Часть 5. Глава 10 (2/2)

Лука даже заглядывает вперёд, делая вид, что взглядом выцеливает чужие карманы, и ожидаемо получает невольное бурчание:

— С какой это стати?

— Потому что передохли бы все, как слепые котята, угодившие под упавшую лошадь.

— А ты, значит, чудом спасся, — Рибор пытается ехидничать в ответ, но недоумение ему слишком мешает. Он не понимает. Почти ничего не понимает из всей этой путаной мешанины, что скармливает ему Лука.

— Ну знаешь, такие вещи скорее называют чем-то более глобальным.

Лука, который своими пояснениями делает только непонятнее и заставляет напрягать извилины сильнее. А Рибор привык больше напрягать челюсти, а не мозги.

— Судьбой, роком, неотвратимостью. Но у тебя бы такого точно не было.

— Почему?

— У тебя морда слишком страшная. Без обид, но и на всё остальное я бы не польстился.

Ну вот. Совсем запутал.

Моргает раз, второй… Скребёт щеку… Спрашивает наконец:

— Вот что ты опять несёшь?

— Уж точно не мир и справедливость, — Лука выдыхает даже с некой досадой и заглядывает в глиняшку, которую брал целую вечность назад. — Ты за похлёбкой когда пойдёшь, прихвати и мне ещё кружку, ладно?

— Ещё чего, — Рибор ожидаемо хмыкает и отмахивается. — Сам и иди.

— Неужели сложно оторвать задницу от стула ради старого друга?

— Мы никогда не были друзьями.

Лука даже попыток изобразить обиду не делает, считая это лишней тратой времени и сил. Он решает не кривляться и переходит сразу к другому. К главному на данный момент.

— Да, ты прав. Но пожрать-то вместе можем до того, как ты попытаешься заработать три куска сверх тех, ради которых забрался так далеко?

Рибор даже глаза округляет в ответ так, будто Лука вот так запросто брякнул что-то запретное, но тому что в глаз, что в щеку: всё одинаково. Он не видит проблем в обсуждении каких-то щекотливых тем.

— Что? Думаешь, я такой наивный, чтобы решить, что ты меня отпустишь?

Напротив, Лука хочет всё обсудить.

Лука знает, что вот с такими, как Рибор, лучше договориться. И не о пощаде; конечно, нет. О том, в какой именно временной отрезок ему попробуют открутить голову. Рибор же не допрёт, что это работает в обе стороны.

— Ты прав. Не отпущу.

Ну вот. Пожалуйста. «Не отпущу».

Великий охотник за бежавшими и неугодными. Единственный на этом свете умеющий держать оружие в своих обкромсанных культяпках.

— О том и речь.

Луке многого стоит сохранять серьёзный вид хотя бы на пару минут. Лука понимает, что реально когда-нибудь дошутится и сдохнет вовсе не так эпично, как порой представляет.

— Но до того, как один из нас зарежет другого, выпить можно вполне цивильно, — вроде как предлагает он, но в итоге вслух произносит это всё-таки Рибор. Именно он говорит:

— Давай условимся.

Лука только быстро подхватывает и переспрашивает:

— На что?

— Оставим это до выхода из таверны. Полчаса на то, чтобы перевести дух.

— А ты, значит, устал с дороги? Мне было бы выгодно схлестнуться с тобой сейчас. — Лука делает вид, что обдумывает это, и снова меняет позу, на этот раз опираясь руками о стол. — Как ни крути, в открытом бою против такого дуболома мои шансы весьма невысоки.

Рибор в ответ почему-то не злится и не навешивает на него ничего обидного на свой вкус. Рибор только хмыкает и вдруг спрашивает:

— Помнишь Изура?

— Нет, — Лука отвечает, ни секунды не думая, но, видя, что собеседник очень уж хочет, чтобы он помнил, тут же покладисто спрашивает: — А кто это?

— Такой же «дуболом». Внезапно влюбился и сбежал для того, чтобы жениться и завести полчище детишек. Так вот за его голову пообещали всего восемьсот монет.

О, это, наверное, должно звучать как похвала. Подумать только! Вот за того пёсика назначили восемь сотен, а за тебя-то аж три куска! Радуйся! Тебя оценили выше!

— А ты не такой тупой, как я привык о тебе думать. Даже занятно.

— А ты всё так же треплешь, не думая, что тебе оторвут башку за твои вяки.

Ох уж эта угроза.

Он её столько раз слышал, что начал воспринимать как комплимент.

Раз продолжают говорить, значит всё ещё и трёпом пронимает.

— Пока не оторвали, — Лука парирует всё с той же раздражающе расслабленной улыбкой и кивает на трактирщика, не слишком-то резво бегающего от одного угла своей стойки до другого. Должно быть, выдохся за день, бедняга. — Ну так что? Кто идёт за едой? Ты или я?

Вопрос с одной стороны и безобидный, и решающий.

Потому что Лука не кривил душой ни секунды, когда говорил про открытый бой.

Рибор соображает с пару мгновений, оценивающе прикидывает расстояние до порога, лестницы и окон и машет своей изуродованной рукой:

— Иди ты.

Лука едва сдерживается от того, чтобы не дёрнуться, сжав в победном жесте кулак, но как пресловутый давно «взрослый» сохраняет равнодушное лицо и всё ту же рассредоточенную ухмылку.

— Ломанёшься ещё к двери. Догоняй тебя потом.

— Рибор, Рибор… — Не отказывает себе правда в удовольствии закатить глаза и покачать головой. — Когда я бегал?

— Примерно пару лет назад и начал?

— О, наивное дитя, ты неправильно понял. — Лука собирает со стола пустые тарелки для того, чтобы освободить место для новых, и поднимается на ноги. — Я не от вас бегаю. Я бегаю за ним.

Рибор, разумеется, и тут тоже не понимает. Где бы ему? Рибор тут же задирает голову и оборачивается, вскинув тёмные кустистые брови:

— Что?

Лука только отмахивается неопределённым кивком головы и уходит к стойке. Думает, что вот так незаметно для себя и сменил род деятельности. Ещё утром вёз очередную жертву чёрт-те откуда и чёрт-те куда, а теперь вот пожалуйста: прислуживает за столом пока ещё не ободранного жизнью ублюдка.

Максимально очаровательно.

— Вернусь через минуту, — обещает с улыбкой и тут же добавляет, ловко развернувшись на широких каблуках своих сапог: — Не своди взгляда с моей спины.

Рибор только хмыкает в ответ и, почесав изуродованной рукой пробивающуюся щетину на подбородке, тяжеловесно роняет своё мрачное «обязательно».

Лука понимает, что тот уже прикидывает, на что потратит свои нежданно-негаданно упавшие буквально из ниоткуда три тысячи. Он бы и сам, наверное, уже подсчитывал.

Только вот не такой глупый.

Только собственная смерть в его планы не входит. Ещё очень долго нет.

И уж кто-кто, а этот вот его точно не завалит.

Лука скорее сам себе нож под ребро воткнёт, только чтобы Рибор не смог после гордиться тем, что повесил его длинный язык себе на пояс.

Дожидается, пока и без того уработанный за день трактирщик доберётся до него, сгружает в его руки грязные тарелки и требует добавки. И чтобы на подносе всенепременно.

Поднос, две порции похлёбки и пива в пол-литровых кружках.

Тёмного.

И хлеба пару ломтей, да побольше.

И чтобы на подносе. ОБЯЗАТЕЛЬНО.

Ждёт стоит всё и теребит подкладку своего рукава. От нетерпения покусывает губу и, дождавшись, пока всё требуемое поставят на стойку, расплачивается пригоршней монет из левого кармана и, провозившись ещё с десяток секунд, подхватывает блюдо под дно и осторожно, чтобы не перевернуть, доносит до стола.

— Ну что? Гульнём перед смертью? — спрашивает с преувеличенным энтузиазмом и валится назад, на опасно скрипнувшую под его весом табуретку.

Рибор же всё задумчиво натирает свою щеку, и Лука принимается гадать, как при такой тщательной полировке на ней всё ещё не появилось блестящей проплешины.

— У тебя же с собой ни меча, ни сколько-то приличного кинжала нет. Нож, может, но и тот так, метательный.

Лука даже не сразу понимает, к чему всё это, но следующий вопрос ставит всё на свои места.

— Ты чем отбиваться-то будешь?

Пожимает плечами и беспечно хватается за деревянную ложку, уместившуюся на самом краю подноса.

— Может быть, вилами, а может быть, и вилкой. Что повезёт схватить.

Рибор наблюдает за ним, начавшим обчищать вторую за вечер тарелку, и тут же, ещё до того, как Лука успеет глотнуть из новой кружки, кивает на свою порцию:

— Ну-ка попробуй.

Его голос звучит более чем угрожающе, но Лука не реагирует на это от слова «совсем».

— А ты, оказывается, совсем не брезгливый. — Отламывает от ломтя небольшой кусок и закидывает его в свой рот. Подмигивает уже начавшему напрягаться Рибору и понижает голос до заговорщического шёпота: — Может, мне тебя сразу и поцеловать? Тебе как больше нравится? В засос или?..

Не договаривает, оборванный почти криком, и послушно втягивает голову в плечи, всем своим видом показывая, что опасается и благоговеет.

— Давай жри, не то решу, что ты уже мне чего-то намешал, и тогда не будет никакой форы!

— Какого ужасного ты обо мне мнения.

Лука от мнимой обиды даже глаза закатывает, но тут же хватает кусок хлеба побольше и лезет им в чужую тарелку. Возит им там, крошит, превращая и без того густую похлёбку в чёрт-те что, вылавливает единственный кусок мяса и отправляет в рот. После хватается и за кружку, держит её за боковину, не касаясь ручки, и делает большой глоток. Подумав, собирается снова вернуться к тарелке и нарывается уже на крик:

— Всё! Хватит! Хватит, я сказал!

На этот раз останавливающий.

— А что так? — удивляется совсем натурально и отирает рот тыльной стороной ладони. — Давай ещё ложку оближу? На всякий случай? — предлагает и, надо же, даже не оказывается послан. Так, получает только мрачный взгляд.

— Сиди и своё лопай.

Мрачно-нравоучительный, он бы даже сказал.

Но зато теперь Рибор спокойно принимается за еду и пьёт из своей кружки. Вцепляется в неё и вовсе не выпускает из руки, исхитрившись взять полную и тяжёлую так, чтобы держать её фактически только указательным и мизинцем.

— Ты как пальцы-то потерял?

Лука не то чтобы очень жаждет знать, но вот так точно не обрубишь. В бою бы всю кисть отняли или, по крайней мере, снесли вместе с указательным, а раз он на месте…

— Да… можно сказать, по глупости. — Рибор даже не кривится и не выглядит хоть сколько-то оскорблённым вопросом. Напротив, он будто даже доволен им. Как тот, кто получил возможность рассказать какую-то занимательную историю. — Провалился в яму в предместьях Камьена, и рука угодила в каменную щель вместе с топором. Туда-то он как-то упал, а вытащить назад я его не смог. Ну и бросать было жаль. Так и держал, пока не смекнул, что если не брошу, то потеряю нечто большее.

Лука смотрит на него в упор и даже не ест в этот момент.

Лука и до этого считал его далеко не самым умным из всех их братии, но теперь…

— Видать, всё-таки поздно до тебя дошло.

Он сам не знает, зачем сейчас сдержался. Вернее, знает. Ещё как знает, но у него буквально физически язык чешется.

— Да, лучше бы раньше. Но что уж теперь? — Рибор пожимает плечами и снова прикладывается к кружке. — Две фаланги — не вся рука.

— Но с ними приятнее, чем без них.

Лука никак не может от него отцепиться и получает какой-то полуукор-полусмешок в ответ. Он бы даже решил, что добрый. Если бы не знал, что наёмники не бывают добрыми по определению.

— А ты умеешь поддержать.

— Даже в мыслях не было тебя поддерживать.

Как и жалеть, и желать долгих лет жизни, впрочем.

Лука понимает, что тему нужно менять. Что нужно найти что-то, о чём они действительно могут протрепаться хотя бы минут десять, но на ум не приходит ничего стоящего. На ум вообще ничего не приходит. Что у них вообще было общего? Хоть когда-нибудь?

— А Наазир там что? Всё ещё со всеми фалангами или тоже умудрился потерять пару?

— А что спрашиваешь? Интересно тебе?

Лука даже прислушивается к себе. По-честному ищет какой-то отклик. Ищет хоть что-нибудь. И ответ вполне однозначен. Ответ абсолютно однозначен…

— Да. Любопытно.

У него уже скулы сводит от постоянных улыбок, но каменное лицо ему сейчас не поможет. Хочет Лука того или нет, он играет. И ему нужно дотянуть до конца. Ему нужно выиграть этот бой. Бой, который он уже начал, несмотря на то, что его соперник об этом даже и не подозревает.

— Не потерял он ничего.

Соперник, который весьма неохотно делится информацией и думает, что этим кого-то задевает.

— Он меня, можно сказать, и вырастил; сам пацаном совсем был, но мне казался таким взрослым. Таким умелым казался, до поры до времени.

Лука, по обыкновению, болтает много, много выдаёт и много вспоминает. Много качает головой и много двигается, даже оставаясь на стуле.

— А потом что? — Рибор же только жуёт и вставляет скупые вопросы.

— А потом оказалось, что он жаждал видеть во мне благодарного за все дары прихлебателя, а твари вроде меня редко бывают благодарными.

— Да, ты-то редкостная мразь, — соглашается с ухмылкой и глушит её в очередном глотке. Лука опасается, как бы он так не прикончил всю кружку. — И уж вряд ли будешь кому-то предан.

— Все мы мрази, — Лука и соглашается с ним, и нет. — Глупо ожидать иного от убийцы, выращенного такими же убийцами.

Рибор толкует всё по-своему и пожимает широкими плечами. Такими широкими, что его, пожалуй, и умыкнули-то зря. Таскал бы брёвна на этих плечах и строил сараи. И пальцы были бы целы, и, глядишь, прожил бы лет на двадцать больше.

— Изур же сбежал к какой-то бабе ради любви. Значит, для него не всё потеряно?

Ага. Как же. Не потеряно.

Лука представляет эту «любовь».

Представляет, как может любить тот, кто выжил среди таких, как он, прошёл через все испытания и может считаться взрослым по их меркам. Лука представляет, да. Представляет и не знает, как это должно работать на деле. И сомневается, что в курсе и таинственный Изур.

— Мои соболезнования бабе, к которой он сбежал. Из таких, как мы, не выходит хороших мужей.

— Что же ты тогда не остался подле Наазира, раз муж из тебя всё равно дерьмо?

«Подле Наазира…» Не в Ордене, не среди своих, а ПОДЛЕ… Луке даже немного обидно за такую формулировку.

Для Рибора Наазир так и остался лидером. Так и остался тем, на кого следует ровняться и с кого брать пример. Впрочем, чего ещё от него ожидать? Каких выводов и какого роста?

— А с чего ты взял, что это я был подле него, а не наоборот? — Лука бы не стал говорить всего этого раньше. Лука бы вообще не стал обсуждать что-то в такой компании, но сейчас, теперь, ему нужно что-то обсуждать. Чем дольше, тем лучше, и поэтому он самозабвенно треплется, выкладывая свои если и не тайны, то так, около них. Может, раньше это и тянуло на что-то. Теперь нет. Пустые воспоминания и не более. — С ним было интересно в мои четырнадцать. Может быть, ещё в пятнадцать. А дальше уже увы. Чем старше я становился, тем очевиднее понимал, что уже он не дотягивает.

Лука пожимает плечами, будто извиняясь перед Рибором за то, что только что попрал светлый образ его неукоснительного авторитета, и отпивает из своей кружки.

— Он хотел тебя поискать. — Рибор будто укоряет его этой фразой. Бурчит себе её под нос, и Лука даже умиляется этому. Такой большой и такой глупый. Воистину, все мозги ещё в детстве выбили. — После того как ты не вернулся.

— И что же? Не разрешили? — Лука даже сейчас продолжает издеваться и понимает, что его уход был скорее облегчением, чем потерей. Для Наазира.

С глаз долой.

Такой провал. Столько несбывшихся ожиданий, и вот оно, под носом, каждый грёбаный день.

Лука бы на его месте уже бы не выдержал и просто, улучив момент, пальнул в спину.

— Нет.

— Значит, так сильно хотел. Но и это к лучшему. Не мешается под ногами.

Это и правда к лучшему. Потому что иначе уже Луке пришлось бы решить эту проблему. И, скорее всего, не в спину, а в лоб. Не то чтобы он не смог, но не то чтобы ему этого и хотелось. Пусть себе живёт. Вырастит себе нового «подле». Покорнее. Благодарнее. Пусть только младше выбирает. Тщательнее. По умению лебезить и заглядывать в рот.

— Хотя, знаешь, это было бы забавно до дрожи. Если бы он всё-таки психанул и отправился следом. Глобально бы ничего не изменилось, но какие бы у него были глаза…

Лука едва не закатывает свои и расплывается в ухмылке.

Он бы правда хотел посмотреть.

Как бы подло и скотски это ни было. Или же, напротив, именно поэтому бы и хотел. Впрочем, это сейчас он об этом думает. Тогда он вряд ли бы заметил.

— О чём ты? — Конечно же, Рибор ведётся. Перестаёт жевать и замирает с набитым ртом. Переспрашивает.

— Если бы он увидел, почему я не вернулся.

— Так почему же? — упорствует, но делает перерыв для того, чтобы утолить жажду. Лука внимательно наблюдает за тем, как он пьёт, вцепившись своей изувеченной холодом рукой в ручку кружки. Из-за того, что двух пальцев нет, держать приходится, плотно прижав к ладони. — Расскажи, я передам.

Передаст он. Уже, значит, не только все случайно свалившиеся на голову деньги пересчитал и распределил, но и планирует травить байки об этой встрече. Может быть, даже показывать оставшиеся шрамы. Он бы и голову самого Луки оставил себе и держал в комнате как памятный сувенир, если бы она не разлагалась и не воняла. Точно бы держал.

— А говоришь, что это я мразь. А сам так и жаждешь проехаться хоть по кому-нибудь. — Лука произносит это не осуждающе, а скорее как похвалу. Лука уже предвкушает его реакцию и невольно прикусывает губу. — Года три назад, я уже не помню точно, я сказал Наазиру, что никогда никому не дам. Что если он очень хочет, то может дать мне, и я, так и быть, снизойду до него разок или два. Трахну его в благодарность за то, что он для меня сделал. Представляешь, какое бы у него было лицо, если бы он увидел, как у меня коленки разъехались перед тем, кого я знал от силы час в своей жизни?

Замолкает с приоткрытым ртом и ждёт. Ждёт, водя кончиком пальца по гладкому краю своей кружки. Ждёт, когда хозяин округлившихся глаз, что напротив его собственных, осознает, что к чему, и сможет выдавить из себя хотя бы пару слов.

— Ты кривляешься сейчас? — Рибор не верит.

Не верит, что вот так просто можно.

Что можно выкинуть такой номер.

Что можно вот так выкинуть свою жизнь? А она у него вообще была, у Луки? Была, нет? Первые восемнадцать лет его существования на этом свете? Было у него что-то, кроме выживания?

— Нет. Просто контактный. — Лука приподнимает брови и кренится вперёд над столом, понижая голос до доверительного: — Как яд, которым смазана ручка кружки, за которую ты держишься, пока я заговариваю тебе зубы.

Лука приподнимает брови и наблюдает.

Жадно, пристально и улыбаясь. Ждёт что-нибудь в ответ и, к своему сожалению, ничего не получает. Его собеседник лишь тяжело, приложив видимое усилие, сглатывает, видно, не сразу поверив в то, что услышал.

— Ты жуй-жуй, пока ещё можешь. В этот раз ничего личного, Рибор. Я бы не стал, да знаю же, что ты своего не упустишь.

— Стал бы, — вот теперь отвечает. Хрипит через силу, давится, выплёвывает не пережёванные куски, которые в тарелку валятся, и больше ничего из себя выдавить не может.

Совсем ничего.

Лука смотрит на него ещё сколько-то и после, пожав плечами, кивает:

— Да, ты прав. Но рад, что ты один, потому что с Наазиром мне бы пришлось выйти честно. Его я уважаю чуть больше свинины на этой тарелке.

Лука подпирает лицо кулаком и наблюдает за чужим лицом с неприкрытым интересом.

Лука наблюдает за застывшей на нём гримасой и нисколько не жалеет, что только что всадил почти тысячу монет.

Можно было бы сказать, что в никуда, но… но он так не считает.

Он сберёг своё время и, возможно, пресловутые пальцы.

Разве пальцы не стоят какой-то тысячи?

Стал бы он травить пищу того, кто знает его если не как облупленного, то близко к этому? Да трижды нет.

Лука наблюдает за тем, как чужое лицо медленно отекает, а челюсть становится всё более и более выдающейся. Выезжает вперёд всё сильнее и скашивается набок.

Рибор ещё моргает, но уже не говорит.

Рибор уже не может шевелить языком.

Всё ещё держится за кружку и ложку тоже сжимает в руке. Очень крепко. Так, что может и сломать. Всего лишь деревянная же.

Всего лишь ложка.

Лука наблюдает за ним с неприкрытым интересом и ждёт, когда же тот перестанет дышать.

Сейчас?.. Вот сейчас? Или сейчас?..

Секундой или двумя позже?

Первый спазм и сетка красных будто бы трещинок, пробежавших внутри левого глаза. Почему-то только по левому. Не тронул правый.

— Знаешь, я первый раз использую этот яд. Только в теории знаю, как это работает, — Лука делится своими мыслями и, отодвинув свою тарелку в сторону, придвигается чуть ближе.

Чтобы видеть лучше.

Лука старается и моргать пореже, чтобы ничего не упустить.

Ни малейшей детали.

Ему в самом деле всё очень интересно. Насколько быстро работает? Что чувствует жертва?

Оправдана ли цена?

И если оправдана, то, может, ему раздобыть ещё этой занятной штуки?

Вот сразу после того, как он на неё заработает. Ну или наворует.

Рибор хрипит, раздувает щеки, но не может даже выплюнуть то, чем набил рот.

Красный весь от прилившей к голове крови, и её тонкая струйка стекает из его ноздри.

Правый глаз уводит взгляд куда-то в сторону и делает круг в глазнице.

Лука, признаться, даже и не думал, что такое возможно.

Лука ждёт, когда же он, наконец, завалится в тарелку и захлебнётся в похлёбке.

Ждёт ещё долгие, томительные пять секунд, а после отклоняется назад, чтобы брызги ещё тёплого варева не осели на его лице и волосах.

Оказывается удовлетворённым только тогда, когда толстые длинные пальцы роняют ложку и выгибаются в обратную сторону.

Другой рукой так и держится за кружку.

Огрызком другой руки.

Лука смотрит на обкромсанные страшные фаланги и думает о том, какой же всё-таки Рибор идиот.

Не добрался до двадцати пяти.

Несмотря на то что не так ядовит на язык.

Лука выжидает ещё для верности и только после поднимается на ноги.

Проверяет чужой пульс, касаясь пальцами широкой шеи, и, убедившись, что того нет, решает как порядочный гость прибрать за собой и отволочь эту тушу в выгребную яму до того, как хозяин заведения потребует сделать это в приказном порядке.

И, надо же, пока прёт, взвалив на себя большую половину веса, на него если и смотрят, то с любопытством. Если и смотрят, то вовсе без ужаса и осуждения.

Видать, обычное дело в этих краях. Ну подумаешь, сдох кто-то за трапезой. Что, первый раз?

Лука только надеется, что, пока он тут надрывается, никто не свистнет вещи Рибора.

Всё-таки хочется отбить хотя бы сколько-то из той тысячи.

***

Лука всё думает, почему она не пытается бежать.

Почему не предлагает ему всяческих благ и просто банальных денег.

Не предлагает амулетов и трав.

Не предлагает себя, в конце концов.

Не эту себя, а ту, которой всенепременно станет «через недельку-другую, вот увидишь, наёмник».

Почему ничего из этого?

Луку столько раз пытались умаслить и облапошить, пытались запугать и уговорить, что он удивлён куда больше теперь, когда ведьма, которой в прямом смысле слова светит костёр, молчит и просто идёт вперёд.

Почему все прочие ДА, а она НЕТ?

Почему?

Он спрашивал с десяток раз уже, но она либо посылает его, либо вовсе ничего не говорит.

Она будто ещё состарилась.

Она почернела вся.

Чем ближе к селению, из которого она сбежала — хотя какое там «сбежала»? Уползла, скорее, гремя старыми костями, — тем она мрачнее. Тем ниже к земле.

И всё равно молчит, старая упёртая карга.

Лука уже сам готов предложить её отпустить, если она откроет свой проклятый рот и хоть что-нибудь ему скажет. И будь он проклят, если знает почему.

Просто чувствует так, и всё тут.

Его внутри будто что-то скребёт.

Прозорливость или предчувствие — хрен его знает.

Точно уж не сочувствие и не доброта, но что-то… что-то странное.

Но она молчит, и они оба, упёртые, шагают вперёд.

Шагают до охранных высоких столбов, установленных ещё в чёрт-те знает какие времена, на опушке леса.

Массивные, уходящие вверх, вытесанные из стволов далеко не юных дубов и покрытые защитными символами.

Лука догадывается, что таких должно быть ещё шесть.

С южной, северной и восточной сторон от поселения.

Лука знает примерно половину рун на них, и то так, поверхностно. Предпочитает не сталкиваться со всем тем, что они обязаны не пускать внутрь обветшалой деревни.

Его наняли не здесь, а в трактире соседней, куда более цивилизованной деревни, и сейчас, продираясь вглубь леса, он понимает, что чёрта с два сунулся бы сюда в поисках работы.

Даже если бы голодал.

Больно уж ему не по себе.

И от шелеста золочёных осенью крон, и от ветра, что то и дело проносится мимо, отвешивая ему едва ли не пощёчину за пощёчиной.

Ведьма всё также молчит и внимательно смотрит под ноги. Ей куда труднее продираться через заросли и переступать через поваленные стволы. Один раз даже запинается, падает, но поднимается сама, опираясь на слабо связанные кисти.

Да и связанные разве?.. Так, примотанные друг к другу, и узел плёвый. Дёрни в стороны — и разойдётся. Сплошная видимость.

Луке уже кажется, что всё вокруг него какая-то дрянная видимость.

Всё неправильно.

Но куда уже что-то менять, когда почти дошли?

Когда ещё двести метров, и всё — покажется забор, о котором ему говорили.

Ведьма выдыхает, прикрывает глаза и первой ступает на обозначившуюся поросшую тропу.

Первой, не за Лукой идёт, а сама.

Возвращается назад.

Первой же заходит в пустую арку без створок.

Их обступают почти сразу же. Сразу же из неказистых низких деревянных домишек на улицу высыпает народ, и первое, что замечает Лука, что все взрослые; юных или детей нет вовсе.

Большинством все седые, беззубые, а самый «юный» из общины — это мужик, с которым он разговаривал в таверне.

Тому около сорока, может. Мальчишка на фоне прочих. Лука и вовсе ребёнок.

Ребёнок, который всё больше и больше не разумеет, что происходит.

Но отчего-то рефлекторно останавливает замахнувшуюся на ведьму руку. Перехватывает чужое узкое запястье и отпихивает его в сторону.

— За неё ещё не заплатили, дорогая, — поясняет бросившейся было вперёд бабке и тут же хватается за бедренные ножны левой рукой, заметив движение по другую сторону. — Вот как заплатите, так и будете махать своими корявками.

Жителей в этом странном месте не так много: может, от силы человек сорок, но Лука понимает, что на то, чтобы задавить его массой, хватит и меньшего. Лука понимает, что больше бахвалится, чем реально может что-то сделать. И от этого ему ещё больше не по себе.

— Да-да, конечно. — «Молодой» мужик, наконец очнувшись, выпрыгивает вперёд и протягивает Луке загодя приготовленный мешок. Протёртый, заштопанный сбоку и наполненный хорошо если на треть. — Просто эта, с позволения сказать, нечисть нам столько крови перепортила, ты себе представить не можешь. Ну что, обмен?

Лука с подозрением смотрит на тряпицу, смахивающую на носок с железками, на опущенный затылок с тонким растрепавшимся пучком. На «носок…» Злится на себя за секундное колебание и кивает:

— Обмен.

Мужик в рубашке из точно такого же драного жизнью материала выдыхает и пытается поправить явно короткие на его длину руки рукава. То вниз их дёргает, то, напротив, задирает до локтей.

— Уведите пока. До вечера посидит пусть, — даже не приказывает, а так, просит кого-то из стариков, что оказываются не по возрасту прыткими, тут же хватают ведьму под локти и прут её куда-то подальше, в сторону одного из дальних домов.

Лука не видит ни амбаров, ни стаек, ни даже грядок. Чем же они живут? Что едят?

— Негоже солнцу видеть такие страсти. Ну всё-всё, расходись. Вечером всё! Вечером! — разгоняет мужик остальных, а Лука, которому либо пересчитать бы вот это вот брякающее в «носке», либо плюнуть, развернуться и уйти, всё стоит на месте. Провожает взглядом седой пучок и горб на спине.

У Луки язык чешется спросить.

Знает: не стоит. Знает, что ему плевать на все эти «не стоит». Он бы сейчас вообще в другом месте был, если бы всегда следовал хотя бы своим правилам, что уж говорить о чужих.

— Да что вечером-то? — спрашивает у наконец разогнавшего пожилых зевак мужика и замечает, что у того и штаны такие же латанные-перелатанные. И башмаки тоже едва держатся. Начинает думать, что у него в мешке речные камушки вместо монет.

— А она не рассказывала? — получает тут же встречный опасливый вопрос и равнодушно пожимает плечами:

— Молчала всю дорогу.

— Это хорошо. Не то прокляла бы, и всё. Не дошёл бы. — Мужик дёрганый. Мужик странный. Мужик будто… уже проклятый. Паранойей или изолированностью. Лука уже не сомневается, что связался с какой-то добровольно изолировавшей себя от внешнего мира сектой. — Они, суки, хитрые. Почти как бабы. — Последнее ему поведали заговорщическим шёпотом и привстав на носки. Последнее и удивило Луку больше всего.

— Они и есть бабы, — возражает с осторожным недоумением и едва не вздрагивает от вовсе не вкрадчивого крика. И делает шаг назад, к арке.

А то мало ли.

— Да нечисть они! Нечисть! Что первая, что вторая!

Мужик же, напротив, убеждая его, напирает и всё дёргает и дёргает свои рукава.

Лука бы на его месте поостерегся так. Оторвёт ещё.

Лука брякнул бы это вслух, если бы не услышал то, что его буквально ударило.

— Вторая? — переспрашивает тут же и в ответ получает довольное, гордое собой и совершенно невнятное хихиканье:

— Да, одну-то мы сами того, а эта вот не того. Из-за той, которую мы того…

— А нормально можно? — теряет терпение сразу же, но не рискует снизойти до отрезвляющей оплеухи. Больно уж и так на него косятся местные из-за своих приоткрытых дверей. — По порядку?

Мужик сначала кивает, а после, став вдруг подозрительным, щурится и, наклонившись так, будто Лука ростом полтора метра от земли, скрипуче шепчет:

— А ты чего выспрашиваешь?

— Интересно, аж жуть. — Лука пригибается тоже, но всё равно говорит куда-то в чужую макушку. И тоже шёпотом, не зная даже, издевается он или подыгрывает. — Глядишь, проникнусь и начну водить сюда ведьм забесплатно и на постоянной основе. Надо же? — Последнее совсем тихо и почти ноздря к ноздре с чужим, покрытым пигментными пятнами носом.

— А ты можешь?

— Я всё могу. — Лука думает даже для пущей убедительности представиться чистильщиком, но в последний момент соображает, что в этой глухомани о таких и не слышали. — Так что с ведьмами?

Мужик даже не выдыхает, кажется.

Весь заходится восторгом.

— Так хорошо было бы. А то мы так мучаемся, так мучаемся…

Луке так хочется его встряхнуть, что он всенепременно сделал бы это. Сделал бы, если бы не опасался, что его тут же задавит орава слишком уж бодрых для своего вида жителей. Жителей, что так и наблюдают за ними, торча из своих домов. И только в том неказистом домике, куда увели ведьму, на крыльце никого нет.

— Рассказывай.

Мужик быстро оборачивается, глядит чуть ли не на землянку, на вросшую почти по крышу в землю постройку, и только после снова обращается взглядом к Луке:

— Жрица наша, любимая, единственная, несравненная, велит раз в год, осенью, всенепременно доставить ей пару ведьм.

У Луки бровь ползёт вверх и, кажется, вот-вот коснётся линии роста волос. Потому что, как ни старается, он не может вспомнить ни одной твари, которая жрёт исключительно ведьм. Лука попросту не знает таких. Лука крепко усвоил, что только человек действует, преследуя цели, в основе которых не лежит утоление голода. И что же у них тут? Затухающая ведьма, продлевающая свою жизнь с помощью сил других ведьм? Нет?

— Говорит, зло они страшное. Хуже мертвечин и оборотней. Хуже всего на этом свете. Ну так вот по осени мы, значит, в деревни покрупнее или города засылаем кого с причитаниями, что, мол, дети болеют сильно, что помощь нужна. Нет-нет да откликнется одна злыдня. Приползёт. А мы тут её и того…

«Злыдня».

Откликнется.

Приползёт спасать несуществующих малюток.

Луке хочется заржать громче половозрелого мерина.

И верит же. Верит в то, что говорит.

Что там за тварь сидит в этой землянке? Что? Неужто просто завистливая баба, решившая извести побольше творящих чары вечно молодых?

— Чего «того»? — Лука безжалостно не позволяет мужику опустить светлые ресницы и пошаркать ногой. Видит, что тому неудобно, не нравится даже произносить какие-то жестокие слова, но он же делает. Делает всё это!

— Ждём уже. Со смиряющим чары зельем.

— И надолго хватает вашего зелья?

Вот почему она не колдует. Не может. Вроде неглупая, а тоже выпила.

Впрочем, откуда же ей было знать, что в чарке не травяной чай? Может быть, она и не почуяла? Может быть, и проверила на наличие магии, а обманулась в другом? Не Луке судить: он в этом ничего не понимает.

— Да кто же знает? Его наша Несравненная и варит. Мы только угощаем, значит.

Значит, в травах ведает, по крайней мере. Может быть, из бывших знахарок?

— А потом?

— А потом по голове и к столбу.

Действительно, что бы и нет? Куда уж тут проще.

Попробуй справься с колдуньей. И тут же попробуй не совладать с немощной старухой, у которой в теле сил на три вздоха.

— Ты сказал, что в этот раз было две.

Лука напоминает и отчего-то заранее знает, что ответ его не порадует.

По иронии ему должно быть всё равно. По иронии же ему хочется двинуть в эту простодушную морду и заставить её перестать скалиться раз и навсегда.

— Две. Из самого Штормграда. Одна рыжая, а вторая ни туда и ни сюда — не то русая, не то тоже рыжая. На свету и не разбери.

— И что?

— И то же, что и всегда, что. То же, да не то же. Русая как вошла, кругом обошла тут всё, поняла, что детей в общине давно нет, женщины-то не рожают уже сколько лет, как закричала, да поздно уже было, опоенные обе были, начали корчиться, стариться на глазах. Дак у одной ещё магии достало вторую куда-то вышвырнуть. Я поэтому тебя и нанял, а то мало ли что. Русую-то мы сожгли, а рыжую сегодня вот… Эй, ты куда?

Лука оборачивается, даже не дослушав.

Разворачивается на месте и уходит прочь. Бросает только через плечо первое, что приходит ему на ум:

— Пойду напьюсь.

И мужик, нескладный, круглый, абсолютно блаженный, бежит за ним следом и, страшно округлив глаза, вещает:

— Наша жрица не поощряет пьянства!

Лука согласно опускает голову и выходит прочь, за пределы арки:

— Правильно, у алкашей, поди, мясо горькое на вкус.

Мужик останавливается на тропе за пределами поселения и, видно, раздумывает, догонять или нет. Мужик, кажется, немного растерян.

— Наша жрица не ест…

Лука уже не слушает.

Лука даже хруста веток, на которые наступает, не слышит.

И, надо же, теперь вроде в обратную сторону идёт, а ветер всё равно хлещет его по лицу.

***

Она молчала всю дорогу и шла назад потому, что не убегала.

Потому что её вышвырнули против воли, чтобы спасти.

Лука всё думает об этом и никак не может переварить и выбросить из головы.

Лука циклится на этом и нет-нет да вскинет голову вверх, чтобы посмотреть, что там, стемнело уже или нет.

Лука понимает, почему не просила и ничего не предлагала.

Не хотела.

Лука сам убил не сотню и не две.

Мужей, жён, любовниц и чьих-то детей.

Иногда даже парами. Иногда они просили друг за друга, иногда просили лишь за себя. И, что бы там ни было, его не трогало. Его и сейчас не трогает, но… это вот смирение.

Эта безнадёжность, и… Лука в очередной раз вскидывает голову и вспоминает ведьминское «не дотянешь до двадцати пяти». А ей самой-то было сколько?

Лет триста?

Двести?

А её подружке?

Которая могла спасти себя, но решила иначе? Которая просто всё решила? И что же, выходит, что зря?

Лука всегда действовал согласно привычной схеме: ему платят — он выполняет.

Всегда.

Не важно, что нужно сделать. Не важно, что нужно принести.

Не было жалко, не было грязно, а тут… Тут он просто вдруг несогласен.

Тут он в очередной раз вскидывает голову вверх и понимает, что всё: не успевает назад. Понимает, что небо-то уже тёмно-синее, а впереди виднеется та самая деревня, где его наняли.

Вспоминает, что там, подле постоялого двора, есть конюшня, и прибавляет шага.

Он просто несогласен.

И всё.

Какого хера он не может сделать так, как считает нужным? Почему не может?

До частокола добирается уже бегом, задвинув сумку за спину, чтобы не била по бедру, и через вторые ворота.

Выдыхает, остановившись на миг, и направляется прямиком к распахнутым дверям, за которым виднеются стойла.

И, надо же, и конюх, которого он смутно помнит из-за ожога в форме подковы на щеке, тут как тут.

— Мне нужна лошадь, — Лука набрасывается на него с ходу и чуть ли не вцепляется в грубый, покрытый карманами фартук. — Любая, какая есть, лишь бы бегала. Самое позднее — утром верну, — обещает так уверенно, а сам вот ни в чём не уверен.

Уверен только, что ему нужно назад.

Хотя бы затем, чтобы знать, чем всё это закончится. Чтобы глянуть, что за гадина выползет из землянки для того, чтобы полюбоваться на горящую ведьму.

Только вот у судьбы, видно, другие планы. Судьба посмеивается над ним через растерянность на лице конюха:

— Так ни одной нет, господин.

— Что?! — Лука не помнит, когда последний раз его так перетряхивало от чужого ответа. От ответа, который он слышал не раз и не два за свою жизнь, и никогда так на него не реагировал. Ну нет и нет, и хрен с ними. Сейчас же…

— Всех забрали.

— Быть не может!

Сейчас он готов спорить и приподнимается на носках, чтобы заглянуть внутрь и правда ПУСТОЙ конюшни. Двери во все стойла открыты. Ни одного, даже самого бесполезного жеребёнка нет.

— Ты, верно, меня разводишь, чтобы набить цену своим хромым кобылам!

— Да нет же! Последнего жеребца забрали только что!

Конюх сам не понимает, почему оправдывается и зачем втягивает голову в плечи, но Лука, готовый было отвесить ему подзатыльник просто для острастки, успокаивается вдруг.

— Так… «только что», говоришь, — начинает соображать в другую сторону. Не может купить, так украдёт. Какая ему в конечном итоге разница? — Ладно. Видимо, пришло время порядочного разбоя, — выдыхает и тут же нарывается на чужое опасливое неодобрение:

— Я бы не советовал.

— Я бы не советовал тому, кто бы это ни был, не отдавать мне ёбаную лошадь, — отвечает на него неприязненным оскалом и озирается по сторонам, пока наконец не наталкивается взглядом на искомое. — Вон тот, да? У амбара?

Лука торопится и более чем нервничает. Его почти что швыряет из стороны в сторону, а не то что заставляет переступать с ноги на ногу.

Он видит свою цель, и нервозность размывает всё остальное.

— Да. Он.

А тут ещё и конюх наконец-то подтверждает. Лука отпускает его и напоследок коротко хлопает по плечу.

— Чудесно. Ещё увидимся.

— Очень сомневаюсь.

Лука только отмахивается, не придав никакого значения этой сомнительной фразе, и, выдохнув, направляется к чужой, уже почти своей лошади.

Что же, если не получится словами, то вырубит с концами, — нет у него времени на расшаркивания.

Совсем нет времени.

Уже ни на что.

Он тут в кои-то веки задумал, можно сказать, хорошее дело. Не стоит ему мешать, чтобы не обзавестись прекрасной ровной полосой поперёк глотки.

Да и вообще, ночь близится: только идиоты и совсем отчаянные разъезжают по ночам.

Лука делает одолжение этому самонадеянному придурку, воруя его лошадь.

Приближается быстрым шагом, обходит коня, убеждается, что тот не при смерти и не истощён, и уже тянется пальцами к коновязи, как замечает одну не очень-то существенную, по сути своей, деталь.

Мелочь.

Длинную, не очень-то и тяжёлую, если в масштабах привычного для лошади груза, поклажу.

— Да твою мать.

У Луки даже слов не находится.

Лука разом понимает сразу, почему конюх ему не советовал. Он бы сам себе не советовал. Он бы вообще сейчас никуда не поехал, но желание разобраться сильнее желания сомнительных, известно как заканчивающихся разборок.

Лука даёт себе секунду, выдыхает через нос и берётся за крепёжные ремни. Разгружает лошадь и, оставив чужую железку около коновязи, отвязывает поводья.

Ему правда нужнее.

Он потом честно сознается.

Всего два шага успевает сделать, потянув за собой коня, и скрипят петли амбарной двери.

Ну или сейчас. Он сознается сейчас.

Под испуганное ржание клячи, которая меньше всего жаждет оставаться со своим законным хозяином.

Лука оборачивается сразу же и виновато разводит руками, делая почти реверанс.

— Куда ты тащишь мою лошадь?

Нужно отдать монстролову должное.

Он не выглядит удивлённым. Он даже не переходит на крик или сразу к угрозам. Он просто спрашивает, вытирая руки о чьё-то и без того не самое чистое полотенце.

— Я заплачу за неё. Правда. Потом. У меня сейчас нет денег для того, чтобы её перекупить. Дерьмовый месяц.

Лука весь сплошная вежливость и мягкость. Луке нужна эта проклятая кляча. Он готов отсосать за неё. Уже готов. Готов и даже хочет видеть лицо конюха. Жаль только, что у них нет времени на всё это. У него нет времени даже на то, чтобы предложить это.

— Значит, иди пешком.

— Не могу. Опаздываю. Очень надо. Правда. Я верну, — несёт что-то невнятное и медленно отступает. Медленно, шаг за шагом, пятится ко вторым, ближним к конюшне воротам.

И разумеется, слышит самый предсказуемый ответ из всех:

— Даже не думай.

Всё такой же размеренный и спокойный. Почти без эмоций.

Лука хватается за это «почти». Сотканное из лёгкой заинтересованности и явно хорошего настроения.

— Я клянусь, что верну. Через пару часов, слышишь? Подожди меня, — Лука обещает. Лука и думать забыл угрожать, зная, насколько это всё бесполезно, и тут же, озарённый, замирает на месте. — Или лучше догони! Здесь недалеко. Пара часов, если пешком. На юго-восток, а после шагов двести по лесу, до столбов. Ты поймёшь куда. Пожалуйста, догони меня.

Он повторяет это нарочно.

Он подчёркивает и даже просит. Куда о большем, нежели просто уступить лошадь. Просит впервые, наверное, и ему от этого не стыдно и не плохо. Ему важно, чтобы его услышали.

Важно, чтобы услышали тогда, когда Лука всё никак не может добиться просто чёртового имени. Просто потому, что это уже такая игра.

Называется «давай в следующий раз».

Сейчас не она. Сейчас они тут по случайности, но не для того, чтобы потрахаться.

— А если нормально? — Ему не отказывают в помощи, но и не обещают её. От него требуют объяснений, на которые опять же нет времени.

— Я ошибся. Я очень крупно ошибся, — Лука тараторит, пытаясь впихнуть как можно больше смысла в меньшее количество слов. Лука делает всё понятнее и в то же время совсем нет. — Заберёшь у меня клячу — и я ничего не успею исправить.

Лука просто смотрит, и всё.

Смотрит в глаза и ждёт чужого решения. Отчего-то ему требуется продышаться.

Лука понимает, что всё, что его отпускают, когда получает в ответ резкий выдох и раздражённое:

— С тебя…

Которое он тут же порывисто прерывает, подавшись вперёд, и, быстро уцепившись левой рукой за ворот расстёгнутой куртки, прижимается своими губами к чужим искривившимся губам:

— Всё что скажешь, любимый.

Отстраняется так же поспешно и через минуту уже оказывается на тракте.

Пригибается к шее лошади и всё поглядывает вверх, гадая, началось там или нет.

Теперь он почему-то не думает о том, что может не успеть.

Теперь, как и с Рибором, ему главное тянуть время. Почему-то у него даже мысли не возникает о том, что его могут проигнорировать.

И это очень странно.

Это чертовски сильно тащит в стороны и без того наполненную воздухом грудь.

И уже не так паршиво, как было получасом ранее.

Лука и сейчас не считает, что исправляется. Лука считает, что придерживается своего «правильно». И хрен с ней, с вредностью этой старой карги.

Какого чёрта вообще так смиренно идти на заклание, когда кто-то отдал за тебя свою жизнь?

Не идиотка ли?

Лука поворачивает лошадь уже в сумерках, и та ожидаемо не в восторге от идеи скакать по ночному лесу. Та упирается и топчется на месте.

Та хрипит, взбрыкивает и почти не слушается.

Лука прикрикивает на неё, натягивает поводья, замедляя ход, и заставляет перейти на шаг.

Плохая идея в потёмках — тут бы быстрее до безопасного места, но так если кто из немёртвых вылезет, то он хотя бы увидит, а если вылетит из седла, то может и шею свернуть.

И встанет уже сам.

У него-то ух сколько незаконченных дел.

Хватит ещё лет на пять.

Прислушивается, глядит в оба и, заметив, как вздрогнули и тут же опали кусты, пускается галопом на свой страх и риск.

Получает по щеке хлёсткой веткой и радуется, что успел прикрыть глаза.

Тут и до столбов-то уже едва-едва.

Тут и до столбов-то уже совсем ничего, как проклятая животина спотыкается в темноте, угодив передней ногой не то в яму, не то в чью-то узкую нору, и падает.

Лука едва успевает выскочить из седла, спасая левую голень, летит вниз кувырком, закрывая голову, и вскакивает сразу же, хватает слетевший со спины арбалет и бросается вперёд уже бегом. Не оглядываясь назад.

Ни на ржание, ни на многочисленные ночные шорохи.

Лес плотно укутала ночная тьма.

Теперь только бежать не оборачиваясь до этих самых столбов в расчёте на то, что магия на них цельная и работает. Что-то, что проснулось с приходом тьмы, боится её и не сцапает его за растрёпанный хвост.

Лука буквально загривком чувствует.

Чувствует, как ему дышат в спину те, кто уже не может дышать, и понимает, что больше не слышит упавшей лошади. Понимает, что вообще ни черта не слышит, кроме наползающих шорохов.

Чудом, по наитию, не запинается, а перемахивает через прогнившую колоду и, вложившись в следующий рывок, пересекает невидимую черту, пролегающую меж двух уходящих вверх столбов.

Только после пригибается и выдыхает.

Так и не оборачивается. Отчего-то решает, что не стоит, и переходит на быстрый шаг.

Впереди, если всё так же задрать голову, можно увидеть уходящую вверх белёсую струйку дыма.

А спустя сотню метров и почувствовать его терпкий запах.

Арка уже вот она, и он останавливается для того, чтобы затянуть почти пустую сумку покрепче, поправить бедренный колчан и зарядить арбалет.

Меча у него с собой в последнее время не водится, всё как-то ножами обходится, решив, что в ближний бой соваться — только время тратить, и потому теперь наспех смотрит, не выронил ли кинжал, и, выдохнув, готовится к новому представлению.

Огненному в этот раз.

Закидывает приклад на плечо и шагает в арку.

И куда дальше видит сразу же.

Столб, которого ещё часа три назад и в помине не было, теперь гордо возвышается в самом центре поселения.

Высокий, метра на три и даже с подставкой под ноги, надо же.

Вот это цинизм.

Гора хвороста снизу тоже выросла ничего себе — хватит, чтобы быка зажарить до кости, не то что хрупкую старушку. Старушку, которую всё ещё не вывели из землянки.

Готовятся ещё.

Таскают всякое, поливают влажные палки маслом и чертят что-то на земле.

Луку замечают не сразу, а как только замечают, тут же бросаются врассыпную, но возвращаются назад, похватав что кому под руку подвернулось.

Лопаты да вилы.

И правда, всего человек сорок живёт от силы.

Всего сорок голов, но у него с собой и болтов-то столько нет. Что уж говорить о том, чтобы успевать заряжать да жать на крючок.

Лука широко улыбается всё тому же выпихнутому вперёд мужику, который тут, видно, не за главного, а за все связи с внешним миром, и, запустив пальцы в карман, возвращает ему так и не развязанный носочный мешок.

Бросает под ноги.

— Я тут подумал и решил, что не та это ведьма. — И весь такой виноватый сразу. Пожимает плечами, разводит руками, стащив с плеча арбалет. — Бабки все на одни морщины, разве нет?

Мужик, который ему заплатил, даже теряется поначалу.

— Как не та? — переспрашивает, а уж после взглядом упирается в прицел.

— Вот так. — Лука делает вид, что не замечает, что ещё немного — и чужие вилы ненавязчиво погладят его по боку. — Не та, не ваша.

Лука понимает, что его уже обступили кругом, но пока держатся чуть поодаль. Пока у него есть загнанная в паз стрела.

— Несравненная сказала, что та.

И странно, что лишь один из всех разговаривает. Только он открывает рот, а остальные же не то немые, не то им повелели молчать. Остальные только похватали кто что увидел и держатся наготове.

— Ошиблась. Так же, как и я.

Лука понимает, что какие тут два часа? Ему и двадцать минут не протянуть это представление. Как можно занять того, у кого мозгов-то на две чайные ложки? Вот разозлить — это да. Это запросто.

— Может, она уже тоже того, а? Выжила из ума? Она сама-то, часом, не ведьма? — последнее спрашивает шёпотом, но по иронии поднявшийся ветер его так усиливает и разносит, что и кричать можно было бы с тем же успехом.

Все бы услышали.

Абсолютно все.

И сразу, надо же, ни черта не немые.

— Да как ты можешь! Да ты!

Сразу столько возмущений собрал и ропота, что был вынужден сделать шаг назад, чтобы всё теми же вилами не получить усовершенствованный крой и дополнительные отверстия для охлаждения на куртке.

И не только на ней.

Лука знает, что у него не выйдет сейчас ни-чер-та.

Знает и всё равно пробует:

— Мне тут в соседней деревне болтнули, что дождик будет, так что сегодня не лучший день для сжигания.

И, надо же, местные и впрямь задирают головы. Местные смотрят вверх, проверяя, не нагнало ли грозовых туч, и Лука в двадцатый, наверное, раз думает, что же с ними не так. Насколько они все опоенные или под чужим влиянием. Может быть, просто глупые? Где же собрать столько одинаково глупых людей? Глупых настолько, что один из них, всё тот же, говорливый на фоне прочих, вдруг бросается вперёд и хватается за плечи взведённого арбалета, самолично направляя прицел себе в грудь.

Луку это уже даже не смешит. Он ощущает себя в центре торжества полнейшего абсурда.

— Отпусти, пока не убил, — предупреждает, на что тут же получает вполне себе ожидаемый ответ и попытку ухватиться ещё и за приклад:

— Здесь нельзя убивать.

— А с этими милыми женщинами на костре случается что же?

Нет, правда, что? Приступ внезапного умиления?

— Они воспаряют ввысь вместе с искрами?

— Они не женщины! — мужик взвизгивает, и Лука, не удержавшись, прожимает крючок.

Просто раз, и всё.

Сам не понимает, как так вышло.

Тетива звенит, слышится звук, с которым металл пробивает не такую уж и крепкую плоть, и тут же следом приходит боль и чернота.

***

Приходит в себя не сразу, а какими-то урывками. Приходит в себя, проваливается в никуда снова, ощущает, как солоно на губах и как гудит голова.

Понимает, что получил всё-таки теми вилами.

Понимает, что не валяется на земле, а стоит, и от этого только больнее. От этого виски разламываются сильнее, а содержимое черепа, кажется, медленно вытекает через ноздри вместе с кровью, уже устлавшей и губы, и подбородок.

Да, хорошо его, видно, попинали после того, как вырубили.

Дышать тоже так себе. С трудом. Дышать тяжело и выходит со свистом. Впрочем, последнее, наверное, потому, что треклятые вилы вонзились ещё и в его бок. Но тут он не то чтобы уверен.

— Ну что? — заговаривает спустя ещё какое-то время и приложив значительное усилие для того, чтобы повернуть голову. Как он уже успел догадаться, столб оказался достаточно широким для того, чтобы по обратную его сторону хватило места для того, чтобы пристроить ему соседку. — Я теперь тоже ведьма?

Ощущает её, но не видит. Так, чувствует краем локтя её локоть, и если завернуть голову, что ему сейчас не очень-то доступно, то, наверное, выйдет разглядеть и край блузы, и, может быть, растрёпанных седых волос.

— Нет.

Лука даже улыбается разбитым ртом.

Голос у неё так и остался устало равнодушным. Голос у неё всё тот же, в духе «как ты меня достал».

— Ты всё так же идиот.

— Вообще-то ты должна быть мне благодарна.

— За что? — А вот теперь слышится и раздражение. Теперь ведьма тоже пытается посмотреть на него, да только ей мешает это сделать не раскалывающаяся голова и раны, а горб и не очень-то впечатляющий рост. — Думаешь, вдвоём гореть будет веселее?

Вот же злюка, а.

Могла бы и поплакать, что ли, от счастья. Может быть, он метнулся назад потому, что разглядел её прекрасную душу за вот этим вот всем, а она… А она типичная женщина. Всё ей не так. Хоть кричи этим, что он передумал передумывать, честное слово.

— Мы не сгорим, милая.

— Воспарим ввысь вместе с искрами, — ведьма передразнивает его, и Лука понимает, что она всё слышала. Возможно, потому что магия, вытравленная чужим зельем, потихоньку возвращается к ней. Возможно, потому что он кривлялся куда громче, чем думал.

Лучше бы, конечно, первое.

— Зачем ты пошла назад? — Это настолько интересно ему, что уже даже мучает. Почти так же, как стянутые за спиной запястья. — Ты же видела, что я ушлый, как не каждая шлюха. Почему не предложила договориться?

Лука, может, и знает ответ.

Лука дошёл до этого сам. Но одно дело догадываться, а другое — услышать собственными ушами. Получить подтверждение в том, что не ошибся.

Ведьма молчит, и кажется даже, что не ответит вовсе, но спустя пару минут она выдыхает и мотает головой.

Лука бы подумал даже, что плачет.

Подумал бы, если бы не понаблюдал за ней пару дней. Такая не станет. Не позволит себе.

— Может, я больше не хочу всего этого? Может, я устала? Устала от них? Устала от себя самой?!

Обижена на этих людей. Обижена на весь мир. Да только разве сделать так, как они хотят, это значит уйти на покой?

— Собери сопли, старая кляча. — Он бы шлёпнул её по заду, если бы мог, и плевать, что за такое она бы сама его подожгла. — Мне не для того ткнули в бок, чтобы я всё это слушал.

— А для чего?

Лука медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы и пытается осмотреть рану. Со стянутыми за спиной руками и лёгшими путами поперёк шеи и груди выходит так себе. Ни согнуться, ни толком повернуть голову.

— Долго я был… где-то не здесь?

— Может, час, а может, меньше. А что, это важно?

— Ещё как.

Тут каждые пять минут теперь на счету, да разве стоит портить сюрприз? Как так вообще вышло, что он только и делает, что считает?

— Что это за тварь?

— А ты разбираешься в тварях?

— Да не то чтобы. — Лука решает не уточнять, что он и с людьми-то не всегда угадывает, а тут… — Так что?

Тут попробуй разумей, что за существо могут выкатить, чтобы оно как следует нажралось из старой землянки?

Кто же знает этих больных фанатиков?

Он только за год каких только двинутых не видел. И далеко не все они были обдурены или порабощены. Многие следуют совершенно диким учениям добровольно. Потому что так делали их родители или же в обмен на какие-нибудь дары.

Сейчас же Лука наблюдает за тем, как разошедшиеся в стороны местные пропускают вперёд такую же низкую, даже согнутую ещё больше бабку к кострищу, и понимает, что эта и есть та самая «Несравненная».

Старая, беззубая и сморщенная, как засохший гриб.

Ведьма же, привязанная рядом с ним, долго молчит.

Смотрит вперёд и в итоге пытается пожать плечами. Видно, пытается сыграть в равнодушие.

— Просто нежелающая умирать сука с минимальными магическими способностями, верящая в то, что в момент смерти ведьмы высвобождают её силы.

Вот, значит, что. Значит, действительно баба. Столетняя знахарка, испугавшаяся смерти. Вот же, а. Надо было обойти деревню с другой стороны ещё посветлу и просто прирезать её. Тихо и мирно.

— А эти… эти так. Простодушные. Просто верят.

Лука обводит взглядом всех «простодушных» и, опустив голову, смотрит на брошенное к подступу кострища тело бывшего переговорщика. И бормочет себе под нос:

— О, я тоже верю…

— Во что? — Она и спрашивает-то только потому, что хочет себя как-то занять, видимо. Она спрашивает не потому, что это имеет какой-то смысл. Они оба видят, как местные отступают подальше, и Несравненная накидывает на голову светлый полог.

Лука вообще сразу заметил, что её одежды на порядок лучше и дороже, чем у всех остальных жителей этого чахлого поселения.

Да и само поселение-то и выросло скорее всего не так давно. Самые чудные ушли в лес вслед за вот этой вот, наспех понастроили чёрт пойми чего, а её зелья и притирки высушили им последние мозги.

Гениально. Он бы похлопал, если бы мог.

— Во что ты веришь? — переспрашивает его ведьма, когда он, задумавшись, не даёт ответа, и Лука хмыкает и неопределённо дёргает головой в надежде смахнуть липкие капли, начавшие натекать в угол левого глаза.

— В то, что ты не нищая.

Голова тут же отзывается гулом на это движение, но хуже, чем было, уже не становится. Если в течение десяти минут ничего не изменится, то после можно будет мотать башкой до одури. Ломота в висках станет меньшей из его проблем.

— О, не переживай, родной, — ведьма почти воркует, и Лука, заинтересованный этим её тоном, вытягивает шею и тут же дёргается, привлечённый запахом подпалённого масла. — Богатые и бедные кричат от боли совершенно одинаково.

Шутка мрачная, но ему нравится. Он не может не оценить. Сам бы ляпнул нечто подобное.

Обязательно.

— Может, мы с тобой перепихнёмся, а? Ну после всего этого? — предлагает, глядя на то, как сверкающий сединой в лунном свете мужик с третьей попытки всё-таки запаливает факел, и слышит просто уничижающий смешок в ответ. — Что?!

Она только мотает головой, и они вместе следят за приближающимся пламенем.

Должно быть, раньше всему этому предшествовала какая-то речь.

Должно быть, так бы было ещё пять минут на то, чтобы послушать какую-нибудь путаную хрень, но… Несравненная, выползшая из своей норы, усаживается на широкий пень, жители толпятся неравными кучками, а поджигатель с перекошенным лицом шагает вперёд.

У него дрожат руки и явно потеет лицо.

Поджигатель явно в первый раз делает это всё.

Или, может быть, дело в том, что они не «убийцы»? Может быть, всё дело в том, что Лука — человек, а не нечисть, как грязная ведьма?

Может быть, и так.

Да только какая разница, как сильно трясутся чужие руки, если он всё равно идёт вперёд?

Лука выдыхает и уже подумывает о том, что, в принципе, лучше уж так удобрять какой-нибудь дикий куст, чем оказать услугу Рибору, как Несравненная поднимает маленькую сморщенную ладонь и жестом велит обойти с факелом всю захиревшую деревню.

Сделать круг почёта или замкнуть линию.

Лука наблюдает за всем этим и ждёт.

Ждёт, когда же уже всё закончится или, на крайний случай, дождь пойдёт.

Или…

Лука слышит треск веток.

Слышит треск леса за аркой и высоким забором. Лука закусывает разбитую губу и, проведя по ней языком, громким, напряженным шёпотом, к которому прислушивается даже эта, безумно желающая жить, спрятавшая лицо под пологом, спрашивает у привязанной рядом ведьмы:

— Просто на всякий случай: сколько ты готова заплатить за смерть этой старой шлюхи?

Ведьма сначала не понимает, а после вслушивается тоже.

Ведьма тянется в сторону леса, вдруг перестав обращать внимание на верёвки, и как-то странно выпрямляется вся. Будто становится выше, и голос у неё, и без того странный, и хриплый, и нет, слоится.

Голос её становится ещё ниже.

Она думает с полминуты, глядя на то, как поднявшийся ветер треплет пламя факела и разведённые костры.

Она думает, заглядывает в лицо каждому, кто не отворачивается при этом, и отвечает. Не Луке даже отвечает, а глядя будто бы в никуда.

В ночную темноту. Глядя за проём, который служит воротами, и вытянув шею.

— Две монеты.

Лука хмыкает, оценив насмешку, и, будто бы ни к кому не обращаясь вовсе, выкрикивает в темноту:

— Ты как?! Берёшь заказ?!

Лука выдыхает, заметив движение в темноте, и прикрывает глаза.

Лука ощущает себя соскочившим с эшафота в последний момент и уже хочет бросить самодовольное «я же говорил», как прикрывшая лицо бабка поднимается на ноги, и движения её далеки от человеческих.

Все они ломаные и резкие.

Лука застывает с улыбкой на лице, когда она жестом приказывает подпалить костёр, а сама в три прыжка — иначе это не назовёшь — оказывается у края забора.

И на земле, там, где она отталкивалась от неё, остаются длинные глубокие борозды.

— Ты же сказала… — Лука даже не договаривает. Лука слышит высокий нечеловеческий визг и удар чего-то крепкого о сталь. Лука опускает взгляд аккурат в тот момент, когда факел падает в кучу сложенного горой хвороста.

Щедро политый маслом, тот вспыхивает моментально, и пламя вытягивается выше, заполняя всё вокруг едким дымом.

Лука понимает, что они задохнутся раньше, чем сгорят. У него уже нет в лёгких ни черта, кроме копоти.

Кашляет, давится, ощущает, как разогреваются сапоги и штанины.

И слышит только треск и визги.

Визги и треск…

Боли пока нет, только жар.

Жар, который опаляет его ноги, руки и ничем не защищённое лицо.

Кашляет без остановки, давится, жмурит слезящиеся глаза и понимает, что счёт на секунды.

Всего на секунды.

Умрёт раньше, чем путы прогорят. Если, конечно, их не снимет кто-нибудь. Или уже не снял?..

Не приказал им исчезнуть?

Луку вышвыривает с кострища, толкает вперёд на три метра, заставляет пролететь их и вспахать твёрдую землю носом.

Но он не чувствует боли.

Он просто дышит.

Он давится воздухом, кое-как приподнимается на руках и тут же ловит первый удар в подбородок от кого-то слишком уж ретивого и выскочившего вперёд.

Его перекатывают на бок, а после и на спину.

Его бьют палками, тычут всё теми же вилами и швыряют камнями.

Он умудряется лишь закрыть голову и удивляется лишь тому, как быстро это всё прекращается.

В один миг.

Не понял, как началось и почему закончилось.

Открывает глаза и, убедившись, что от него отошли, расступились, толкается правой и понимает, что не может опереться на левую. Запястье не то выбил, не то сломано.

Понимает, что ещё один прямой в голову — и всё.

Понимает, что его, скорее всего, не последует, потому что отошли от него, не разом уверовав в то, что насилие есть плохо, о нет.

Понимает, что куда убедительнее возможных слов и выкриков подействовала брошенная прямо в самую гущу и упавшая в метре от него отрубленная голова.

Зубастая, с широким, усеянным зубами ртом, распахнутыми водянистыми глазами и при свете костра с оказавшейся зеленоватой кожей.

— Это… — У него не находится слов, чтобы описать это. У него вообще сейчас очень плохо со словами. — Это что за…

Настолько плохо, что приходится ждать, пока не подскажут откуда-то сверху:

— Кикимора.

Лука медленно поднимает голову и хватается за протянутую руку. Не за пальцы, а за предплечье. Поднимается только потому, что его на себя тащат, и тут же виснет на плече, кое-как уцепившись правой за ворот чужой куртки.

— Неудивительно, что она не любила ведьм. Хорошо устроилась, гадина.

Лука кое-как поворачивает голову на второй голос и замечает его хозяйку поднимающейся из землянки. В её руках он видит дорожную, ничем не примечательную сумку. И ещё одну, перекинутую через плечо. Ещё одну, и какая-то явно не её.

И не видит на лице старческих морщин.

Совсем ни одной не видит.

Хмыкает и как-то слишком уж стремительно ухает вниз, едва не опускаясь на колени. Упал бы, если бы не придержали второй рукой, поспешно вонзив испачканный двуруч прямо в землю.

— Ты угробил мою лошадь.

А такой был момент.

Такой трогательный, полный доверия и заботы… И на тебе, прямо на ухо.

— Я чуть себя не угробил, а ты про какую-то лошадь, бесчувственный, — Лука укоряет в ответ куда-то в шею и совершенно не понимает, как пойдёт назад. Совсем. И про клячу уже не помнит.

Да и была она разве? Ему кажется, что и нет. А раз так, то он ничего и не должен. А вот подобрать своё барахло должен ещё как. У него дерьмовый месяц, и осень ещё. Что ему, вскрывать старые запасники потому, что он по дурости подарил каким-то, не умеющим стрелять идиотам свой арбалет?

— Ты достался мне бесплатно, а лошадь нет.

О, ну конечно. Он бесплатный. Охрененное сравнение. Луке очень нравится. Особенно ему нравится то, что с него очень быстро переключились на ведьму, которая уже натянула и дорожный плащ в цвет своей запылённой юбки. И где только взяла? Неужто тоже в землянке?

Действительно хорошо устроилась эта дрянь. Целое селение рабов, и нет-нет да перепадёт что из чужих шмоток. Хоть и нечисть была, а всё равно женщина. Баба.

— А с этими что? — Монстролов кивает на всё ещё окружающих их местных, но теперь Лука почему-то уверен: они не станут бросаться с вилами. Возможно потому, что вид воткнутого в землю чёрного двуруча внушает им какие-то смутные опасения и пробуждает остатки инстинктов самосохранения. А может, и не его боятся вовсе, а разом скинувшую лет сто пятьдесят ведьму. Возможно. Он не то чтобы точно уверен.

— Ничего.

Надо же, а он бы на её месте пожелал перебить всех до единого. А она вон какая, великодушная.

— Пускай живут дальше, как смогут.

Монстролов кивает в ответ и возвращается взглядом к Луке. Бегло осматривает его, цепляется ладонью за подбородок, заглядывает в глаза и мельком проводит по бокам.

Проверяет, насколько глубокие раны. Но те так, только немного кровят.

Поверхностные.

Больше всего гудит голова.

— Поможешь ему?

Ведьма опускает голову сразу же, и Лука оказывается приятно удивлён. Надо же.

— Нужно дойти до тракта.

А вот это уже не надо же. Над их головами всё ещё ночь, и там, за столбами, роится чёрт знает что. Уж он-то знает. Не очень приятно пробежался.

— Я не хочу дожидаться рассвета здесь.

Только оказывается, что из всех троих лесная нечисть его одного и беспокоит.

Монстролов лишь спокойно кивает; продолжая удерживать Луку уже одной рукой, выдёргивает меч и кивает в сторону арки:

— Дойдём.

Ведьма, чьего имени никто из них так и не потрудился спросить, обводит толпу взглядом в последний раз и первой шагает прочь.

Они оба чуть задерживаются для того, чтобы забрать и брошенный тут же, у столба, арбалет, и пустую дорожную сумку.

— Я уже немного ревную. — Луке было сложно удержаться, и он выдыхает это снова, закинув руку на чужое плечо. Он бы, пожалуй, и весь забрался, да знает, что его перекинут через плечо, а у него и так в голове чёрт-те что. Ему противопоказано сейчас путать верх и низ.

Монстролов в ответ только смотрит вверх, прикидывает, столько там до поздней осенней зари, и медленно качает головой:

— Заткнись и шевели ногами.

— А можно без «заткнись»? — Лука уточняет просто так, на всякий случай. Делает вид, будто не знает, что вопли в ночном лесу — это далеко не лучшая идея.

Ему больно, он устал и едва волочит ноги. Ему необъяснимо весело. Наверное, это из-за того, что слишком часто бьётся головой.