Часть 5. Глава 3 (2/2)

С этой стороны крепость окружена только им, и ни черта больше нет до самого горизонта. Ни черта не видно. Только высокие, подпирающие небо деревья и одинокая, построенная в отдалении нежилая башня, в которой раньше, по слухам, держали отступников до казни, а теперь и вовсе бросили.

Или, может быть, это молодняк так думает? Может, кто-то из более опытных и уже седых всё-таки наведывается внутрь?.. Ну, мало ли по каким делам?..

— Из-за Азифа.

Лука даже вздрагивает и поворачивается так резко, что имеет все шансы навернуться если не в одну, так в другую сторону.

— Он нас сдаст.

В голосе Наазира же почти нет эмоций.

Нет ни злости, ни раздражения, ни досады.

Он просто констатирует факт и упирается ладонью в своё колено. Покачивает им и легонько, слабо совсем, бьётся затылком о каменную кладку.

Будто для того, чтобы немного встряхнуться.

Или проснуться.

Лука щурится и глядит на него куда внимательнее, чем до этого. Пристальнее глядит и подмечает и мешки под глазами, и расширенные зрачки с нездоровым блеском.

Они близко друг к другу, всего в тридцати сантиметрах, и если вытянуть ногу, то можно будет коснуться носа чужого сапога своим. Можно будет, если захочется.

Луке не хочется, но вот спросить — ещё как.

— С чего ты взял?

— У него руки дрожат во время стрельбы, а вчера он позволил уложить себя на лопатки во время тренировки.

— И что?

Первое Лука готов списать на усталость, а последнее и вовсе на банальную невезучесть. В конце концов, у всех бывает плохой день.

— Все из нас…

— Ребёнку, который легче тебя на пятнадцать килограммов? — Наазир даже не усмехается, а только кривится, оставаясь серьёзным. Наазир будто вовсе не спал все эти дни. Может, сожалеет? Обдумывает, как же исправить ошибки? — Он разбит. Не собран. Не выдержит и в итоге всех нас сдаст.

— Уверен, что это из-за той повозки? — Лука спрашивает только ради того, чтобы спросить. Лука знает ответ и просто тянет время. Чтобы самому обдумать и внутри своей головы разложить варианты. Пока не озвучивая. — Может быть, его отшила та девка? Как её звали? — Лука меняет тему в мгновение ока и знает, что сработает. Знает, что получится. Знает и не хочет признавать, что причину, по которой это всегда выходит, знает тоже.

Догадался уже.

— Как ты её трахнул, если даже имени не удосужился запомнить? — Наазир оживает на глазах и даже подаётся вперёд, вмиг перестав быть таким собранным и задумчивым. Наазир подаётся на провокацию и цепляется за неё, позволяя своему собеседнику думать о куда более важной проблеме. Думать и перебирать варианты. — Ты вообще её трахнул или наврал с три короба?

Наазир так искренне возмущён, что Лука даже не пытается угадать, чем именно.

Тем, что его могли обмануть, или же?..

— Приукрасил, — сознается охотно и без кривляний, чтобы этот, со страстью к курительным смесям, перестал беситься и, не приведи боги, не подкидывать ему то одну, то другую занятную штуку. Хотя бы вот как тот чёрный, горящий не хуже дров порошок. — Скажем так, я её трахнул, но не туда, куда положено. Но это же всё равно считается?

— Не важно, куда ты её… — Не договаривает даже, отмахивается от окончания фразы, как от совершенно лишней, и возвращается к первоначальному предмету разговора: — Он у неё после не был. Никуда не ходил.

— Следишь за ним, значит.

Лука и раньше догадывался. Предполагал. В одном только не очень уверен. И это его порядком бесит.

— За мной тоже?

Лука порой себя ловит на мысли, что ему кажется, что за ним таскается кто-то. Поджидает за коридорными поворотами. И у него только одна кандидатура на эту роль.

Больше просто некому.

Больше он тут никому не сдался.

Но Наазир отрицательно мотает своей не самой умной башкой, и его голос звучит достаточно убедительно.

Неужто не врёт? Кто же тогда таскается за Лукой? И таскается ли вообще? Может, стоит пореже оглядываться и прислушиваться к тому, что шепчет голос в голове?

Даром что их всех тут учат иному.

Что толку от этой проклятой подозрительности, если в итоге она его и сведёт с ума?

— Только за ним.

Наазир выглядит довольно честным, и Лука решает оставить это до лучших времён. Решает, что у него ещё будет причина вернуться к этой теме, проверить чужие слова после.

Пока нужно разобраться с иными вещами. С теми вещами, которые, обрушившись сверху, могут просто похоронить его под собой.

А ему меньше всего хотелось бы оказаться похороненным что под тюками с чужими пожитками, что под чужими сомнениями и обидами.

Вообще не хотелось бы оказаться под землёй.

— Думаешь, станет проблемой?

— Через день или неделю? Когда эту суку начнут искать? — В голосе Наазира одно только брезгливое пренебрежение.

То, что он ни о чём не жалеет, Лука вычисляет сразу. Выдыхает даже немного. Становится попроще. Потому что он сам не раскаялся тоже. И кошмары не мучают, и ничего не скребётся внутри. Никакой совести.

— Станет. Не выдержит и всё выложит. Как на духу. Вообще я думаю, что её уже ищут. Муж или отец. Тот, кто отправил её в Голдвилль вместе с охраной.

— Что же, бедолаге остаётся только посочувствовать. — Лука улыбается так широко, что может показаться, что он искренне радуется, радуется так же, как иные радуются теплоте солнца или новому дню. Только глаза у них при этом не становятся узкими ядовитыми щёлками. — Потому что он её никогда не найдёт.

Наазир кивает, постукивает пальцем по своему колену, и, выдохнув, поворачивает лицо к далёкой башне и глядит на уцелевший погнутый шпиль.

Всё думает о своём и, передёрнув плечами, продолжает:

— Если этот, с мешком на шее, всё-таки добрел до Аргентэйна, то, может быть, додумаются поискать и здесь. Не уверен, видел ли он это.

Лука хмурится было, но, заметив, как пальцы Наазира нырнули за расслабленный ворот и вытянули цепочку вверх, понятливо кивает. Известно, что он там ищет, за воротом. Всем известно, что такие висюльки не носят для глупого украшательства. Всем известно, где такую взять.

— Но если и видел, то в жизни не вычислит, кто именно из нас это сделал, если только…

— Если только Азиф заранее всё не выложит?

Лука плохо себе представляет, как их выстроят в ряд и позволят какому-то пришлому шляться между, выбирая, на кого именно обрушить свой гнев. Лука вообще не представляет того, чтобы кого-то взяли и выдали. Выдали чужому, да только вот могут и сами наказать. Могут наказать, как он наказал Грина. И вряд ли тому это понравилось.

— Не покается?

Наазир кивает и, несмотря на то что вляпался, понимает, что не жалеет.

Ни единой секунды не жалел.

Жалость — она для тех, кто её заслуживает. Не для разряженных и бесполезных. Не для всех этих идиоток и кур, что только и умеют…

Обрывает сам себя и заставляет мысли вернуться в нужное русло. Заставляет себя рассуждать правильно, придерживаясь делового тона:

— Папаша той шлюхи может оказаться слишком важной птицей.

Лука сводит брови на переносице и ждёт дальнейших разъяснений.

Мало ли здесь было важных? Мало ли их каждый день по дорогам ездит и пропадает без следа и вестей?

— Настолько важной, что главе Ордена будет куда дешевле и проще вздёрнуть нас троих, чем ссориться с ним. А раз так, то ему явно не стоит знать никаких имён. Понимаешь, к чему я?

— Предлагаешь поговорить с этой влюблённой соплей?

Лука-то понимает и не видит никакой проблемы. Лука хочет быть уверен в том, что они оба думают верно.

— Убедиться в том, что он не раскроет рта?

Азиф ни черта не надёжен.

Азиф через неделю или две решит, что тоже уляпался и надо бы отмыться.

Облегчить душу.

Покаяться.

— Предлагаю сделать так, чтобы он никому ничего не разболтал. Наверняка.

Вот и они, столь желанные слова. Именно то, что он, Лука, так хотел услышать.

И в глазах напротив уверенная обречённость. Наазир считает, что так нужно и иначе нельзя.

— И убраться из этих стен на время. Недели на две.

А вот это уже интереснее. Лука никогда так долго не проводил ВНЕ.

А если ещё и без довеска… Лучшего он не может и придумать.

— И ты знаешь, как провернуть это? — спрашивает и получает в ответ только уверенный кивок.

Что же, раз так, то всё хорошо. Хорошо складывается. А раз так, то и незачем больше здесь торчать. Можно вернуться вниз и найти более занимательное занятие.

— Это всё? Всё, что ты хотел сказать?

И по глазам же видит, что не всё.

Видит, что что-то всё-таки гложет, что-то подъедает изнутри, заставляя раз за разом мысленно возвращаться к одной и той же теме.

Но Лука сегодня великодушный, он готов Наазира от этого избавить.

От всех метаний и тумана в думах.

— Тебе действительно не было её жалко?

Лука ждал этого вопроса много раньше. Ждал ещё там, около экипажа.

— Ни капли?

Ждал около экипажа и после, когда они возвращались к костру, навесив на мужика тот мешок.

Лука ждал его, когда привязывал девицу к лошади.

Ждал, но так и не услышал на месте, и не понимает, для чего спрашивать сейчас.

Какая разница?

— А должно было?

А если эта разница и есть, то нет — ему не было.

Ни тогда, ни после, ни сейчас.

Он спит спокойно. Спит и ничего не видит.

— А эта девка… Та, светловолосая, которую мы видели после того твоего поединка. Вечером того дня, когда ты схватил палку вместо меча.

Лука кривится, не понимая, к чему это вообще здесь. Не понимает, как эти две могут быть связаны и что Наазиру за радость вызнавать о подобном.

— Расскажешь мне про неё?

— Нечего рассказывать.

— Так уж и нечего?

Наазиру, который никак не отстаёт и всё возвращается и возвращается к этой девице. Не даёт она ему покоя. Ну сам бы уже и подарил ей чего, если уж так неймётся.

— Что же, в тот вечер ничего не было?

Смотрят друг на друга долго, и Лука не знает, куда деваться. Слишком внимательно. Слишком ему на мозги давит это самое внимание.

— Всё было, — просто хмыкает в итоге и первым отводит взгляд, предпочитая любоваться верхушками ёлок, а не чужим наморщенным лбом. — Отвали от меня.

Ага, как же. Так его и услышали. Услышали и не стали хватать за руку для того, чтобы привлечь внимание.

— Расскажи мне.

— Зачем?

— Должен же я знать, что ты не врёшь?

Лука даже щурится, но не отводит взгляда. Знает, что его дразнят, и прикусывает щеку для того, чтобы промедлить и не повестись.

— Может быть, сочиняешь всё и вообще ещё девственник вовсе. Как Азиф.

Лука глядит на него долго, молчит тоже, а после, приподняв бровь и придвинувшись ближе, без тени насмешки на лице предлагает:

— Так трахни его напоследок, чтобы ему было не так обидно.

— Стал бы я желать его смерти, если бы хотел трахать?

Вопрос так себе и явно из разряда тех, на которые не стоит давать ответа. Не стоит, и потому второй, тот, которого пригласили наверх ради этого нехитрого разговора, только закатывает глаза и, выдохнув, собирается спуститься вниз, решив, что они договорили. Собирается, но стоит ему только ухватиться за выбоину в камне, как оказывается окликнут снова:

— Лука!

— А?

Замирает на месте, подобравшись перед прыжком, и поворачивает голову. Неохотно поворачивает, совершенно не желая слушаться.

Не желая, но зная, что, скорее всего, придётся.

— Не лезь к нему один.

Ну вот, пожалуйста. Лука уже собирался было возразить, но попросту не успел открыть рот первым.

— Не в стенах Ордена. Понял меня?

Проскочивший намёк был настолько явным, что снял все вопросы.

Заставил утихнуть все возражения и снова развернуться лицом к Наазиру. Заставил раздумать уходить.

Пока, по крайней мере. Пока у них остались необговорённые вопросы.

— А где?

— К ночи узнаешь.

Это уже похоже на обещание. Очень похоже. Это заставляет улыбаться и ощущать предвкушение. Или же, может быть, даже нечто большее. Нечто, что заставляет всё трепетать внутри.

— Собери пока вещи.

Наазир не уточняет ничего больше, но Лука и без деталей знает, что это значит. И глаза у него вспыхивают тут же. Он разом забывает о том, что собирался сваливать, и о Азифе.

— Берёшь меня с собой?

Неужели что-то стоящее в этот раз? Крупное? Настоящий контракт, пусть и на двоих?

— Вас обоих беру.

Или на троих.

Луке хватает два взмаха ресниц для того, чтобы разгадать чужой план. И судя по тому, как Наазир коротко кивает в ответ на его приподнявшуюся бровь, разгадать верно.

— Только вот…

— Что?

Наазир сомневается.

Наазир что-то задумал и теперь мечется. Мечется, не зная, стоит выполнить или всё отменить. Наазиру не к кому пойти со всем этим, и потому он пытается советоваться с тем, с кем этого делать не стоит.

И не потому, что они всё ещё разные в статусе.

Не потому, что разные в возрасте.

Наазира перекашивает изредка, по веским причинам.

Лука же… Луку не косит. Лука одинаков всегда, и то, каков он, в итоге сделает его прекрасным убийцей.

Лучшим из всех их братии.

Только вот вряд ли оставит человеком. Да только разве в стенах места, где они оба выросли, ценят за человечность?

Наазир прекрасно знает ответ на этот вопрос. Наазир знает, что сам не зацепился бы за него, будь он другим. Но иногда всё-таки гадает, что же в итоге выйдет из этого мальчишки. Что вылепится через пару лет?

Из мальчишки, который смотрит на него как на идиота, когда он спрашивает, не меняя интонации:

— А ты сам-то жалеть не будешь?

Лука же не знает, каким чудом его не перекосило.

От удивления или отвращения.

Может, от обоих чувств сразу.

— Ты сейчас издеваешься или всерьёз?

Даже подаётся ближе и опирается о его, Наазира, согнутое колено ладонью. Заглядывает в чужое, в кои-то веки не прикрытое свободным капюшоном лицо и склоняет голову набок.

— Или во мне ты не уверен тоже? Скажи, не уверен?

Смотрят друг на друга в упор, и если один всё время только в глаза, то взгляд второго блуждает, опускаясь то ниже, то выше. Будто гладит от подбородка до лба.

Наазир тянет с ответом долго и в итоге, покачав головой, выдыхает и, будто раздумывая, стоит ли, будто сомневаясь, всё-таки протягивает руку вперёд:

— Уверен.

Протягивает для того, чтобы вцепиться ей в лацкан чужой свободной куртки, и, дёрнув на себя, притянуть Луку ближе.

— Иначе бы просто сбросил тебя вниз. Прямо сейчас. Раз — и всё, никаких проблем.

Лука даже не моргает.

Лука слушает его и сам тянется ближе.

Отвечает, понизив голос до убедительного шёпота и вскинув брови:

— Тебе будет скучно здесь без меня.

Отвечает и тут же получает щелчок по этому самому лбу.

— Да. Будет.

Наазир не считает нужным даже спорить с ним. Он сам всё прекрасно знает. Знает, что если от кого и следовало избавляться, так вот от этого. Да только поздно уже. Для него уже поздно.

— Иди, собирайся.

Лука тут же отодвигается и, как и прежде, хватается за удобный, будто специально для этого и выщербленный зазор. Собирается спрыгнуть и в последний момент зависает на вытянутых руках.

— А ты?

— А я найду Азифа.

Лука не может не улыбнуться на это.

Наазир отвечает ему подобием ухмылки, но та будто бы вымученная, без капли задора. Та будто бы замешана на каком-то странном, не доступном самому Луке сожалении. Не понимает, и всё тут.

— Предупрежу его тоже.

***

Погода премерзкая выдалась на третий день пути.

Первые два солнце жарило, будто свихнувшееся, а после…

Разом и дождь с градом, и ветер ледяной.

Лука только и делает, что растирает пальцы, и никак не может избавиться от покалывания внутри них. Проклятый зуд выводит его из себя куда больше сковывающего холода, который уже удалось выбить из тела горячей пищей и питьём, но вот руки… Руки всё никак.

Будто в огне.

Около огня они и сидят.

Уселись полукругом рядом с открытым очагом в маленьком, вовсе не рассчитанном на приём гостей трактире и то и дело озираются по сторонам, поглядывая на местных и таких же, как сами, случайных путников.

И первых, по обыкновению, куда больше, чем вторых.

Первых шестеро и вторых двое.

Вторых выдают дорожные сапоги, сумки и желание придерживаться тёмных углов.

Лука заприметил одного такого, в самом дальнем. В капюшоне и с какой-то громоздкой дрянью за спиной. Заприметил, да тут же, не найдя в облике ничего интересного, за что можно зацепиться глазами, отвернулся.

Что ему бродящие оборванцы, когда кисти горят, будто брошенные на раскалённую сковороду?

Такое себе заведеньице.

Только на то, чтобы пару кружек после дня в поле пропустить, и сгодится.

Не для шумных празднеств уж точно.

Но в этом углу карты деревень крупнее не сыщется, а значит, на лучшее можно и не рассчитывать.

Да и не на руку им сейчас это «лучшее».

Им важно остаться неприметными. Тенями в неброских плащах. Как появились, так и исчезнут, затерявшись в темноте.

— Местные жалуются. — Наазир заговаривает не сразу, а только лишь убедившись, что рядом никого нет. Что столы пусты, а тот бродяга, занявший тёмный угол, не собирается их подслушивать. — Почти полгода не могут вырастить ни скота, ни урожая.

Лука всё руки трёт и глядит на свои колени чаще, чем на чужие, сокрытые тенями лица. Лука предпочитает молчать, и потому диалог вести приходится Азифу:

— Грабят?

Именно что приходится.

Чуть ли не заставлять себя выяснять детали задания, выговаривая по слову.

Лука наблюдает за ним, скосив глаза, и понимает, что верно всё. Они не ошиблись. Сдаст. Не через неделю, так через месяц. Просто для того, чтобы избавиться от обоих.

Сдаст, как только дойдёт до того, что это сыграет ему на руку.

Как только поймёт, что от этого станет не только спокойно, но ещё и выгодно.

Наазир это всё понимает тоже, но ничем себя не выдаёт.

— Грабят, — отвечает ему ровно и чуть наклонившись вперёд. Чтобы было удобно опираться о колени защищёнными щитками запястьями и сцеплять пальцы в замок.

— Ну так жаловались бы ландграфу.

Луке безумно хочется вставить свои триста слов, но он держится, рассудив, что сейчас лучше понаблюдать, сделав вид, что своими пальцами увлечён больше, чем трёпом.

Пальцами и местными, что потихоньку набиваются в эту грязную лачугу.

Вот ещё двое пришли.

Очень занимательно глядеть на их спины.

— Они и жаловались, да толку, если тот посылает отряд латников, а разбойничья шайка просто теряется в лесах, а после возвращается снова?

Лука умудряется не встрять и здесь. Умудряется закусить язык и не болтнуть ничего о том, что вообще-то перед тем, как бежать жаловаться сильным мира сего, следовало бы отыскать притихшую в своих рядах крысу, а уже после того, как та сдохнет, пришпиленная к полу зубастой вилкой, можно и ябедничать. Можно ожидать какого-то результата.

— Уже несколько месяцев так бегают друг от друга, а между делом разоряют деревню и пару по соседству. Старейшине надоело, и он решил постучаться в другие двери.

— В наши?

— В наши.

Лука переводит глаза с одного на другого и изредка нет-нет да вернётся ими к трактирщику да пустующему залу. Про тёмный угол не забывает тоже. Что-то не так ему с этим углом. Не так, и всё тут.

— Собрал денег, сколько было, обещал не забыть о том, насколько благодарен и перед зимними заморозками, и вот мы здесь: собираемся искать разбойничье убежище в чаще леса.

Тут уже никак не утерпеть.

Совсем.

Руки всё ещё колет, по крыше тарабанят крупные градины, а Наазир несёт откровенную чушь. Всё. Луке больше не продержаться.

— Нет.

И, надо же, оба смотрят на него как на больного. Неужели настолько промёрзли, что не понимают очевидных вещей?

— Не собираемся.

— Что? — Наазир воспринимает это как попытку неповиновения или очередное дурачество ради самого спора, но Луке сейчас не до этого.

Лука бывает и серьёзным тоже. Когда устаёт, например. Или не в настроении высмеивать чужую глупость.

— Ты неверно мыслишь. Зачем нам искать их, если они сами рано или поздно сунутся в деревню?

Как по нему, так звучит довольно резонно, но Азиф тут же кривится. Да так, будто полруки потерял, не меньше.

— Подождём их внутри. Пусть идут сами.

— Это займёт не один день, — кривится, но возражает вполне спокойно, без оскорблений и криков. Возражает так, будто они едва знакомы и по стечению обстоятельств оказались в одном месте, и всё, что от него требуется, — это сдерживать свою неприязнь.

До конца задания.

И так же он собирается вести себя и на следующем.

И на том, что последует за ним.

— А ты куда-то торопишься? — Луке бы заткнуться снова, да пока не выходит. И не то чтобы ему хотелось сдерживаться. — Уж не на свидание ли?

Сталкиваются взглядами, серые прищуренные глаза и светло-карие, и Азиф свой отводит первым. Но отвечает снова спокойно, без гонора и нападок:

— Не тороплюсь.

Отвечает ровно, и Луке остаётся только кивнуть на это.

— Лучше ждать под крышей, чем лазить на брюхе по грязи, — подытоживает, и именно в этот момент по кровле начинает стучать особенно сильно. Барабанить совсем нешуточно начинает.

И — о чудо! — желающих возразить не находится. Желающие возразить, видимо, всё-таки предпочитают оставаться сухими до поры до времени.

— Можем дежурить по очереди. Двое — внутри, один — вместе с мужиками около частокола.

Наазир соглашается с ним, опустив подбородок, а Азиф на предложение не реагирует вовсе. Со стороны кажется даже, что ему наплевать, что они тут решат. Что ему всё одно и класть он хотел, как именно придётся в итоге разбираться.

Молчат какое-то время, и Наазир как старший успевает подняться и сходить за какой-то горячей бурдой в деревянных чашках, от которых так и разит травами, как Лука, размышлявший всё это время, снова подаёт голос:

— Кстати, а почему местные сами их не забили?

Принимает из чужих рук терпко пахнущее питьё и стаскивает со своей правой перчатку с обрезанными пальцами.

— Собрались бы кучей со своими лопатами и…

— Они не воины.

Наазир вторую пихает Азифу и возвращается на своё место. Оборачивается через плечо, чтобы поглядеть на собравшихся около выхода мужиков, и качает головой:

— Ни один из них. Все землепашцы и скотоводы.

Лука и сам видит, кто они есть. Видит и по одежде, и по манере держаться. Даже по горбам на спинах.

Всё видит и понимает.

Кроме одного.

— Но их много, и у каждого есть вилы и мотыги.

Не понимает, какого лешего они позволяют забирать своё?

— А ещё целая прорва страха за свою жизнь и вбитые в голову с детства смирение и покорность. Они боятся себя защищать.

«Они боятся…» Лука хмыкает в свою кружку и делает первый глоток. Боятся… Ну так смысл тогда было им приходить? Пусть отдают всё, что есть, и дальше. Этих налётчиков вырежут, так через полгода заведутся другие. И что же тогда, и за них платить?

— И я бы тоже не стал, но…

— Но тебе за это платят, поэтому захлопни рот и будь любезен, — Наазир вдруг злится на него и обрывает так, что даже безучастный Азиф приподнимает светлую бровь. Заинтересовывается вспышкой. — Не то получишь по хребтине по возвращении, и я перестану брать тебя с собой.

Лука же и вовсе сбит с толку такой угрозой. И нет, он не боится выхватить. Он не понимает, с чего бы вдруг такая немилость.

— Так уж и перестанешь? — переспрашивает, но о главном решает вызнать после.

Без свидетелей.

Когда они останутся вдвоём. Останутся, знает же. Наазир сам сделает так, что останутся.

Тогда можно будет повыспрашивать.

— А если мы застрянем здесь на неделю, что тогда?

А вот о том, что в этом и есть весь смысл, Лука не говорит. Молчит. Они оба молчат, выслушивая чужое недовольство.

— Будем просто сидеть и ждать?

— Да. Будем. Что ещё остаётся? — Наазир само спокойствие, да только этого нельзя сказать о третьем из их маленького отряда. О третьем, что, поставив кружку на колено, едва её же и не опрокинул, не совладав со своими же пальцами. — Не нервничай так, Азиф. С тобой всё в порядке? — Наазир вроде бы искренне, и в ответ ему достаётся нечто похожее на ответ.

Нечто среднее между бурчанием и бульканьем.

— В порядке.

Сквозь зубы, разумеется.

Луке это не нравится. Лука знает, что заткнуться бы, но только они же так далеко от привычных стен. Они так далеко, и ябедничать тут просто негде.

Некому.

— Выглядишь неважно. — Лука глядит на него искоса, тут же подносит кружку ко рту и договаривает уже в неё, прекрасно зная, что будет услышан: — Так, будто рыдал несколько дней кряду.

Азиф отвечает ему только мрачным взглядом и короткой приглушённой репликой:

— Я тебе когда-нибудь язык вырву.

Отвечает обещанием, в которое Лука совершенно не верит.

Пустые они, все эти угрозы. Совершенно точно.

— Очень маловероятно. Но выглядишь и вправду мерзко, будто ты размазанная сопля, а не наёмник.

— А тебя что, это беспокоит?

Раньше Азиф бы уже бросился на него, а сейчас вот даже не огрызается.

Лука всерьёз начинает прикидывать размеры залы и удобно ли будет устроить внутри резню.

Слишком уж мрачен этот высокий с припалённой солнцем кожей.

— Учитывая, что, скорее всего, тебе придётся прикрывать мою спину, чтобы она осталась цела? — Вопрос резонный и скорее для того, чтобы прощупать почву. Лука ждёт, что сейчас Азиф вспылит, пошлёт его к чёрту и скажет, что никогда не вступится. Вот сейчас. — Ещё как беспокоит.

Лука ждёт, но напрасно — тот только морщится в ответ, встаёт и обращается уже к Наазиру:

— Я первый пойду караулить. Когда поменяемся?

— В полночь сменю, — Наазир обещает, глядя на него снизу вверх, но в ответ не получает ни кивка, ни даже короткого слова. Вообще ничего.

Азиф только поправляет плащ, пониже натягивает капюшон на голову и, оставив кружку на одном из пустых столов, выходит на улицу. Оружие, сокрытое под просторным покровом, и дорожная сумка тоже при нём.

Лука на секунду думает даже, что он может сбежать.

Ломанётся сквозь ночь куда глаза глядят — и всё. Не догонят. Не разберут, в какую из сторон ушёл.

И, может быть, никогда больше не увидят.

Если он направится не назад, к каменным стенам.

— Мне кажется или он нас обоих ненавидит? — Вопрос в пустоту, но Наазир цепляется за него и отвечает тут же. Отвечает, потому как не желает сидеть в молчании и пялиться по углам:

— Не знаю насчёт обоих, но тебя — точно.

Лука кривится и отпивает ещё. Просто для того, чтобы спрятать лицо.

Надо же, «его — точно»! Можно подумать, от других стоит ждать лучшего.

— Ты ничуть не лучше меня, — утверждает, глядя в глаза напротив, и тут же качает головой, пресекая все возможные возражения. Пресекая и добавляя чуть после, заглянув в свою опустевшую кружку: — Ни капли.

— Я знаю.

А Наазир и не спорит, надо же. Наазир улыбается и двигается ближе вместе со своей скрипучей, грозящейся вот-вот развалиться табуреткой.

— Мне это и нравится. То, что ты такой же.

— Нет, это ТЫ такой же, как Я, — Лука принимается спорить тут же. Лука решительно не хочет быть «таким же». — А никак не наоборот.

Наазир даже удивляется:

— А что, есть разница?

— Быть похожим на кого-то или знать, что кто-то похож на тебя? — рассуждает вслух, а после изображает задумчивость. Так, на пару секунд. — Думаю, да, есть.

— Это всё чушь, Лука. Бред.

— Кому бред, а кому…

Не договаривает, оборванный хлопнувшей входной дверью, а после и вовсе забывает, что он там хотел ляпнуть. Забывает, потому как к ним спешно приближается не успевший даже вымокнуть как следует Азиф.

— Поднимайтесь, — кивает в сторону улицы и тут же добавляет, не рассчитывая на мгновенное понимание с полувзгляда: — Не придётся торчать здесь неделю.

Вот это да.

Вот это «везение»! Неужели и вправду всё решится мало того что сегодня, так ещё и почти прямо сейчас?

Луке даже не верится, что не придётся столько ждать. Лука закусывает губу, чтобы не улыбнуться.

Наазир же, куда более терпеливый и холодный, ничем себя не выдаёт.

Только кивает и все детали вызнаёт уже по дороге.

Уже после того, когда они спешно покидают таверну и шагают под холодный дождь.

— Сколько?

— Да все сразу.

— И куда направились?

— Известно куда. Прямиком к старейшине.

Им тут и идти совсем недалеко. Им тут просто подняться по улице — и вот он, нужный дом. Самый крепкий во всей округе.

— Все пятеро.

Наазир опускает голову снова и, мельком осмотрев улицу, выдвигается вперёд, жестом приказав притормозить двум другим.

Не спешит броситься к дому, просто делает несколько шагов и, прислушиваясь, замирает.

— Тогда ваши четверо, а мой — главарь.

— Что же ты себе собаку не оставил? — Лука делает вид, что приятно удивлён и даже подносит ладонь ко рту, решив, что можно немного и покривляться: — Наверное, потому что у них её нет?

В ответ ему достаётся только гримаса и беззвучный посыл одними губами.

— Ты бы стрелял так, как зубоскалишь. — Азиф цепляется первый редко, но это, видимо, как раз тот случай. Когда очень хочется и не сдержаться.

И Луке есть что сказать в ответ:

— А я и стреляю так, как зубоскалю.

Лука с удовольствием глядит на то, как кривится лицо его не врага даже, а так, мелкого нелюбителя, и расплывается в усмешке.

Вот и всё, вот и нечем дальше крыть. Можно только молча злиться.

— Самовлюблённость тебя погубит.

Только Азиф, видимо, не хочет молча.

— Прибереги старушечьи проповеди для старости, — Лука даёт ему совет даже не глядя, а так, будто бросив в никуда. Лука занят тем, что присматривается к окнам нужного им дома. И гадает, отчего же так тихо? Где крики и ругань? — И ножи тоже.

— Разберусь без тебя.

— Ну разберись.

Наазир кривится и указывает сначала на амбар по одну сторону улицы, а после на неприметный жилой дом по другую:

— Заткнулись и разошлись.

Лука в ответ только кланяется и, одёрнув завернувшуюся полу плаща, отступает в тень. Его сторона — левая. И, видно, два идиота из четырёх всё-таки тоже его.

Ну и не то чтобы он был очень против.

Пусть.

Что ему, болтов жалко?

По одному на лоб.

Даже руки пачкать не придётся.

Луке даже досадно от этого. Луке досадно тащиться в такую даль ради всего пары выстрелов. При таком раскладе он бы и один справился, не говоря уже о Наазире.

Луке досадно, но… Он помнит, зачем они здесь на самом деле.

Зачем все трое.

Обходит чей-то сарай со стороны запертых дверей и по двери же взбирается под крышу амбара, где устроен просторный сеновал.

Перебегает по сухим широким балкам, присыпанным соломой, и, высунувшись по другую сторону, стаскивает арбалет со спины.

Лёгкий и без уродливой «козьей» ноги, с ручным взводом.

И болты для него нужны тоже особенные — укороченные.

Лука не торопится особо, заряжает, поглядывая на окна чужого дома, который на линии прямой видимости, и ждёт, когда же Азиф, предпочитающий всему метательному старый бодрый меч, выманит кого-нибудь из пятёрки наружу.

Лучше сразу нескольких.

Тогда Лука и из его двойки уведёт кого.

Велика наука попасть в голову или сердце с полсотни метров.

Только однорукий и не справится.

Велика наука…

Вскидывает оружие, упирает приклад в плечо, и, надо же, именно в этот момент двери дома старосты распахиваются.

Двустворчатые они, широкие… На улицу выбегает всего один и принимается озираться по сторонам.

Видно, выискивает ещё, пытается прикинуть, сколько же всего пришло вместе с Наазиром.

С Наазиром, которому наверняка куда веселее внутри, чем Луке здесь, под крышей.

Луке, который своего первого из «поделённой» пятёрки убивает, даже не моргнув.

Прожимает спусковой крючок и отступает за толстую, поддерживающую крышу балку.

Скрывается.

Ждёт, когда выскочит кто ещё, если вообще выскочит.

Ждёт и решает, что поторчит тут с пару минут и спустится. В конце концов, меч у него тоже есть.

Только думает об этом, как, заслышав до боли знакомый свист, едва успевает отдёрнуть голову. Подаётся влево, и на месте, где ещё секунду назад было его лицо, торчит глубоко засевшее лезвие.

Не среагировал бы — и получил прямо между глаз.

Длинный метательный нож с характерной насечкой.

Лука прекрасно её знает.

На ножах Луки такие же.

На ножах, что он прячет за голенища сапог.

Ему всего-то пару взмахов ресниц требуется, чтобы понять и, усмехнувшись, вскинуться. Ему совсем немного нужно, чтобы опустить руки и отбросить в сваленную кучей солому бесполезный сейчас арбалет.

Азиф не пошёл направо.

Азиф пошёл за ним, и вовсе не потому, что испугался.

Он выше, сильнее… Он, забравшись, стоит сейчас на противоположной стороне чужого сеновала и смотрит на Луку с такой ненавистью, что удивительно, как вообще смог бросить нож.

Как пальцы не свело.

Он смотрит и вместо меча, которым среди опор особо не помашешь, выдёргивает загнутый кинжал.

И шагает вперёд.

— Ты это из личной неприязни?

Лука же, в отличие от него, не торопится доставать оружие и просто ждёт. Остаётся на месте и глядит, упрямо подняв подбородок.

— Или по каким-то иным причинам?

Лука просто ждёт его и понимает, что, как бы ни сложилось сейчас, для Азифа всё кончено.

У него сдали нервы.

Он сломался.

Может быть, там, около Голдвилля, а может, и позже, когда размышлял обо всём этом.

Азифа сожрали сомнения и жалость. Он больше ни на что не годен.

Он, который и отвечать не считает нужным. Он, на лице которого так явственно проступает презрение и желание покончить со всем побыстрее.

Луке даже интересно становится: как он всё это планировал? Как просчитывал свои шаги?

Собирается ли после идти за Наазиром или хочет так же, исподтишка, метнуть нож или вбить стрелу меж позвонков?

Азиф приближается, и Лука просто ждёт с пустыми опущенными руками.

Азиф замедляется и внимательно смотрит под ноги, чтобы не провалиться вниз, а Лука вдруг улыбается ему. Улыбается так, будто вспомнил о чём-то.

Улыбается светло и радостно.

Улыбается так, что Азиф замирает на месте и напрягается.

— Знаешь, я давно не был в той деревне, которая почти сразу за нашими стенами. Но, видно, пора нанести визит. Подарю этой дурочке с русой косицей твою голову. Как думаешь, она обрадуется?

И тут же взглядами встречаются.

Одни глаза щурятся, а вторые, напротив, распахиваются.

Наазир говорил не лезть к нему в одиночку, но то же было за каменными стенами Ордена, верно? Тут-то их кто увидит?

Наазир говорил не лезть, но что теперь? Позволить убить себя, чтобы не ослушаться?

Лука на это не согласен.

Лука всё ещё ждёт и даже приглашающе разводит руки в стороны, показывая свои пустые ладони. Безоружен, незащищён, покорно ждёт своей участи.

Только Азиф всё чего-то тянет.

Азиф медлит, и Лука, шумно выдохнув, закатывает глаза. Пока этот нерешительный соображает, внизу всё закончится.

— Хочешь совет?

Азиф ничего ему не говорит, но по скривившемуся лицу вполне можно понять, каким был бы его ответ. Только едва ли Луку это смущает. Лука больше для себя и болтает.

— Если собирался убивать — убивай, а не мни яйца.

Лука болтает, несмотря на то что уверен, что никакие советы Азифу не нужны.

Не пригодятся.

Между ними остались-то всего метра два.

И Лука всё ещё безоружен, всё ещё не торопится. Лука выглядит так, будто просто ждёт, когда же его уже полоснут по горлу и закончат всю эту тягомотину.

Лука слышит какую-то возню за своей спиной — приглушённо, смазанно из-за шума разошедшегося ещё больше дождя и барабанной дроби градин. Лука слышит, но не оборачивается.

— Он тебя не спасёт.

Надо же, Азиф всё-таки открывает рот. Азиф всё оттягивает и, несмотря на то что метнул нож, всё никак не может решиться ударить так. Колеблется.

— Наазир тебя не спасёт в этот раз.

Луке очень хочется спросить, когда же он успел проморгать все предыдущие, но вместо этого приходится уклоняться от выпада.

Наконец-то выпада.

Уходит в сторону, на ходу скидывая плащ, чтобы не оказаться пойманным, и резво перебегает по широким балкам на другую сторону сеновала.

Азиф выше и намного тяжелее.

Азиф, без сомнения, сильнее, но, как водится, и неповоротливее.

А ещё его трясёт как от озноба. Колотит всего, но всё-таки решился.

Пойдёт до конца.

Сначала одного, а после и второго… Так он думает наверняка. Так же?..

Луке бы выбраться на улицу, разорвать дистанцию, а там уже попробуй к нему подойди. Луке бы не попасться в захват длинных рук, которые могут попросту смять его рёбра.

Лука бегает, понимая, что расстояния совсем не те, и, разворачиваясь, выдёргивает из ножен острый палаш, на который приходится удар длинного кинжала.

Выкручивается, не позволяет зажать себя у стены и теперь бьёт первым.

Бьёт по ногам, пытается рубануть по бедру, но рассекает лишь плотные складки плаща. Тут же подаётся назад и упирается лопатками в стену. Пригибается, спасая шею от нового росчерка, и, поднырнув под чужой левый бок, едва не проваливается вниз, к мирно жующим своё сено коровам.

Оступается, но успевает перенести центр тяжести на другую ногу, и, отскочив, натыкается на что-то твёрдое в соломе.

Опускает взгляд и находит им деревянный черенок.

Усмехается и… разжимает пальцы, позволяя палашу упасть и тут же просесть, затерявшись в куче сухой травы.

Лука медленно поднимает неосмотрительно брошенные хозяином вилы, и Азифа это ожидаемо бесит. Бесит куда сильнее, чем все предыдущие выверты этого растрёпанного пугала.

Бесит так сильно, что Азиф перестаёт медлить, перестаёт сомневаться.

Он наконец-то действительно хочет закончить всё это. Закончить, а после отсечь голову. Просто так, для верности. Просто потому, что так положено поступать с заказами.

Азиф бросается вперёд как раз тогда, когда Лука хватается за черенок двумя руками и отражает удар широкой серединой древка.

Лука даже сейчас кривляется.

Ему смешно от мысли, что и этого он может забить палкой.

Ну, или почти палкой.

Разорвав блок, бьёт по ногам, подсекает те острыми зубьями, но удар выходит так себе и по высоким сапогам.

Не хватает массы для того, чтобы завалить и добить одним решающим ударом.

Но зато этого выпада оказывается достаточно для того, чтобы попасться.

Азиф просто перехватывает вилы свободной рукой и дёргает их на себя. Подтаскивает ближе, и Лука бьёт его в переносицу сжавшимся мгновение назад кулаком.

Бьёт сильно и тут же отводит руку назад, чтобы врезать ещё, в челюсть. Бьёт и сам попадает под скользящий, пришедшийся на бок удар лезвия, которое не прошило его насквозь, а только походя распороло кожу.

Боль обжигает, края рубашки отсыревают, но на то, чтобы опустить голову и посмотреть, что там, просто нет времени.

Да и не нужно ему смотреть, сейчас — нет.

Слишком близко друг к другу, слишком сильно на старые доски давят, и когда те начинают предупреждающе скрипеть, то Лука не отступает, а, напротив, подаётся вперёд.

Замахивается вилами, неловко толкает ими чужую грудь и делает ещё полшага.

Полшага, и скрип становится треском.

Треском древесины.

Лука хватается за полу чужого плаща, огибает его хозяина сбоку, отбивая удары кинжала вилами, и, заставив его прокрутиться на месте, бьёт заострёнными зубцами не по чужим ногам, а в доску под ними, надеясь попасть в наметившуюся трещину.

И, надо же, видимо удача сегодня не на стороне Азифа. Азифа, который подаётся вперёд, делает полшага, всё одно проваливается вниз и виснет на вытянутых руках.

Успел схватиться за балку и выронил свой кинжал.

Лука подскакивает тут же и дожидается, пока тот подтянется. Дожидается, пока покажется головой в образовавшемся проёме, и что есть силы наносит удар вилами. Втыкает их, как в кочан капусты, раня чужие глазницы и глубоко рассекая один из висков.

Втыкает и давит, вгоняя глубже.

Давит, а Азиф, вцепившийся пальцами в балку, замирает на месте.

Замирает на вытянутых руках и распахивает рот.

Не отпускает руки, а, напротив, даже поднимается повыше, выпрямляя локти. Тянет шею, и Лука, опёршись о его же плечо ногой, выдёргивает зубцы назад.

И зубцы, и содержимое чужих глазниц.

Лука замахивается ещё раз и ударяет ниже, по вытянувшейся шее.

Азиф вообще весь, будто скрученный чем-то, вытянулся. Распрямился каждой костью и даже покачивается.

Покачивается, пока из проделанных в широкой шее дырок не польётся кровь.

Лука нарочно делает всё в одно движение: втыкает и тут же вытягивает назад. Втыкает и, выдернув, отбрасывает вилы в сторону.

Не нужны больше. Сослужили службу.

Лука ждёт, пока этот вот рухнет вниз и перепугает всю треклятую животину, которая сейчас спит. Лука смотрит, как алые струйки заливают плащ и теряются под ним. Лука только тогда вспоминает про свою рану и, приложив ладонь к боку, глядит на неё.

Глядит на оставшийся отпечаток, а после, расстегнув куртку, убеждается, что всё совсем не плохо.

Всего-то рассечена кожа, и всё на этом.

Можно и не шить даже. Схватится само. Останется на память.

От этого вот, что всё ещё держится.

Луке даже интересно, насколько его в итоге хватит. Луке интересно, но на улице слышится чей-то короткий выкрик, после — звук разбившегося стекла, и не наёмник ещё даже запоздало вспоминает о Наазире, которому досталось четверо противников вместо одного.

Вспоминает, озирается по сторонам, нашаривает взглядом свой арбалет и, подхватив его с пола, поспешно заряжает.

Приваливается боком к доскам и, высунувшись наружу, видит только мелькнувшую в сторону трактира тень.

Чертыхается, понимая, что не успевает, и, разозлившись, разворачивается и прожимает спусковой крючок.

Болт врезается как раз между чужих глазниц.

Вот теперь Азиф, наконец, разжимает пальцы, и спустя мгновение слышится приглушённый звук удара о землю.

Лука даже не оборачивается — ему нужно выяснить, что там внизу.

Лука так торопится, что едва не забывает про брошенный палаш, притормаживает для того, чтобы пихнуть его в ножны, и после резво спускается.

Спускается и тут же, едва обогнув угол, сталкивается с Наазиром.

Со злым, едва не влепившим ему сходу по роже Наазиром, лицо которого залито кровью и не умыто дождём из-за глубокого плотного капюшона.

— Ну прости! — Лука отпихивает его, чтобы и вправду не выхватить ненароком, и тут же сам вскидывает пустые руки, показывая, что не собирается ввязываться в драку. Знает, что виноват, и признаёт это. — Кто же знал, что Азиф всё поймёт и ринется разбираться первым? Ты как, в порядке?

Видит длинный порез, пересекающий лоб вместе с переносицей, но вроде ничего больше. Видит и понимает, насколько он заигрался.

Не нужно было хвататься за вилы.

Нужно было просто, улучив момент, метнуть нож и не дразниться.

Нужно было, да только теперь-то уже что?

— Азиф?.. — Наазир всё никак не может отдышаться и, видно, поэтому не соображает. Наазир складывается напополам и опирается ладонями о свои бёдра. Ему тоже пришлось несладко. — Он?..

— Догадался, — Лука договаривает вместо него и задирает голову, чтобы лицо омыло ледяным дождём. — Видимо, решил убрать нас по очереди и пошёл за мной. Но ты не переживай, до тебя очередь не дойдёт. Я…

— Заткнись, — Наазир обрывает его и склоняется ещё ниже. Наазир выхватил в грудину и никак не придёт в себя. Никак не выдохнет. — Просто заткнись сейчас…

А может, дело не в ранах.

Может быть, его другое бесит?

— Что? Почему?

— Потому что всё это из-за твоих подначек, ублюдок!

Распрямляется резко и тут же хватается руками за отвороты чужой куртки. Хватается и с силой встряхивает.

Смешно, но Лука только сейчас вспоминает, что забыл плащ. Это же так важно сейчас. Его плащ.

— Как он вообще не грохнул тебя?! Грохнул бы же! Должен был грохнуть!

Наазира просто несёт, он уже весь красный, и глаза вот-вот покраснеют тоже.

Нальются кровью.

— В своём уме, может, и грохнул бы, да только его трясло, как тряпку на верёвке.

Лука сжимает его запястья своими ладонями, но не спешит отдирать от ворота. Просто держит.

— Ты был прав насчёт него. Ты был прав, слышишь? Он бы нас сдал. Или попытался убить в дороге. Или…

— Заткнись!

Наазир в итоге отталкивает его сам и тыльной стороной руки отирает свою испачканную рожу. Не то от застывшей крови, не то от чего-то иного избавиться хочет.

— Убил, значит?

— Убил. Хочешь посмотреть?

— Потом.

Лука закатывает глаза, как и почти всякий раз, когда от него отмахиваются.

— Один ушёл. Один из банды.

Лука закатывает глаза и клацает челюстью вместо того, чтобы выдать какую-нибудь гадость. Забыл про все обиды разом. Забыл тут же и уже сам вцепился в чужой плащ:

— Так что же ты треплешься, дубина?!

Руки чешутся ещё и врезать, но вместо удара по затылку толкает в плечо и заставляет вернуться к дому старосты.

— Давай бегом!

Наазир нехотя пятится, а после, опустив взгляд, только сейчас замечает прореху на чужой куртке. И прореху, и алое под ней.

— Не ранен? — Вопрос глупый, и Лука от него только отмахивается.

Лука уже озирается по сторонам, мельком осматривая лежащие на земле тела.

— Я и тебе вилами вмажу, если вздумаешь предлагать подуть на царапинки, — обещает и тут же прикрикивает, напрочь забыв о том, что не ему тут положено командовать. Ему вообще открывать рта ещё не положено. — Шевели ногами! Куда он пошёл?!

— К таверне, — указывает рукой вперёд Наазир , и они оба переходят на бег.

Спускаются быстро, и, когда впереди показывается уже знакомая вывеска, Наазир пихает Луку вправо:

— Обойди кругом, может, там есть ещё одна дверь. Я с главного.

Лука сначала кивает, а после притормаживает и оборачивается через плечо:

— Я даже не знаю, как он выглядит!

Наазир замедляется тоже, щурится, ухватившись за перила, и перепрыгивает через них, не тратя время на то, чтобы обойти крыльцо и подняться по нормальному, по ступенькам.

Наазир щурится и, прежде чем скрыться из вида, обещает:

— Ты не перепутаешь.

Лука пожимает плечами в ответ на такое заявление и делает, как было велено. Пусть и без лишнего рвения. Луку мало заботит эта шайка, и даже если один и сбежит, то ничего страшного.

Главное дело было сделано, а остальное — мелочи.

Осталось решить только, везти ли тело Азифа назад или бросить где-то неподалёку, хоть бы и за деревней, в общей мусорной куче.

Окна, окна, окна… И всё-таки дверь.

Запасной выход, и тут же, рядом, на стене ещё не смазавшийся тёмный след. Тёмный на дереве и алый на пальцах.

Что же, видимо, всё-таки получит своего второго. Не всё досталось Наазиру.

Дверь оказывается открыта и ведёт в тот самый тёмный угол, рядом с которым они все и сидели каких-то полчаса назад.

Лука жмурится, чтобы глаза быстрее привыкли ко мраку, и выдёргивает кинжал из-за пояса.

Ему вовсе не хочется быть убитым каким-то вором.

Слишком глупо. Слишком просто.

Только вот… Непонимающе смаргивает и глядит на одинокий, сколоченный чёрт знает из чего стол и пустующий стул.

В край столешницы воткнуто чужое, поеденное рыжиной лезвие, а сам хозяин валяется подле, уткнувшись носом в одну из массивных ножек.

Лука не понимает, подоспевший Наазир меняется в лице тоже.

Приближается и снимает лампу со стены, чтобы, склонившись, рассмотреть лежащего.

— Это он?

Наазир только кивает, не поднимая головы, и Лука, нахмурившись, тоже опускается на корточки.

Вдвоём они медленно переворачивают последнего из местной шайки и переглядываются, когда его голова, дёрнувшись, провисает назад.

Недоумение, которое испытывают оба, так ощутимо, что того и гляди выйдет его потрогать.

Недоумение от того, что у этого, последнего, просто сломана шея.

Сломана шея и кровавый росчерк, пересекающий бровь.

Видимо, об этом и говорил Наазир. С такой отметиной на лице с мирными сложно перепутать.

Только вот кто сломал ему хребет? Кто, если за столом никого нет?

Надо же, вот это они разошлись всего на какие-то минуты.

Разошлись с тем, на кого этот неумный, видно, набросился со спины, запутавшийся в темноте.

А за столом никого нет…

Лишь маленькая, почти докоптившая своё свеча тлеет в центре деревянной доски, и рядом же, правее от неё, стоит оставленная кем-то кружка.

***

Жар спадает на третьи сутки.

Может, на четвёртые — я не знаю.

Я вообще ничего не знаю и собственное имя вспоминаю с большим трудом. Каждое пробуждение будто замедленная изощрённая пытка.

Сначала голову раскалывает надвое, а уже после открываются глаза.

И так каждый раз.

Каждый грёбаный день или вечер. Понятия не имею, во сколько именно это всё начинается.

Во сколько я возвращаюсь в свою реальность для того, чтобы следующие десять часов провести в этой камере.

В этих стенах.

Мелькает мысль, что если выберусь, если после поймают и бросят в одно из тюремных подземелий, то лучше уж сразу требовать казни.

Лучше сразу, чем вот это всё.

Что угодно лучше ночи, которую сменяют сумерки, но не дневной свет.

Ночь и ночь… Одна сплошная темнота, которую рассеивают масляные лампы.

Да и те хреново справляются.

И я тоже едва.

Я тоже едва в себе.

И от того, что понимаю, только паршивее.

Омерзительнее.

Сам себе омерзителен.

От того, что рука всё никак не оживает и пальцы совершенно не слушаются. От того, что волосы, сбившиеся чёрт-те во что, лезут в лицо, и я могу только сгребать их назад, но никак не перевязать по-человечески.

Не одной левой.

Левая вообще какая-то бесполезная и всё ещё тоже будто какая-то дефектная.

Левую всё время сводит, и я уже не знаю, в чём дело: в дряни, которой в моих венах теперь дочерта, или же в каком-то спазме.

В какой-то новой, неведомой мне херне.

С полчаса развлекаю себя тем, что представляю, что стану делать, если останусь вообще без рук, а после, перебрав все возможные варианты самоубиться, бросаю это дело.

Не слишком-то весело выходит.

Совсем невесело.

В который раз уже осматриваю клетку, но в этот начинаю не со стены, которая напротив привинченной к камню койки, а с решётки.

Тоже хватает на так себе. Пара минут — и вот он я, уже около невидимой черты, которую нельзя пересекать без приказа.

Пробую занести над ней ногу, и… ничего.

Не поднимается.

Не слушается.

Нельзя, и всё тут.

Словно в голосе этого больного старикашки какой-то ключ, отпирающий замок, и без него никак. Не перелезть, не обойти, не обмануть.

Во всяком случае пока я не разобрался, как это сделать.

Не разобрался, хотя пора бы. Пора бы уже придумать что-нибудь и выбраться отсюда.

И, надо же, только думаю об этом, как потолок над головой приходит в движение.

Дрожит, как во время близкого землетрясения, и где-то неподалёку, где-то ближе к лестнице, тяжело прокатывается что-то. Проходит прямо в толще камня и затихает, должно быть, добравшись до своей цели.

Что-то, с чем мне не справиться ни при каком из раскладов, а значит, нужно выгадать момент, когда голем будет охотиться на крупную дичь или решивших переночевать в пещере путников. Голем укатывается за этим минимум раз в неделю, и мне нужно вывернуться и за это время как-то стряхнуть с себя сковывающее дерьмо. Заставить тело снова принадлежать мне, а не безумцу, восхищающемуся червями.

Такая малость — и недоступна.

Морщусь, придвигаюсь ближе к черте, хватаюсь рукой за проржавевшую решётку и пробую уговорить себя сделать шаг.

Всего один ёбаный шаг.

Один.

Хотя бы просто сдвинуть ногу.

Хотя бы на миллиметр отодрать её от пола.

Просто приподнять. Согнуть в колене. Хотя бы что-нибудь.

Что-нибудь!

— Ну давай же… Давай…

Не замечаю, когда именно начинаю приговаривать, глядя на свои грязные штаны, но тут же дёргаю шеей и затыкаюсь. Не хватало ещё оказаться услышанным. Вот сейчас это совершенно лишнее.

Ненужное.

Сколько бы ни пытался, ни хрена не выходит.

Не выходит, и всё тут! И грёбаная открытая дверь кажется насмешкой. Будто специально оставили её так! Будто назло, чтобы посмеяться.

Вот он коридор, вот она лестница, ведущая в чёрт знает сколько разных каменных клеток… и вот он я, запертый чужой волей.

Одной только волей!

Не оковами, не цепями… Только фразой.

Фразой…

Как же сильно я хочу снести его башку!

Снести её, к чертям, с плеч и размозжить о камни.

Швырять от стены к стене, пока не станет мягкой и изуродованной настолько, чтобы после уже было не разобрать, где лицо, а где затылок.

Однородное месиво.

И мысль о том, что может не выйти, просто выскребает меня. Царапает внутри и заставляет истекать желчью. Мысль о том, что, возможно, придётся свалить тихо, оставив всё как есть.

Оставив его в живых.

Оставив его в живых… Челюсть сводит оттого, что сжал зубы слишком сильно.

Челюсть сводит, и я заставляю себя попробовать ещё раз.

Попробовать после того, как метнусь из одного края своего нового жилища в другой.

Заставляю почти пинком и ощущаю, как дрожат пальцы.

Только на левой. Правая не слушается.

Только на левой они сжимаются в кулак, когда останавливаюсь вплотную к черте, за которую мне было соваться не велено, выдыхаю и…

Вскидываю голову, заслышав приглушённый скулёж.

Сначала решаю даже, что послышалось или сбрендил, может, но после звук повторяется и кажется отчётливее.

Голем припёр псину или волка?

Вслушиваюсь и невольно дёргаюсь, когда скулёж переходит в самый настоящий животный крик. Дёргаюсь, понимая, что тому, кто бы там ни был, сейчас определённо больно.

Очень больно.

Так не орут от пустякового пореза или укола. Так надрываются, когда выворачивают наизнанку или медленно режут поперёк тела.

Медленно отступаю и опускаюсь на край койки.

Всё ещё смотрю вверх и слушаю.

Всё ещё слушаю, даже после того, как затихает.

После того, как в воздухе повисает одна только зловещая, напряжённая тишина.

За каким чёртом этому деду понадобилась псина? Что он собирается с ней делать?

Или, может, не с ней, а с её частями?..

Отнимал что-то из органов ещё у живой, привязанной к разделочному столу? Выколупывал изнутри нужные железы или вытягивал жилы?

Не хочу знать наверняка и тут же понимаю, что, скорее всего, узнаю.

Узнаю, как именно он это делает.

Как добывает нужные ему… ингредиенты. Как в итоге достал шмат, который вшил в мою руку.

Внизу теперь тише, чем в склепе. В моей голове также тихо.

В моей голове не осталось ни одной дельной мысли.

Вообще никаких не осталось.

И к решётке больше не тянет. Просто вставать — тоже.

Жду и сам не знаю чего.

Жду, что хозяин лаборатории явится лично и прикажет подняться наверх. Прикажет опуститься в кресло или же сразу лечь на разделочный стол.

Жду и понимаю, что, скорее всего, пока нет.

Ему же любопытно взглянуть на руку в итоге.

Любопытно узнать, вышло или нет, и потому потянет ещё пару дней для того, чтобы убедиться, что всё действительно сорвалось.

Пальцы не синие больше, вроде бы даже тёплые, но… всё также онемевшие.

Неслушные.

Что он сделает, когда поймёт, что всё зря?

Отрежет всё к чертям по самый локоть? Оставит как есть?

Вопросы, вопросы… Одни только они в голову и лезут. Вопросы, на которые никто не собирается давать мне ответ. И верно, к чему бы, если всё выяснится по ходу действа?

Подождать только.

Подождать здесь, внизу, в клетке.

В клетке, в которой единственный посетитель — также и моё единственное развлечение.

Возможность, пусть и недолго, потрепаться с кем-то.

Не поговорить даже, а так, нести что вздумается, зная, что тебя слушают.

Просто слушают и моргают, изредка мотая головой.

«Да», «нет» — вот и все доступные ему ответы.

Но хотя бы взгляд осмысленный, не пустой.

Хотя бы не сбегает сразу же, а остаётся поторчать в камере немного. А может, и много, чёрт знает — я редко вижу, как он уходит. Не вижу вовсе.

Зелёная жижа в длинной тубе вырубает меня почти сразу же.

Вырубает лучше прямого в голову, начиная действовать спустя несколько мгновений после укола. Раньше так не было — или же мне хочется так думать?

Не знаю, не помню уже.

Так, наверное, и себя перестану помнить.

А значит, нужно придумать что-то до этого. Придумать и свалить до того, как я перестану понимать, зачем это нужно.

До того, как мысли вообще прекратят становиться ясными, а превратятся в один сплошной кисель из воспоминаний и обрывков настоящего.

Настоящего, из которого меня просто вытряхнули, заперев под землёй.

Настоящего… в котором вроде у меня осталось что-то. Что-то, ради чего стоит в него вернуться.

Кто-то остался.

Кто-то, о ком я стараюсь не думать вовсе, чтобы окончательно не сойти с ума.

Ни о первом, ни о…

Наверху хлопает дверь.

И это служит своеобразным сигналом.

Сигналом к тому, чтобы вскинуться и замереть в ожидании.

Звука шагов.

Какие услышу?

Ровные, неторопливые или же… Или же ещё более сбитые, чем раньше.

Чёткие и будто бы через одну.

Скачет.

Будто бы толкается копытом, чтобы быстрее оказаться внизу.

Сбежать откуда-то или спрятаться.

Очень спешит.

Как же его зовут?

Дед же называл его имя. Теперь бы изловчиться и выскрести его из своей продырявленной памяти.

Называл или мне показалось?

Спускается быстро, не прячется и, припадая на оставшуюся человеческой ногу, забегает в камеру.

Останавливается рядом с решёткой и так тяжело дышит, что я сразу и не разбираю, что к чему.

Тяжело дышит, трясётся вместе с прутьями, к которым привалился спиной, и оглядывается назад.

Оглядывается на лестницу и, убедившись, что никто не идёт следом, тихонько мычит.

Мычит, подаётся поближе и опускается на свободный край койки.

И никак не перестанет.

Никак не перестанет издавать этот страшный, где-то в глотке зарождающийся звук.

Я не понимаю сначала, морщу лоб и собираюсь уже спросить, как приглядываюсь, наконец. Поворачивается ко мне левой стороной лица, и все вопросы отпадают.

Вопросы больше не нужны.

Правая глазница в порядке, а левая будто ложкой выскоблена.

Тщательно, неторопливо… До зияющей черноты и багровых краёв вместо обоих век.

Его колотит, а вся правая сторона лица залита слезами.

Края раны на месте правого аккуратно оплавлены.

Края правого…

Выдыхает через нос, и звук, который я принял за агонию умирающей мохнатой твари, раздаётся совсем рядом.

Скулит, тихо раскачивается и смотрит, как всё та же псина.

Смотрит и взглядом жалуется.

Смотрит, хлопая уцелевшими ресницами, и я понимаю, что рано или поздно он закончится. Понимаю, почему дед так медлит.

Дед нетороплив и не хочет испортить ничего лишнего.

Дед хочет по порядку всё.

Сначала с этим закончить, а уже после приняться за меня.

Он никуда не спешит. Ему просто незачем спешить.

Я всё смотрю на выскобленную, заботливо обожжённую по краям глазницу, а мальчик медленно наклоняется вперёд и покачивается.

Мальчик, так же, как и я, не знает, как ему отсюда выбраться, да только, в отличие от моего, не привязан зельем.

Мальчика держат тут одним лишь только страхом.

Чудовищным, непреодолимым… страхом.

Страхом смерти, который превратил его почти в одну сплошную гниющую рану. Рану от макушки и до конца уцелевшей ноги.

Рану, от которой тянет гнилью больше, чем чем-либо ещё.

А что, если страшно не будет?

Что, если мальчик наберётся смелости и, улучив момент, воткнёт что-нибудь острое в чужую морщинистую шею?

Всего раз, но глубоко и метко.

Всего раз… А без деда некому будет управлять и големом, который, скорее всего, застрянет где-то в слоях камня, да так и уснёт, не дождавшись новых приказаний.

Что, если?.. Так?

Выдыхаю и медленно, так, чтобы не напугать, тянусь к чужому локтю своими пальцами.

Нахожу его и сжимаю.

Улыбаюсь ему, когда смотрит, и, покачав головой, тяну поближе к себе. Позволяю плечом упереться в свои колени и молча, так ничего и не произнеся, глажу его по голове.

Он спустился сюда затем, чтобы его пожалели.

Так почему нет?

Я вспомнил: его зовут Фольтвиг.