Пролог (2/2)

Отворачивается уже и спешит к воде, по пути думая, как бы так оторвать голову изгваздавшемуся в грязи трупу, чтобы не сильно запачкаться, как его нагоняет выкрик юной командирши:

— Эй? — Уверенности в её голосе уже не так много — иссякла вся вместе с запалом. — Так ты поможешь? Поможешь открыть дверь? Согласна отдать пятую часть!

***

Ни самец, ни самка не показываются до самых сумерек, и монстролов уже сомневается, что его отправили в правильное место. Что, если гнездо давно заброшено, а всё, что можно найти рядом с холмом, — это умирающих по второму кругу людей да чужих деток, решивших сыграть в охотников на сокровища?

Что, если он просто потеряет прорву времени, изгваздается и вернётся в город злой, как раненый лесной чёрт?

Наблюдает за неспешно начавшим уходить в синеву небом, а краем глаза — за странной парочкой, которую лишь по большой удаче не сожрали по дороге к холму, и их попытками поддеть не просто сомкнутые, поросшие мхом и грязью, а будто бы приклеенные друг к другу створки склепа.

За парочкой, что успела поругаться уже два раза и своими криками привлечь всех застрявших тухляков, которые теперь стараются выбраться из вязкой трясины с куда большим энтузиазмом.

Анджея они порядком раздражают — и этот убогий, и его решительная дамочка, — но на их вопли вполне могут приползти и те, кого он всё никак не дождётся. Те, кто весьма редко зарятся на свежую человечину, но на что только не идёт нечисть с голодухи… Особенно неразборчивая, слепая и охраняющая своё гнездо нечисть.

Гнездо, что он осмотрел ещё раз, подойдя к самой кромке воды, и на этот раз умудрился различить даже остатки тусклой, совершенно не блестящей, в отличие от рыбьей, чешуи и обломки крупных костей.

Но сами-то твари где? Почему никак не вернутся к своей затопленной яме?

Поднимает голову снова, понимает, что до первых сумерек не более двух часов, и минимум половина этого времени уйдёт на то, чтобы добраться до городских стен.

С собой ни серьёзного оружия, ни даже огнива.

Как же, для чего тащить с собой весь скарб, если дело плёвое и хватит одного ножа?

Не злится — скорее испытывает некое подобие досады. Не злится, потому что это слишком сильная эмоция и ему попросту не хочется распаляться зазря.

Слышится новый глухой удар, следом — потерявшийся в налетевшем ветре выкрик и поток причитаний в довесок.

Монстролов устало прикрывает глаза, выжидает так с полминуты, а после решительно направляется к занятной парочке. Обходит их по дуге, останавливается за спинами, чтобы прикинуть, в чём же хитрость засова, и, легонько отпихнув только заметившую его девушку, подходит вплотную к сомкнутым дверным створкам. Ладонью проводит по наросту из грязи и мха между ними, выдёргивает кинжал из ножен и вгоняет его во всегда мягкую от влажности землю. Вдавливает по самую рукоять и расчищает промежуток.

Горе-добытчики только переглядываются, не лезут под руку или с разговорами, наблюдают, притянувшись ближе друг к другу. Наблюдают за движениями монстролова, который заканчивает зачищать щель и ведёт лезвием вниз, пока то не упрётся в петлю и продёрнутый в неё массивный замок.

Такой ударом рукояти не сбить — разве что саму петлю, впаянную в камень, выдрать. Может сработать, если камень достаточно отсырел.

Да, определённо может.

Делает два шага назад, заставив и парочку отпрыгнуть, и на пробу, не прикладывая особых усилий, толкает створки ногой. Створки, что прогибаются весьма неохотно, но всё-таки проседают внутрь на каких-то пару сантиметров.

Пожимает плечами. Пробует ещё раз. Уже сильнее.

После пятого удара, расшатав старые, давно пришедшие в негодность петли, наваливается уже плечом и давит до сухого, смахивающего на щелчок треска, с которым каменная плита покрывается трещинами, а те расползаются почти до самого низа. Расползаются и затрагивают и стальную петлю, выдрать которую теперь довольно просто. Довольно просто, если ты не щуплый дохляк.

Срывает так и не раскрытый замок, бросает под ноги, а створки, осторожно, чтобы не придавило, если вдруг одна из них просто рухнет, медленно продавливает внутрь, расширяя образующуюся щель.

Тут же тянет холодом и гнилью. Сказать бы ещё, что сыростью, да ею всё и так пропитано на этих болотах. Сказать бы ещё, что смертью, да для чего, если смерть и так кругами бродит, едва переставляя раздувшиеся или уже и вовсе лишённые плоти ноги?

Монстролов прислушивается к тишине, царящей внизу, прислушивается к собственным ощущениям и, не почуяв чего-то или кого-то опасного, отходит в сторону.

Так больше не бросив и слова, возвращается к своей заводи, где пора бы уже объявиться хотя бы одному из чешуйчатых вирмов, отыскивает взглядом камень повыше и усаживается на него, так и не вернув кинжал в ножны.

Слышит возню за своей спиной, но не обращает никакого внимания.

Слышит, как они переругиваются снова — на этот раз потому, что никто не догадался захватить факел, — но уже не вмешивается. В конце концов, он и так сделал больше, чем стоило бы, — дальше детишки могут и сами. Если действительно хотят раздобыть что-то, тянущее хотя бы на пару сотен монет. Хотя бы на пару сотен монет, что смехотворно мало для того, чтобы доказать что-то и жениться. Едва хватит на то, чтобы протянуть неделю, и то если в таверне не оберут или не ограбят за ней же.

Но какое ему дело до этого всего?

Не его проблемы, и визгливая командирша — тоже не его.

Пусть собирают, что могут, и валят уже. Валят до того, как зайдёт солнце или, шелестя хвостом, появится самка вирма, содержимое пуза которой Анджея так интересует. Содержимое пуза и возможность убраться на тракт.

Слышит шорох ткани и как чавкает грязь под чужими, явно не предназначенными для подобных прогулок туфлями.

Не оглядывается даже, когда нечто тяжёлое и покрытое многолетней пылью опускается на его колени.

— Твоя часть, — чопорно поясняет девица и выходит вперёд, загораживая собой пустующее гнездо. — Отец учил меня делиться честно.

— Лучше бы он научил тебя не лезть куда ни попадя. — Глядит на неё исподлобья и, заметив, как скосила глаза, добавляет ещё мрачнее: — И возвращаться за крепкие стены до того, как сядет солнце.

— А если не успеем, то что? Ограбят?

Ограбят… Усмехнуться лишь успевает, а после сразу же меняется в лице и не встаёт, а вскакивает на ноги. Отпихивает девчонку подальше от воды и, перехватив рукоять поудобнее, озирается по сторонам.

Дождался наконец.

Едва ли не кожей почувствовал.

И, судя по пробежавшей в стоячей воде волне, совсем рядом. Ещё и оба.

Должно быть, спали где-то весь день или же грелись, выбравшись на место посуше. Должно быть, голодны и потому направляются не к яме, заваленной разбухшими досками из крышек гробов, а всё к тому же покрытому грязью по самый череп мертвецу.

Подплывают небрежно, показываются из воды, и тот, что меньше — всего около трёх метров в длину, — вываливается на склизкий берег. Ни лап, ни крыльев — только покрытое коричневой блеклой чешуёй тело, что делает его похожим на гигантского дождевого червя.

Длинное, сильное, сужающееся к хвосту и расширяющееся к голодной, усеянной зубами круглой пасти.

Пасти, что без труда заглатывает споткнувшегося мертвеца, и вирм, сокращаясь, затягивает его внутрь своего тела. Вяло барахтающегося и пихающегося костистыми ладонями и локтями. Ладонями и локтями, что буграми изнутри проступают на тёмном теле существа, которого совсем не заботит то, что его жертва будет шевелиться ещё не один день, пока полностью не переварится.

Существа, что так же невозмутимо скатывается обратно в мутную воду и уползает на глубину к своей подруге.

К подруге, которая уже тоже было свернула к гнезду, но вдруг замерла на месте, высунула слепую, с одной лишь только пастью, морду и будто бы принюхалась.

Будто бы уловила движение или запах.

Будто бы уловила присутствие куда более вкусной добычи. Живой, прыткой, перепуганной добычи, сердце которой стучит так быстро, что даже монстролов слышит.

Монстролов, что не планировал использовать девчонку как наживку, и та подставилась сама, сунувшись к воде по глупости.

Монстролов, что отступает назад и, вытянув руку, заставляет и её посторониться тоже. Её, в дорогом перепачканном платье и в не предназначенных для болотной сырости туфлях. Её, которая, обернувшись, не смогла сдержать будто бы вызванного физической болью стона, потому что её любимый, тот самый, ради которого она влезла во всю эту грязь, уже пятится назад, прижимая к груди скудную добычу.

Потому что её любимый, почти зелёный от страха, вот-вот наделает в штаны или же бросится наутёк.

А может, и то и другое вместе.

Анджей едва уловимо морщится, когда плешивый тщедушный задохлик, которому ни за что лучшей партии, чем эта сумасшедшая, не найти, отворачивается и ломится прочь. Спускается по другую сторону холма и тут же пропадает из поля зрения. Да только из поля зрения человеческих глаз, а не тварей, что улавливают колебания почвы. Не тварей, что, как и до этого, разделяются, и тот, что половчее, выбирается из воды и, сокращаясь всем своим телом, упорно ползёт вперёд. Упорно и набирая темп, скользя чешуйчатым брюхом по грязи.

Чавкая, шелестя и словно порыкивая.

Монстролов косится на оставшуюся в воде самку и решает и её вытащить на берег. Решает воспользоваться моментом и как следует разозлить.

Смотрит в сторону девчонки, которую едва ноги держат, и, прихватив её за накидку, отводит за камень, на котором сидел всё это время.

Оставляет на земле и без труда нагоняет неповоротливого, никуда не спешащего червя, привыкшего к тому, что местные тухляки не слишком-то быстро бегают.

Нагоняет, замахивается длинным кинжалом, смахивающим на короткий меч морского народа, и пронзает мягкий бок твари, что, дёрнувшись и завизжав, пытается укусить.

Укусить или сожрать разом — поди разбери, когда перед тобой раззявлена такая пасть!

Изворачивается, поспешно переставляя ноги, и тут же ранит снова. Ещё, и ещё раз.

В последний и вовсе, перебравшись на другую сторону существа, метит в живот и вспарывает набитое брюхо, из которого тут же показывается сжимающаяся рука, что начинает скрести землю, пытаясь зацепиться и выбраться.

В последний и вовсе добивает тварь, глубоко резанув прямо под пастью и пуская её кровь.

Пуская кровь, которая струится по земле и чёрной, терпко пахнущей струйкой скатывается в воду, расплываясь пятнами и медленно уходя ко дну. Скатывается в воду, и оставшаяся дожидаться ужина самка начинает беспокоиться и бить хвостом.

И самка, тяжёлая и неповоротливая, превосходящая свою пару едва ли не в два раза, сама выбирается на глиняный мёртвый берег. Ползёт тяжело, будто бы переваливается с бока на бок, но Анджей не обманывается этой медлительностью.

Анджей внимательно следит за коричневым рыхлым телом и готовится броситься в сторону в любой момент. Броситься в сторону, когда тварь начнёт подбираться, становясь ещё толще и круглее. Когда тварь начнёт подбираться, сокращаться в длине и, используя подвижный хвост как рычаг, ринется вперёд, распрямившись, как какой-то хитрый механизм.

Распрямившись и едва не обрушившись на монстролова всей своей чудовищной массой.

Ушёл в сторону, едва не выронил кинжал, спасая руку и плечо, по которому едва не садануло подвижным кончиком хвоста.

Ушёл в сторону, разорвал дистанцию, успел пожалеть, что решил не пачкать меч, и приготовился ко второму заходу.

Ему бы подловить тварь. Подловить на неуклюжем повороте или когда, не удержавшись на круглом, мешающем ползать по суше брюхе, завалится набок.

Ему бы немного скорости и тело половчее.

Пожилистее и пониже.

Ему бы… Ругается, сплёвывает, отшатывается вбок — и всё одно оказывается окачен грязью и болотной водой, что выплюнула громадина.

Водой, что пахнет ещё хуже, чем все эти тухнущие болота, вместе взятые.

Так и танцует, переставляя наспех ноги, оказываясь то дальше, то ближе, оказываясь то в опасной близости от способной заглотить его целиком пасти, то слишком далеко.

Оказываясь то почти у цели, то чудом уходя от хвоста, грозящего переломать ему и хребет, и ноги.

Но громадина тупая и неповоротливая.

Громадина пытается схватить его как зудящую жирную муху и не понимает, что способна пострадать сама.

Громадина не понимает, почему нельзя изгибаться и подставлять надутый бок.

Бок, на котором почти нет чешуи и видны проступающие сквозь натянутую кожу чёрные вены и артерии.

Громадина не понимает, отчего вдруг стало так больно, и отвратительно верещит на весь лес, а вместо того чтобы уползти, скрыться в своей безопасной яме, лупит круглой головой по чему придётся, нажирается вязкой глины и даже вцепляется зубами в подвернувшееся тело своей пары.

Вцепляется и почти сразу же отпускает его, худо-бедно разобрав что к чему.

Только поздно.

Зияющая дыра. Только вместо мертвеца, придавленного этими двумя тушами, из неё валится воняющая чёрт знает чем требуха и белый, наполненный жидкостью пузырь, в котором неспешно плавают круглые жирные личинки.

Личинки, до которых монстролов ещё доберётся позже.

Заканчивает с самкой и, лишь убедившись, что больше не дёргается, что так и останется лежать выпотрошенной рыбиной, а затем и вовсе наверняка скатится в воду после первого же дождя, возвращается к камню, отерев лезвие прямо о своё бедро.

Всё равно весь в грязи и жидкостях похуже.

Подходит ближе, огибает склонившуюся к своим коленям девушку и касается её подбородка, чтобы поднять лицо.

Всё одно ей уже всё равно.

Глаза открыты, а пульса, как ни касайся шеи, уже не разобрать.

Глаза открыты, и потрясение маской застыло на некрасивом, слишком резком для того, чтобы быть милым, лице.

Потрясение и никакого испуга.

Неужто сердце?..

Монстролов остаётся рядом не больше минуты, но и то только для того, чтобы убедиться, что даже слабого стука в узкой груди не услышит.

Где-то глубоко внутри даже немного жалеет её, но столь далеко и смазано это чувство, что легко пропадает.

Затирается досадой из-за того, что всё-таки испачкался.

Затирается досадой, что цацка, упавшая с его колен, когда он вскочил, и на которую даже не посмотрел, скатилась в воду и наверняка уже просела вниз под собственным весом.

Отирает лицо тыльной стороной ладони и, откинув влажные волосы в сторону, возвращается к громоздким телам.

Отсекает подобие пуповины, а пузырь, что, к его счастью, оказывается чуть больше бурдюка для воды, пихает в сумку. Прямо так, не вскрывая. Пусть тот, кому они нужны, и возится с этой дрянью.

Возвращается той же тропой и, обогнув очередного застрявшего в болоте покойника, замечает светлое пятно впереди.

Светлое, покачивающееся под самой поверхностью воды, и тут же рядом — брошенную старую сумку. Подходит ближе, ступая ещё осторожнее, потому как видит борозды и разводы на грязи, поскользнувшись на которой скатился в воду кто-то другой.

Кто-то другой, кто бежал сломя голову и в итоге всё-таки навернулся и барахтался, пока не увяз.

Светлое пятно оказывается виднеющейся расслабленной пятернёй, что больше не сжимается в кулак и не молотит по мутной жиже.

Монстролов неопределённо пожимает плечами, понимая, что не испытывает совсем ничего по поводу этой глупой смерти. Монстролов спихивает и сумку в воду тоже, отчего-то побрезговав прикоснуться к ней.

***

Город встречает его алыми в лучах закатного солнца стенами и недовольными взглядами стражников, что вынуждены пропускать всякого оборванца или бродягу, если тот явится до наступления темноты.

Город встречает его суетой на ни днём ни ночью не умирающих улицах и шарахающимися прочь прохожими, что брезгливо кривят лица и зажимают носы.

Город встречает его неохотно, и если бы мог, то наверняка стряхнул бы каменной ладонью со своих вычищенных стараниями тысячи рук улиц.

Да только Анджею плевать, кто там как на него посмотрит или что буркнет вслед. Только Анджею плевать на абсолютно всех этих людей и то, что они бубнят себе под нос или же выкрикивают ему в спину. Ему бы убраться отсюда побыстрее, и хрен бы с ними — и с ванной, и с горячей водой. Помоется в первом же ручье, если не дотянет до приличной речушки.

Находит нужный ему дом сразу же — благо тот выходит окнами на торговую площадь — и долбит в дверь сжатым кулаком, проигнорировав всякие молоточки и колокольчики.

Быстрее бы сбыть уже этих барахтающихся тварей, что оттягивают плечо. Быстрее бы забрать свои вещи — и прочь.

Хватит с него слишком умных людей больших городов на месяц вперёд, а то и два.

Терпеливо дожидается, пока откроют, и следует за тут же отошедшим назад владельцем дома.

Следует за странным эксцентричным сухоньким стариком, волосы которого удивительно чёрные для его годов.

— Ты проходи! — зазывает его хозяин уже из другого конца коридора, а после и вовсе скрывается за каменным поворотом. Зазывает, повысив голос, и кажется, будто добрался уже до самого конца одной из комнат.

Монстролов следует за ним и, завидев десятки разноразмерных мензурок и колб, сразу понимает, что оказался в очередной лаборатории. О заказе они сговаривались в коридоре, и там же в углу стоят его вещи. Вещи, которые алхимик клялся сохранить куда лучше, нежели трактирщик или ещё какая сомнительная личность, и, судя по всему, слово своё сдержал.

И не один он.

Анджей расстёгивает сумку и не без омерзения переворачивает её кверху дном над пустующим глубоким блюдом, что старик наверняка приготовил именно для этих тварей. Для тварей, что рождаются крошечными, а после растут так быстро, что, пожалуй, через месяц не поместятся в комнате и сожрут самого старика. Если, конечно, тот не пустит их всех на свои сомнительные опыты куда раньше.

Тот, что суетливо мечется рядом с заставленным стеллажом, а после, наконец найдя длинную спицу с петлёй на конце, возвращается к столу и, примерившись, прокалывает пузырь, выпуская тут же бросившихся на высокие стенки личинок.

Анджей отходит подальше, но всё-таки пересчитывает их, потому что…

— Уговор был на пять, а ты принёс мне всего троих! — порицающе сетует старик, но всё-таки тянется к висящему на поясе кошелю. — Это очень плохо! Очень!

— Скажи это гадине, в которой они жили, — парирует монстролов и, глядя на то, как алхимик отсчитывает монеты, напоминает: — Мы сговаривались на сотню. За каждого.

— Дам двести, и то исключительно в знак своей доброй воли, — не остаётся в долгу старик и, натолкнувшись на тёмный, тут же потяжелевший взгляд, спешно передумывает. Молча отсчитывает монеты и просит как можно быстрее убраться из его дома. Не терпится приступить, видите ли.

Анджей забирает деньги и, ни слова не сказав про обещанную ванну и ночлег, выходит из лаборатории.

Забирает рюкзак, на дно которого ссыпает монеты не пересчитывая, и плащ перекидывает через руку. Оставляет кинжал болтаться на поясе и, повернувшись так, чтобы ничего не снести стальной махиной, что по недоразумению названа мечом, поправляет удерживающий её ремень через плечо и дёргает за застёжку.

Выходит, рванув на себя дверь, и даже не оборачивается, зная, что не станут провожать. Более того, чудной алхимик, скорее всего, уже и забыл и про чистильщика, и про незапертую дверь.

Возвращается к воротам вдвое быстрее, чем шёл от них, и уже почти было покидает город, как останавливается на самой границе, когда окликают.

Останавливается и, обернувшись, видит не стражников или отряд местных блюстителей порядка — видит отряд гвардейцев, что возглавляет высокий подтянутый мужчина средних лет и, надо же, тоже со шрамом на лице. Видит отряд гвардейцев с замковыми знаками отличия на плечах и груди и старается не слишком заметно закатить глаза.

Знал же, что стоит убраться побыстрее.

— Куда-то торопитесь, господин чистильщик? — Голос вопрошающего любезен до крайности, и Анджей сам не знает почему, но безумно хочет двинуть его хозяину.

Анджей, что оборачивается уже полностью и слышит, как за его спиной приходит в движение механизм, запирающий высокие створки.

Стражники же тащат дубовый засов и готовятся к ночной смене, зажигая факелы на стене.

— Должно быть, уже не тороплюсь.

Ему отвечают согласным кивком, а после приглашающим жестом просят проследовать в сторону стоящего на возвышении, огороженного от простых смертных замка. Просят приглашающим жестом, и монстролов, принимая правила игры, послушно идёт за своим провожатым, делая вид, что не замечает нервозность среди гвардейцев и их оголённые клинки.