уж это «мы»… Ох уж это дёрганое, злое и едва всё не похерившее «я».

«Я», которое за столько лет так и не научилось не полагаться на него. Не оставлять себе самый последний из всех крайних вариант.

Мы не справляемся… попробуй тут не признать.

Анджей же улыбается уже без утайки в ответ и, хмыкнув, цепляет его за подбородок.

— Я заметил. — Поднимает взгляд, быстро встречается глазами с моими и улыбается ещё шире. — Как и то, что ты всё ещё плачешь, бестолочь.

И, надо же, княжна с ним даже не спорит. Княжна не всхлипывает и не трясётся, но всё ещё в слезах. Княжна не рыдает — это просто само, само оставляет солёные дорожки на её щеках.

— Не получается остановиться, — не спорит даже и понижает голос до шёпота. Будто бы сознаётся и вместе с тем не боится, что его осмеют или начнут подначивать.

Наверное, это потому, что молчу я. Наверное, он поэтому и схватился за мою руку. Ищет хоть какой-нибудь поддержки. Ищет уверенности для того, чтобы снова собраться или, может быть, для того, чтобы поверить?.. Поверить, что за окнами действительно хлещет дождь, а зима закончилась.

Анджей медленно опускает голову в ответ на это простое признание и с расстановкой произносит всего одну фразу. Фразу, которая будто бы не только для него.

— Всё будет в порядке.

Не есть, не сейчас, а будет.

Может, и стоит ему поверить? Может, он не стал бы разбрасываться таким зазря?

— И всё?

Княжна действительно глупая.

Княжна всё ещё слишком добрая. Ей бы о себе подумать, а она тащит мою руку вперёд и, так и не разжав своей, прижимает её уже к его груди. Давит костяшками на солнечное сплетение и ждёт обещания.

Очень ждёт, что он подтвердит.

— И всё.

Она ждёт, что он пообещает, что всё сделает, и это даже не странно. Мне от этого не по себе. Не по себе оттого, что один требует от второго моей сохранности. Мне не по себе из-за того, что Йен никак не научится переживать о себе.

Моя рука волнует его больше всего прочего. Может, из-за чувства вины, а может быть, потому, что выше своих потребностей ставит потребности других.

Неосознанно, не из корысти, а просто потому, что это он.

Глупая маленькая бестолочь.

Любящая других больше себя.

И это по-настоящему душит меня. Это заставляет опустить лицо и, не обращая внимания на то, как щекочут нос его волосы, так и замереть. Просто спрятавшись от чужого взгляда.

Просто потому, что мне его сейчас не выдержать.

Анджей смотрит слишком пристально. Смотрит недолго, а после, видно, решив, что хватит пока с меня, переключается на свою умолкнувшую принцессу.

На того, ради кого он обещал меня вскрыть и выпотрошить.

Он, который не перестаёт касаться моих непомерно длинных после скрученного кубла волос.

И это должно стоить больше, чем все глупые слова, которые он вряд ли когда-то теперь ещё кому-то скажет.

Это больше.

Понимает или нет, хрен его знает. Хватит пока того, что понимаю я. Хватит пока того, что, несмотря на то что вот они оба рядом, я продолжаю ревновать.

Продолжаю думать о том, что Йен, сам того не желая, может заменить меня.

Может дать куда больше там, где я только беру и ничего не оставляю вместо себя.

Он слишком бескорыстный.

Он сейчас просто жмётся к монстролову, прячет лицо на его плече, одновременно с этим подаётся назад и вжимается в меня.

Вздрагиваю и тут же ругаю себя за это, когда на мой голый, ничем не защищённый от прямых прикосновений бок опускается прохладная рука.

Тут же поднимаю лицо, встречаюсь своим взглядом со взглядом тёмных, не отражающих ничего глаз, и их обладатель медленно качает головой, будто запрещая мне что-то.

Запрещая больше, чем не открывать рот.

Неужели понял?..

Неужели я настолько идиот, что выдал себя?

Неужели…

Скользит пальцами выше, щекотно проходится ими по рёбрам, а там, вывернув руку и переложив её на пострадавшую мою, сжимает уже моё плечо.

Всё это поверх притихшей княжны, которая сейчас и дышит им одним. Им, который стискивает пальцы сильнее и, удерживая мой взгляд, повторяет ещё раз:

— Всё будет в порядке.

Повторяет уже для меня, и мне бы просто кивнуть, чтобы ничего не портить, но слова вырываются раньше, чем я успеваю их обдумать и осознать:

— Хотел бы я так же уверенно это заявлять.

Ответить мне не успевает. Ответить явно хочет, и не в самых ласковых выражениях, но затыкается из-за завозившейся княжны. Княжны, которая явно против того, чтобы мы сцепились прямо сейчас.

Йен выкручивается, отпускает мои пальцы и перекатывается на другой бок. Теперь к другой груди жмётся лопатками и, убедившись, что Анджей обнимет его безо всяких подсказок, тянется ко мне.

Обхватывает лицо ладонями и ничего не говорит.

Заглядывает в глаза и закрывает свои.

Тянет меня ближе, сначала неловко мажет своими губами мимо моих, касается ими кожи под носом, фыркает и целует ещё и ещё раз.

В подбородок и уголок рта.

Ко рту прижимается только на четвёртый раз и, несмотря на то что я уверен, что сбежит и сейчас, не делает этого.

Остаётся рядом, неторопливо покусывает мои губы и гладит их языком, намекая на то, что было бы неплохо перестать ворчать и просто поддаться ему.

Или им.

Я не знаю, кто кем манипулирует.

Анджей, который гладит его по животу, а после сам же и сгибает его расслабленную ногу в колене для того, чтобы толкнуть меня им, или Йен, который и здесь, и там. Который с ним, несмотря на то что целует меня.

С кем он больше?

С ним или со мной?

С ним, или просто хватит уже. С ним, или пора выдохнуть и перестать прикидывать. Кто для кого и зачем.

Думать о том, что оба для меня, мне нравится больше, чем выгадывать.

Оба — и тот, кто ближе, и тот, кто никак не отцепится от моего затылка и всё наматывает пряди на пальцы.

Неужели так ему нравится?

Мыслей всё больше и всё больше, они же становятся разрозненными и хаотичными.

Мыслей всё больше, и все они какие-то лишние.

Все они только для того, чтобы от них избавиться.

Выдернуть себя из идиотских размышлений и вернуться туда, где явно интереснее.

Вернуться в реальность.

Как раз тогда, когда Йен отворачивается на секунду, глядит назад, прикусывает нижнюю губу и, будто очнувшись, прижимается ко мне.

Кусает за подбородок, заводит не чувствующую ни черта ладонь за свою спину и громко охает от неожиданности, когда чужие прохладные пальцы лениво пробегаются по пуговицам на его рубашке.

Сначала по ним, а после тянут за неровно застёгнутый край.

Забираются под него и неторопливо гладят по тёплому животу.

Анджей его медленно тискает, негромко интересуется, давно ли княжна решила спать в штанах, и Йен плавится.

Йен только глуповато улыбается на все его слова, сам же жмётся ко мне и его тащит на себя.

Тащит его ближе, приглашая придвинуться ещё. Так и тянет его оказаться совсем зажатым, оказаться между нами и, видимо, ещё раз убедиться в том, что это всё не ночной сон, которому положено оборваться на самом интересном.

На самом интересном, которое обычно следует за поцелуями, торопливыми прикосновениями то тут, то там, и дорожкой недоукусов по обнажившемуся из-за пары верхних расстёгнутых пуговиц плечу.

Я завидую тому, что сам его раздеть не могу. Я завидую и вместе с тем тоже нетерпеливо дрожу.

Упускаю момент, когда Анджей тащит его выше, чуть ли не макушкой к спинке кровати укладывает и забирается пятернёй в его свободные штаны.

Сжимает под тканью, и я, занятый его маленькими, проступающими через ткань рубашки сосками, понимаю, что нас двое.

Что кто-то из нас будет первым, кто его трахнет.

Понимаю, что он очень хочет именно так и всё сразу. Понимаю, что пора бы его раздеть, и, надо же, мои мысли оказываются ужасно заразными.

Наверное, потому всё выходит так слаженно.

Я выкручиваю пуговицы из петель, а Анджей освобождает его ноги.

И вправду, за каким чёртом ему нужны эти штаны? Пусть всегда будет голым.

Целую впадину между ключицами, прислушиваюсь к каждому выдоху и вздоху, и вдруг всё обрывается.

Всё обрывается судорожным испуганным выкриком и ударом по ладони.

Йен просто отпихивает нас обоих.

Пихается локтями и коленками, а после того, как, обескураженные на пару, отодвигаемся от него, садится.

Отводит волосы от лица, жмурится и, будто бы опасаясь, что передумает, спешно отползает к изголовью.

Смотрит на нас обоих по очереди, а когда я пытаюсь коснуться, выставляет вперёд растопыренную ладонь и решительно произносит то, что сбивает с толку ещё больше:

— Мне нельзя.

Вырвавшийся у меня смешок тут же понимает как издёвку и переводит взгляд на не издавшего ни одного звука вовсе Анджея.

— Мне совсем нельзя. Всего вот этого.

Переглядываемся, и княжна, выдохнув ещё раз, страдальчески кривится. Княжна явно чувствует себя сейчас не лучше моего, но почему-то противится. Не даёт даже коснуться своего колена или потянуть за рукав. Княжна не даётся нам обоим и только спустя минуту, когда более-менее проясняется голова, прикрывает глаза и уже сам расстёгивает свою рубашку.

Я не понимаю зачем, если ему вдруг «нельзя», ровно до пятой пуговицы.

Ровно до того момента, пока на коже, бледной тонкой коже, не показываются какие-то совершенно жуткие, воспалённые по краям письмена.

Не нарисованные, а вырезанные на коже. Под грудью и, видимо, на животе.

Анджей же не меняется в лице вовсе. Анджей так и застыл с приподнятыми бровями и выражением крайнего недоумения. Анджей смотрит на всё это без капли понимания, но всё становится иным спустя мгновение.

Становится иным после того, как он выдыхает, смыкает веки, с чувством лупит ладонью по матрацу, толкается от него и, ни слова не говоря, выходит из комнаты, шарахнув дверью.

Тут бы и тупой догадался, что про это он знает больше моего.

Тут бы и тупой догадался, что он сейчас за соседней дверью, и большой удачей будет, если в комнате останется целой хоть какая-то мебель.

— И…

Я всё ещё смотрю на край показавшегося рисунка и не могу подобрать нужных слов. Я просто не могу осознать того, что вот об этом не обмолвились ни он, ни Тайра.

— Когда ты собрался сказать?

В ответ получаю только виноватый взгляд, который быстро становится вызывающим, и небрежное движение плечами:

— Так было надо.

Просто великолепное объяснение.

Лучшее из всех.

Сразу же всё становится предельно ясно.

Что, почему и зачем.

Отворачиваюсь от него и вытягиваюсь на спине. Дожидаюсь, пока немного погодя скатится назад тоже, прижмётся затылком к моей руке и, погладив по скуле, заставит посмотреть на себя.

— Так было нужно, — повторяет ещё раз, и, прежде чем я успею ответить, на стене, которая вроде бы как смежная с комнатой ведьмы, появляются расползающиеся во все стороны трещины.

Странно то, что голосов не слышно.

Странно, что Тайра не сказала не только мне. Её же рук дело. Не сам же он додумался.

— И как оно? — интересуюсь просто для того, чтобы сказать хотя бы что-нибудь, и опускаю глаза вниз. Цепляю взглядом край одной из причудливых вспухших букв и прикидываю, насколько широким должно быть лезвие ножа, чтобы оставить такой след. — Больно было?

Поджимает губы в ответ и тут же, будто одёрнув себя, улыбается и в который уже раз тянется именно за моей правой ладонью. Сжимает её в своей.

— Не больнее, чем тебе.