Часть 4. Глава 7 (2/2)

— Спи, княжна. Начнёшь дёргаться — разбужу. И не обижайся, если для этого мне придётся скинуть тебя с кровати.

Закатывает глаза, фыркает и тянется следом за мной. Будто так и нужно, укладывается на плечо, нашаривает мою ладонь и тащит её повыше. Укладывает на свою грудь. И без слов ясно, для чего. Чтобы чувствовал, как бьётся. Чтобы если вдруг что…

Устраиваюсь удобнее и, подняв голову, понимаю, что он ничего не сказал так и не издавшей ни звука, но сжавшей побелевшие губы Мериам. Не пожелал каких-нибудь снов или не бросил ещё чего, обернувшись через плечо.

Со всеми этими шуточными разборками Йен умудрился забыть о том, что она тоже здесь.

Йен про неё забыл, и мне много стоит удержать нейтральное выражение лица, когда Мериам всё-таки открывает глаза, уверенная, что мы оба спим.

— Ты… — Разговаривать с ней сложно, и чёрт разбери, почему именно: раздражает даже сейчас, но это явно не всё, что есть. Разговаривать с ней сложно, а уж извиняться и вовсе выше моих сил. Язык, пока с силой не укушу, не поворачивается, и всё тут. — Прости за лицо. Я не хотел.

Кивает в знак согласия и подкладывает ладонь под щёку. Кивает в знак согласия и отводит глаза.

Что же, можно себя поздравить.

Нажил нового врага.

***

На заре картина, которую представляет собой город, совершенно иная.

Будто в противовес шумному дню и толкотне, что с первыми лучами солнца начинается в предместьях, замирает, и среди мощённых камнем улиц царит тишина.

Ни торговцев тебе, ни лавочников. И те, и другие довольно зажиточны и потому не спешат открываться раньше полудня, и только нанятый люд из живущих подальше и в районах победнее нет-нет да мелькает, спешным шагом перепрыгивая с тротуара на тротуар.

Да и тех всего пара встретилась.

Выбрались из замка ещё затемно, и я всё гадаю теперь: не зря ли оставил мальчишку?

Может быть, стоило повременить до вечера?

Может, и стоило… Да только и так до черта времени прошло, и до сих пор не вернувшаяся в замок Генрика могла перепрятаться трижды, а то и вовсе пуститься в Аргентэйн, под крылышко к заботливому дядюшке, которому, без сомнений, изложит свою версию событий.

Может, и стоило остаться, да вроде и так достаточно ему сопли вытер. Не сорвётся.

Улицы — спящие, но, несмотря на это, не отказался прихватить дорожный плащ и прикрыть им и набедренные, и длинные, увесистые, предназначенные для меча ножны.

Для меча, что почти всегда бесполезен среди узких переулков и прилипших друг к другу домов, но… Но не знаю. Прихватил — и всё тут. Арбалет же, напротив, оставил под пустующей кроватью в комнате княжны. Вряд ли кто сунется, да и Йен, перебравшийся на свою половину, про него знает. Йен, который распахнул глаза не позднее пяти утра, да так ничего и не сказал, уйдя глубоко в себя.

Списываю всё это на остаточный эффект после нападения и фокусируюсь на Адриане и поисках Генрики.

Фокусируюсь на тех, кто опасен в первую очередь, и то и дело хмурюсь, понимая, что почти не помню, как двигался этот мутный тип во время схватки с троллем. Почти не помню его шагов и движений.

Не помню, как он вёл себя в бою, а значит, не смогу просчитать наперёд.

Не могу решить, с какой стороны держаться и как перестать поглядывать на рукоять меча, что то и дело небрежно касается его раскрытой ладони.

Выхватить проще, чем растянуть губы в улыбке. Выхватить проще даже, чем признать, что меня это всё-таки беспокоит.

Нельзя недооценивать всех и вся. Ох нельзя.

Когда-нибудь выйдет боком.

Когда-нибудь.

Размышляю именно об этом на развилке одной из улиц, но Адриан, молчавший от самых замковых ворот, трактует по-своему.

И напряжённую тишину, и мою скованность.

— Он всегда был особенным.

Поворачиваю голову в его сторону, не сразу сообразив, о чём речь.

— Выделялся. И взгляда такого не было ни у кого из сотни других детей. И не важно, насколько высок был класс.

Соображаю не сразу, но, когда соображаю, не в силах сдержаться от слишком уж навязчивого, оформившегося в голове тут же вопроса:

— Это влюблённость?

Не вуалирую, не ищу окольных путей, а спрашиваю, пользуясь тем, что кругом никого нет, да и в целом уже не до церемониалов. Сколько их было нарушено только за последние сутки? Спрашиваю в лоб, а он не то что не теряется — глядит на меня едва ли не с осуждением, да ещё и досадливо качает головой. Кажется мне безмерно старым в этот момент. Вон и седина проглядывает. Да что там проглядывает — уже целые пряди пожрала на висках.

— Это наблюдательность, — поясняет с бесконечным терпением в голосе и, к моему удивлению, даже не поморщившись. — Йен для меня слишком юн, да и, как ни крути, я предпочитаю спать с женщинами.

— Такими, как Генрика? — цепляюсь за ненароком заброшенную им же удочку и тут же перевожу тему. Не интересует тебя Йен? Отлично. Поговорим о той, что интересует. — Чем же она умудрилась прищемить ваши яйца?

Не особо-то изощряюсь в формулировках, и Адриан будто даже рад этому. Рад, что налёта официоза всё меньше и меньше. Должно быть, тяжко жить, постоянно помня о всех предписаниях и опасаясь нарушить хоть одно из них.

— Связался с шалашовкой на свою голову, — сетует неожиданно откровенно, но, вместо того чтобы удивиться, только склоняю голову, спрятав кривую, нарисовавшуюся на губах ухмылку. Бедняга. И как живёт только, денно и нощно думая о том, как бы не болтнуть чего лишнего? — Думал же ещё, что как-то слишком поспешно она лезет в мои штаны, но решил, что дело в Беатрис и их бабских распрях. Как оказалось, правильно думал.

Всё-таки всё это слишком сложно. Сложно жить с постоянной оглядкой и держа в голове не менее десятка вариаций развития событий, прежде чем связаться с кем-нибудь. Сложно и совершенно точно не для меня.

— Так это был прямой шантаж? — уточняю на всякий случай, чтобы обойтись без додумываний, и его перекашивает, как от лицевой судороги. — Вот так просто?..

— Не просто. — Поглядывает на меня искоса, будто решая, стоит ли рассказывать, а после, махнув рукой, всё-таки снисходит до того, чтобы поделиться ещё одной тайной. — Она стащила письмо, которое мне прислал ландграф, и грозилась отдать его своему дяде. А в нём, если вы понимаете, вовсе не пожелания хорошей погоды и благозвучного щебета птиц.

Ещё бы не понимать. Стал бы папенька этой серой мыши разоряться на пожелания и дружеские приветы. Вспоминаю о словах того плешивого, что отдыхает в глубоких сугробах, и пробую разузнать что-нибудь и об этом. Сомнительно, конечно, но вдруг?..

Любая информация — это уже информация, и глупо будет не рискнуть.

— Что вы вообще забыли в Камьене?

Останавливается даже и, вместо того чтобы, как и раньше, только косить глаза в мою сторону, поворачивается всем корпусом. Ожидаю даже, что вот-вот выхватит меч, но только упирается ладонями в бока и терпеливо ждёт, когда закончу.

— Только давайте без россказней о том, что не смогли отказать пожелавшей навестить подругу жене. Настоящая причина?..

Пялимся друг на друга довольно долго, так долго, что рядом успевают пронестись целых два спешащих вниз по улице торговца, и, только когда мимо, степенно ступая, процокает лошадь, он решает не посылать меня, а откровенничать дальше. Решает, должно быть, что мы оба вовлечены в одно дело, а значит, я не использую всё сказанное в своих целях.

Да и кто мне поверит? Копнуть немного — и всё сразу же вскроется. И про меня, и про то, кем на самом деле является княжна. И он прекрасно знает, насколько я заинтересован в том, чтобы получше спрятать все лопаты, и потому говорит без особой опаски. Говорит, почти расслабившись и продолжив движение:

— В Мериам, разумеется.

Со стороны наверняка выглядим как какие-то приятели, и меня не может не забавлять это, но ни единой секунды не думаю о том, чтобы озвучить мысль, предпочитая сарказму наводящие вопросы.

— Её отец прекрасно осведомлён о нравах местной публики и опасается за жизнь своей дочери. И, как видите, опасается не зря.

Тут бы вставить пару слов о том, как я удивлён, что её просто не столкнули с лестницы, а заморочились со змеёй, которую выкупили чёрт знает за сколько, но кто я такой, чтобы судить местную аристократию?

У них всё должно быть красиво — не то что у черни, которая знай себе тычет друг друга в бочину безо всяких изысков и умирает банальнейше, истекая кровью.

Плебейский ужас, да и только. Кошмар любой порядочной барышни.

— Так вас не интересуют перевороты? — спрашиваю и ощущаю себя той самой барышней. Тупенькой, недалёкой барышней, что сморозила лютую глупость и забыла веер, которым можно было бы прикрыться от насмешливого взгляда. — Свержение герцога, сожжение дворца. И что там ещё положено в таких случаях? — перечисляю, не углубляясь в дебри, и Адриан снова морщится. Видно и без последующих расспросов, как его задрали все эти сплетни. Сплетни, что, возможно, распускает не кто иной, как его собственная жёнушка, надеясь придать себе побольше значимости среди подруг. Как же, муж через день-два сядет на чужой стул с высокой спинкой — как тут не раздуться от гордости?

— На кой мне Камьен? — Только вот сам «муж» явно считает иначе, и недоумения в его голосе вполне хватает для того, чтобы поверить в это. — Даже задумай я нечто подобное и убери Ричарда, кто после него сядет на трон? Мне не позволит кровь, а Мериам отравят в тот же вечер. А при живом муже она никому не мешает, по крайней мере. Не стоит верить слухам, господин Лука.

Да если бы я верил во всё, что слышу, то давно бы уже свихнулся. Если бы я верил всем, кого встречаю, то не добрался бы и до первого дорожного поворота. Да что уж там — и до ворот, ведущих в большой двор старой крепости, в которой вырос, не добрался бы.

— Ну, раз так, то и в то, что у вашей любовницы гонорея, я тоже предпочту не верить.

Не удержавшись, хлопаю его по плечу и успеваю убрать руку до того, как скинет её.

— Какой бред…

— Ну, бред или нет — теперь время покажет. — Обогнал его и для того, чтобы видеть, приходится притормозить и обернуться. — Рекомендую присунуть травнице, если с конца всё-таки покапает.

— А вы удивительно долго следили за своим языком. — Знал бы он, насколько прав, так и вовсе бы пустил слезу от умиления. — Тяжело давалось?

— Чудовищно, — охотно подтверждаю, и он кивает, будто бы удовлетворённый ответом, и, решая не растягивать перепалку, какое-то время молчит. Молчит почти до начала той самой улицы, в конце которой меня радушно поджидали, и, лишь как следует обдумав что-то, снова подаёт голос:

— Я спрашивал вас об Айзеке.

Спешно припоминаю, кто это, и, кажется, речь идёт о том плешивом, что так жаждал поиграть с внутригосударственными делами.

— Ввиду новых обстоятельств ответ будет тем же? Вы действительно разошлись около южной галереи?

О, конечно, нет! Мы же теперь друзья до гроба — к чему мне что-то скрывать? Ну подумаешь, скинул какого-то приставучего мужика с крыши — что бы и не раскрыться? Забавный же случай приключился — что бы и не рискнуть шеей ради того, чтобы поделиться?

— Разошлись и после не виделись, — подтверждаю то, что говорил ранее, с абсолютно непроницаемым лицом и возвращаюсь к самой насущной из всех проблем. — Вы же не думаете, что он как-то вовлечён во всё это?

Вы же не думаете так, правда, господин Адриан? Потому что если думаете, то заведомо пуститесь по ложному следу, а мне ничего не останется, как следовать за вами, изображая бурную деятельность.

— Не думаю, но и не удивлюсь.

А я бы думал. Учитывая разборчивость Генрики, она и этого плешивого могла взять в оборот. Может быть, даже собиралась или начала окучивать, да не успела довести дело до конца.

— Если брать в расчёт его любовь к подстрекательству, может статься так, что, шепнув что-то не в то ухо, он оказался в одном из замковых подвалов и кормит крыс.

— Вас бы устроил такой вариант? — спрашиваю вовсе не для того, чтобы после признаться, но он воспринимает это как попытку укора и вот теперь-то наконец закатывает глаза. Как умудрённый сединами дед, которого уже порядком затрахали наивные вопросы пятого по счёту внука.

— Более чем. А вас это не ужасает?

— То, что вы желаете кому-то смерти? — уточняю на всякий случай, потому что такой вопрос куда более ожидаемо услышать от Йена, а не от старого, не один шрам заработавшего вояки, и, когда приподнимает бровь, понижаю голос, чтобы не привлекать внимание ещё и начавших выползать на улицу сонных жителей: — Как вы думаете, что я собираюсь сделать с прекрасной Генрикой?

Действительно, что же вы думаете? Мы прочитаем ей нотацию на два голоса? Сопроводим в замок и погрозим пальцем?

А может, вместо того чтобы цокать языком и наставительно закатывать глаза, я всё-таки прирежу её, как овцу, а голову принесу в качестве примирительного подарка для сестрицы Йена?

Вот это, может, самое приятное из всех.

На нём я, пожалуй, и остановлюсь.

Жаль только, что я один, — у Адриана свой вариант развития событий и резоны тоже.

— Боюсь, тут всё не так однозначно.

Да кто бы сомневался? Я и потащился-то не один только для того, чтобы узнать, куда он запрёт эту суку, когда отыщет, а не заскучав по старым добрым временам.

— Как её наказать — решать только Ричарду. Всё, что мы можем, — это отыскать её и запереть до его возвращения. Как бы мне ни хотелось выбить мерзавке пару зубов или свернуть шею, этого нельзя делать. Импульсивность герцога не пойдёт на пользу договору с Аргентэйном.

А ты всё о своём, да. Об Аргентэйне. О политике. Всё о скучном.

— Импульсивность герцога, который потеряет единственную племянницу, или импульсивность герцога, который будет убеждён в том, что она сбежала, наплевав на свою помолвку? — уточняю, проговаривая вслух незатейливую, уже не один час крутящуюся в голове мысль. Для чего придумывать сложные многоходовки, если Генрика — блядина, каких мало, и об этом знает добрая половина замка? — С тем же конюхом или кузнецом? Уверен, вы и свидетелей побега легко сыщите за подобающую плату. И потом, разве она не выложит про украденное письмо? Неужто надеетесь, что она скажет, где оно спрятано?

— В любом случае стоит сначала отыскать её…

Вот это именно то, что мне никогда не нравилось в этих, которые при мундирах. Это именно то, что мне не нравится в людях, потому что я сам такой же. Только если Адриан явно настроен на то, чтобы сохранить Генрике жизнь во имя дружеских связей с Аргентэйном, то я всегда выступаю за то, что мёртвые — безопаснее живых.

— …а после уже решим, опоить лишающим памяти зельем или прикончить.

— Что же вы раньше не опоили?

— Думаете, не пытался?

А вот это уже интереснее. Неужели она не круглая дура и просекла?

— Или она принимала бокал из моих рук?

— Со своей женой вы не церемонитесь. Могли и этой врезать как следует и влить силой.

— А спустя месяц письмо окажется обнаруженным внутри её летних чулок? Ей или кем-то из прислуги? Не было причины для совсем уж крайних мер.

Зато теперь они есть. Весомые, весомые причины. Если не убить — так отрезать язык и пальцы оторвать тоже, чтобы пером не наябедничала.

— Что вы собирались делать, когда тянули время? Когда обещали ей убрать Мериам?

— Ничего. Как вы и сказали: лишь тянул время. Не мог принять верного решения, при котором не пострадала бы ни герцогиня, ни я сам.

— Зато теперь это решение на ладони. — Решение, которое я готов принять вместо него, если Его Светлость снизойдёт до того, чтобы стыдливо прикрыть глазки или чихнуть. Выдохнуть не успеет, как всё будет сделано. — Можете просто вернуться, когда мы найдём её. А после я расскажу вам, где Генрика спрятала и письмо, и реликтовые панталоны любимой бабушки. — Возможно, это и звучит немного маниакально, но не настолько, чтобы тормозить меня, перехватив за показавшееся из-под плаща запястье.

— Это всё из-за Йена? — спрашивает, тут же убирая руку, и я только равнодушно передёргиваю плечами.

— Уязвлённая гордость говорит громче жалости к Йену. — И если это и не правда, то половина оной. Есть вещи, в которых я не собираюсь признаваться даже своей спящей, вечно недовольной красавице, что уж говорить о гвардейце, с которым нас связывает лишь только вынужденное сотрудничество. — Она заказала меня за четыреста монет. По гроб жизни не забуду.

— Охотно верю, что ваша голова стоит куда дороже. — Угроза едва чувствуется, прозрачная, будто рябь на поверхности озера, но не собираюсь упускать её. Никакого великодушия и попыток сделать вид, что не насторожился.

— Охотно верю в то, что наиболее ценна она в комплекте с остальным телом, — отбиваю, как пробный выпад на тренировке, и, осмотревшись, узнаю очертания и переулка, и виднеющегося амбарного бока, до которого осталось не более двух десятков метров. — Всё, пришли. Если эти ещё внутри, то стоит пошарить по их карманам. Может, наткнёмся на что интересное.

Отвечает согласным кивком, сам, на удивление, не пожелав остаться позади, осторожно приоткрывает тяжёлую амбарную дверь и, заглянув внутрь, убирает ладонь с рукояти меча.

— Пусто, если не считать трупов, — информирует меня, входит, уже не таясь, и осматривается по сторонам, первым делом обратив внимание на разломанный стул. Я же направляюсь к тому, кто казался самым бывалым из всех троих, и, перевернув его на спину, проверяю карманы куртки, начав с нагрудного, а после перейдя к внутренним.

Адриан проделывает то же самое с амбалом, но, судя по раздражённому выдоху, не находит ничего, кроме пары звякнувших монет и, возможно, мелкого мусора.

Мне везёт немного больше, и помимо серебряников и короткого, явно выточенного из обломка меча, топорного метательного ножа находится ещё пара карт из тех, что докладывают к своему раскладу шулера, и игральная кость с довольно занятной чеканкой.

С довольно занятной чеканкой, которую я точно видел около полугода назад, когда выпроваживал настойчивого клиента, а тот так размахивал руками, что умудрился перевернуть собственную расстёгнутую сумку. И уже на следующий день одна из девиц рассказала мне, что в округе, почти у негласной границы между зажиточными кварталами и теми, где обитают люди попроще, стоит довольно неприметное серое здание, напоминающее своим видом заколоченный чёрт знает когда гномий цех. И ни окон, ни часов в нём нет. Одни лишь столы да игроки, что за вечер просаживают и выигрывают целые состояния. Проигрывают детей, жён и даже собственные жизни, но не в общем зале, где ставки не столь высоки, а в потайных комнатах, где собирают только богатых, влиятельных господ. В потайных комнатах, куда пускают только тех, за кого замолвили слово, или кто может доказать, что владеет тем, что можно проиграть. Владеет чем-то роскошным и весомым.

Подбрасываю найденную костяшку на ладони и теперь знаю наверняка, откуда стоит начать поиски. Знаю, куда следует сунуться, и это существенно улучшает моё настроение. Вряд ли бородач, с которым ушла Генрика, успел во что-то вляпаться за неполные сутки, а значит, его вполне реально найти и как следует потрясти.

Руки просто чешутся.

— Нашли что-нибудь?

Киваю даже раньше, чем поднимаю голову, и, стряхнув с себя задумчивость, выпрямляюсь. Показываю найденную костяшку, зажав её между большим и указательным пальцами, и возвращаю вопрос:

— А вы?

— Ничего, кроме колотых ран и мусора. — Указывает на здоровяка и уже безо всякого интереса подходит к пришпиленному к стене мальчишке. Хлопает по его куртке скорее для вида, нежели всерьёз надеясь обнаружить что-нибудь ценное, и, покачав головой, отступает к дверям. — Юный совсем. — Звучит задумчиво, и взгляд его, ставший туманным на миг, проясняется. — Не жалко было?

Взгляд его становится внимательным и колким.

— Это осуждение или любопытство? — уточняю, в любой момент готовый к тому, что сейчас припомнит мне какие-нибудь старые грешки или того неудачливого служивого с лестницы.

— Второе, но и первого немного есть.

Готовый к тому, что придётся и его оставить спать вместе с этим отребьем, но нападения не следует, только упорные уточняющие вопросы.

— Так не было?

Будто ему важно знать это. Важна именно жалость или проблески сострадания, а не имена или клички тех, кого я когда-то убрал.

И даже если это причина, даже если это для него повод попытаться оставить меня здесь, не собираюсь врать.

— Не было.

— А кого-нибудь было? — интересуется слишком уж живо, и меня ощутимо напрягает это, хоть и не подаю вида. Зачем ему вообще? Любопытство или всё складывает что-то в своей голове? Просчитывает меня?

Как бы то ни было, всё ещё ждёт ответа, и я, беззаботно пожав плечами, прячу найденную костяшку в карман и пячусь к выходу.

— Расскажу, если вспомню.

Больно уж не терпится наведаться в игорный дом, отыскать бородатого и как следует тряхануть его. Он — не Генрика, в конце концов. Его не придётся запирать в роскошных комнатах и грозить пальцем.

***

В воздухе алкогольные пары так и витают.

Запахов — прорва, но спирта — самый явный из всех.

Спирта да табака, и кажется, будто даже столы ими пропитаны.

Столы, что один за другим стоят в вытянутой просторной зале, и верно говорят: ни одного окна тут нет. Все забиты досками, да ещё и окрашены поверх.

Темень под потолком царит, расставленные на столах лампы лишь над ними и освещают. Да и то так себе. Только и хватает на то, чтобы разглядеть насечки на игральных костях или масть, оттиснутую на картах.

Ни музыки, ни смеха официанток, что крайне сдержанны и наверняка получат вовсе не пару лишних монет, если будут завлекающе улыбаться гостям или тереться с играющими рядом.

Всё оружие пришлось оставить, и, в отличие от Адриана, который оказался крайне недоволен этим обстоятельством, я отстегнул все ножны молча.

Принято так принято — что уж тут поделаешь? Мне и лезвие не понадобится, если среди играющих я увижу того, за кем пришёл.

Высматриваю бородача, под руку с которым удалилась Генрика, и не узнаю его ни в одном из присутствующих. Переговоры с владельцем заведения оставляю на господина в мундире и, дождавшись его кивка, неторопливо обхожу стол за столом, особо не задерживаясь.

Этот пока пусть угрожает негромким шёпотом, а я гляну, что тут творится.

Гляну, кто тут обретается и на что играют.

На столешницах — небрежно брошенные между лампами монеты да камни и даже чей-то выдранный, отлитый из золота зуб.

На столешницах — какие-то странные мешочки, начинённые, видимо, магической требухой, и амулеты.

Ключи от домов, подковы, очки и дамская подвязка.

Где хлам хламом, а где тускло сверкают алмазы.

Обхожу весь зал, заглядываю в примыкающий соседний, что поменьше, но и там не нахожу того, кого искал.

Возвращаюсь к Адриану, прежде чем подняться на второй этаж, где, по слухам, и собирается самая азартная, а главное, платёжеспособная публика, и он, бросив что-то хозяину заведения, указывает в сторону неприметной серой двери, что едва виднеется за трактирной стойкой, около которой всего один пьянчуга, да и тот почти спит.

— Этот любезный господин сказал, что есть ещё одна комната.

«Любезный господин», которому едва стукнуло пятьдесят, отводит взгляд в сторону и сжимается при упоминании, но уходить не спешит. Слушает, подтверждая чужие слова, кивает и будто бы никак не может решить, кого же стоит бояться больше: этого, в тёмном мундире, или местную шушеру?

— Как раз для таких, как ваш новый друг.

— Жду не дождусь встречи со своим «новым другом».

— Я безмерно уважаю и Его Благородие герцога, и его супругу, и всех, кто находится в их непосредственном подчинении, но, пожалуйста, давайте обойдёмся без лишнего шума? — Выхватывает пенсне из нагрудного кармана, защепляет его на своём носу и складывает сухие маленькие ладошки в молитвенном жесте. — Человек, которого вы ищете, может быть здесь, но если пойдёт слух, что в заведение наведались официальные лица… — Тревожно замолкает и отчего-то косится именно на меня. Замолкает, надеясь, видно, что мы сами додумаем, что тогда будет, но вот незадача: меня это не интересует. Не интересует, что будет и с игорным домом, и с этим лебезящим уродом, который утомил меня на редкость быстро.

Цепко хватаю его за предплечье, сжимаю что есть силы и, подтащив к себе, негромко, чтобы лишние уши не услышали и не поспешили на выход раньше времени, обещаю:

— Мне нужен только один человек. И если он сейчас здесь, я заберу его и уйду. А если нет, то останусь ждать, пока явится. Ты действительно хочешь, чтобы мы остались?

Отрицательно мотает головой, и тогда отпускаю его. Как ни крути, а если от жулья и бандитов он может защититься, начав отстёгивать одной из банд, то от Адриана ему так просто не избавиться. Сровняет с землёй весь этот старый цех и повелит устроить свинарник на этом месте. Не тот уровень власти, который можно умаслить, предложив лучшее место за столом. Не тот человек, который польстится на долю от прибыли.

К чему ему лошади и чужие жёны? Он от своей-то бы рад избавиться, да не может.

Его не подкупить — разве что грохнуть можно, да только хватятся, и скорее рано, чем поздно. Одни проблемы с этими господами, как ни крути.

И понимаю это не только я, но и этот в пенсне, который ещё раз просит не шуметь и отходит в сторону, освобождая проход к той самой, ведущей на кухню двери. И напрягается снова, когда Адриан, поравнявшись со мной, будто бы вскользь интересуется:

— Не желаете вернуться за оружием?

Отрицательно качаю головой, и он только пожимает плечами в ответ. Вовсе не похоже, что его это хоть как-то беспокоит. Наверняка припрятал что-то под плащом.

Только идиот отдаёт всё и верит, что остальные поступают так же. И только же идиот принимает оплату, не удостоверившись в том, что заказ выполнен и не придёт после побеседовать о своих раненых чувствах.

И словами не передать, насколько ранены мои. Гордость вот вопит громче остальных.

Гордость и ощущение того, насколько же крупно я едва не проебался, решив, что уж в юбке-то Йену ничего не угрожает. Так и представляю, как шаркал бы сапогом по полу и, накручивая прядки на палец, объяснял, что он умер ненароком, потому что я увязался за девицей.

Представляю — и убивать хочется немного больше.

Представляю — и больше не жду отмашки или какого-то сговора. Не нуждаюсь ни в страховке, ни в напарниках.

Пересекаю зал по новой, замечая, что на нас заинтересованно косятся уже, а кое-кто и вовсе сложил карты и готов в любую секунду вскочить на ноги.

Пересекаю зал, захожу за деревянную стойку и, молча сдвинув бросившегося наперерез мужика, скидываю свой плащ на его стул.

Открываю серую дверь и ныряю в тёмный длинный коридор, из которого тянет жареным мясом, маслом и специями.

Оборачиваюсь лишь раз, глянуть, один или нет, и, убедившись, что нет, больше не трачу время на переглядки.

Расстёгиваю застёжки на куртке и рукавах, закатываю последние до локтей и только сейчас ощущаю, как подрагивают пальцы.

От нетерпения.

Повезёт немного ещё — и эта тварь, отрастившая мочалку на роже, мне всё выложит. Всё и в подробностях.

Коридор выводит на кухню, где что-то жарится сразу на трёх глубоких сковородках, и дородная необхватная женщина средних лет испуганно охает, но, в отличие от того, что за стойкой, не лезет, а, напротив, пятится.

Молча показываю ей кулак, а после прижимаю указательный палец к губам.

Спешно кивает, накрывает ладонью рот, и я тут же перестаю её замечать.

Коридор оказывается сквозным и ведёт дальше, к тем помещениям бывшего цеха, в которые не войти с главного входа. Видимо, окольными путями только. Может быть, подвалами.

Коридор оказывается сквозным, но не слишком-то и длинным. Выводит в обшарпанный пустующий тёмный холл, а там уже от него отходят минимум шесть лучей, в которые человеку с избыточным весом и не втиснуться.

Останавливаюсь посередине, решая, с какого начать, и поравнявшийся с моим плечом Адриан делает то же самое. Только, в отличие от меня, задержался на кухне, чтобы прихватить массивный тесак для разделки мяса.

— Ну что? С какого начнём?

— Три — мои, три — ваши.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Меня абсолютно не ебёт, что вы там думаете.

— Не думаю, что те, кто пользуются потайными ходами, сдают оружие.

— Перестаньте читать мне нотации и займитесь делом, господин Адриан. Вы же прихватили этот чудный ножичек, так не бойтесь пускать его в ход.

— Меня беспокоит то, что ВЫ ничего не прихватили.

Отмахиваюсь от него и, закатив глаза, невольно сравниваю с Анджеем. Невольно сравниваю и тут же одёргиваю себя, потому что этого делать нельзя. Потому что второй, если бы и вправду не собирался пускать меня, уже бы оттащил назад за шкирку или не пустил внутрь вовсе.

Потому что второй знает, что безоружным я бываю только голый. И то, если рядом нет подушки или стога, в который можно закопать что-нибудь холодное и крепкое.

Что-нибудь острое.

Отмахиваюсь от него, как от жужжащего над ухом комара, и шагаю вперёд, начиная с первого же проёма, который назвать полноценным коридором смогли бы только мыши.

Вижу, что Адриан, покачав головой, направился к противоположному, и двигаюсь дальше, уже не оборачиваясь.

Прислушиваюсь.

К тишине, что за спиной и впереди.

Двери в конце ответвления нет, только круглый пустующий стол и потушенная масляная лампа в центре.

Только круглый стол, четыре стула и ничего больше.

Старое подсобное помещение, не иначе. Ячейка для складирования породы или инструментов. И звукоизоляция просто поразительная: щёлкаю пальцами — и звук тут же исчезает, будто поглощённый толстыми стенами.

Возвращаюсь назад, прислушиваюсь по новой, но, не уловив ни голосов, ни борьбы, понимаю, что и Адриану пока не посчастливилось.

Дожидаюсь, пока покажется, и, покачав головой на его немой вопрос, направляюсь в следующий закуток, но и там спустя несколько минут передвижения боком не нахожу ничего, кроме пыли и восковых капель на столешнице.

С третьим наконец-то везёт.

Пройдя не больше тридцати шагов, улавливаю тусклый, жёлтый, становящийся всё более ярким при приближении свет и держусь у стены, выверяя каждый шаг.

Даже дышу через раз и, запустив пальцы в карман, стискиваю найденную костяшку. Ну давай же, окажись в нужное время в нужном месте!

Шаг, шаг, шаг, шаг… Вот уже виднеются и такая же маленькая комната… и заседающие за столом.

Играют всего трое, и лишь только один сидит лицом к проёму.

Лишь только один, с чёрной густой бородой.

Ощущаю себя ребёнком, которому только что подарили безумно желанную вещь, и, едва не задохнувшись от восторга, медленно пригибаюсь к голенищу сапога.

Пульс, кажется, ощущаю даже на самых кончиках пальцев. Пульс, кажется, грохочет так, что играющие услышат.

Играющие, подле одного из которых стоит прислонённая к ножке стула массивная короткая дубина, а за плечами второго — широкий меч.

И то, и другое абсолютно бесполезны в такой каморке.

Для них сейчас всё бесполезно.

Пальцы ощупывают голенище, привычно скользят ниже по гладкой штанине и находят короткую рукоять. Почему-то никто не додумался и сапоги проверять. Почему-то только мечников берут в расчёт.

Мечников, лучников, иногда идиотов, что таскают с собой годные разве что только на то, чтобы колоть рыбу, пики…

Кажется, или действительно ощущаю во рту сладковатый привкус. Кажется, или нарочно оттягиваю момент, наслаждаясь предвкушением.

Кажется, что пристально вглядываюсь в лицо бородача только затем, чтобы в десятый раз убедиться, что не ошибся. Убедиться, что этот бугай в чёрном, заросший по самые щёки, именно тот, кто мне нужен. Именно тот, с кем ушла Генрика.

Именно тот, кто абсолютно всё мне выложит.

Именно тот, чей черёд бросать кости.

Забавно, но стоит ему расслабить кисть, как я замахиваюсь, и затылок того неудачливого игрока, что правее, оказывается пробит вошедшим по рукоять ножом.

Вздрагивает будто от холода, выгибается и конвульсивно дрожит в последнем припадке.

Вздрагивает, привлекая к себе внимание оставшихся двух, и это очень и очень удобный момент. Для того чтобы, показавшись, стремительно выдернуть железку из крепкого черепа и резануть ей по шее крайне удачно извернувшегося мечника.

Успевает даже вскочить на ноги, пытается зажать рану, но кровь хлещет даже сквозь его пальцы. Пытается зажать рану, но только пачкает всё вокруг, и я брезгливо выжидаю, когда рухнет, а только после перевожу взгляд на бородача.

Только после нарочито небрежно отираю нож о куртку того, кто должен был бросать следующим, но не дожил до своего хода, да так и застыл с распахнутым ртом и выгнувшись колесом.

Его ноги всё ещё подрагивают. Тот, что на полу, всё ещё хрипит и тем самым только приближает свою смерть.

Смерть, которая меня абсолютно не интересует. Убрал с дороги — и только лишь.

Убрал с дороги и теперь выжидающе поглядываю на того, ради кого явился, и, не удержавшись, машу ему пальцами.

— Господин изволит уделить мне несколько минут? — спрашиваю с поклоном и тут же стремительно отступаю вправо, чтобы не прибило просвистевшей около виска булавой. Надо же, и этот по дубинам. — Это что, новая мода? Таскать на поясе то, чего в штанах нет?

Не отвечает, но, вскочив на ноги, хватается за табуретку, на которой сидел, и, угрожающе замахнувшись ей, пытается оттеснить меня к стене.

Ну да, ну да, старайся лучше, дорогуша.

Замахивается так широко, что без труда прохожу под его левой рукой и, резанув по обнажившемуся широкому запястью, добавляю ещё один удар, только локтем, чтобы ненароком не убить его раньше времени.

Чтобы слишком быстро не убить.

Роняет свой снаряд, хватается за руку и по инерции делает ещё несколько шагов вперёд.

Я же оборачиваюсь и никуда не спешу. Скидываю только этого, с дополнительной дыркой в черепе, на пол, чтобы освободить стул, и жду следующего выпада. Жду, но разочаровывает меня, выворачивается и, прижав повреждённую руку к груди, пятится, и тогда обхожу его полукругом, чтобы поменяться местами и отрезать от тёмного прямоугольника проёма.

И надо же, узнаёт меня только сейчас и меняется в лице. Узнаёт меня, и в свете чудом не перевёрнутой лампы кажется, что сморщивается весь, гротескно кривится и становится похож на бороду с глазами.

Становится похож на пакостного домового-переростка и шипит себе что-то, так и не снизойдя до того, чтобы подать голос.

Но разве я гордый?

Я подожду, когда он захочет разговаривать. Подожду, когда запоёт, и охотно помогу почувствовать острую необходимость облегчить душу и выложить всё-всё, торопливо и без пауз.

— Так вам всё-таки повезло. — Голос, который раздаётся за моей спиной, звучит раздосадованным, и явно не из-за двух изгваздавших пол трупов. — И я надеялся, что вы снизойдёте до того, чтобы поставить меня в известность.

Укор в его голосе заставляет меня закатить глаза, а бородатого — непонимающе замереть. Бородатый не понимает ничего, помимо того, что его друзья не выполнили свою работу.

Я бы на его месте лихорадочно соображал. Прикидывал возможные варианты развития событий.

— Да ладно, — отмахиваюсь от нотаций и кошусь на тесак, который он крепко сжимает в руке. Кошусь и понимаю, что совершенно не хочу подпускать его с этой штуковиной со спины, и потому плавно поворачиваюсь полубоком. Чтобы видеть обоих. — Ничего интересного вы ещё не пропустили. Я успел лишь немного прибрать мусор.

Даже не глядит на пол, совершенно не интересуясь теми, кого я «прибрал», и, скупо кивнув, подытоживает, упёршись взглядом в так и придерживающего кисть бородача:

— Так, значит, он?

— Он, — подтверждаю, подкидываю на ладони свой метательный нож и вместо рукояти ловлю за остриё. Подумав, убираю его, но не в сапог, а в тонкие, вшитые в подкладку куртки ножны аккурат над поясной лентой. — Весьма молчаливый оказался господин. Ни слова не проронил.

С напускным сожалением качаю головой и грожу отступившему ещё дальше бугаю пальцем. Адриан же будто не замечает моих кривляний и, мельком глянув на то, что осталось валяться на столе, и, крайне демонстративно оставив рядом с монетами тесак, присаживается на освобождённый мной стул.

— Значит, вы были последним, кто видел Генрику? — Ему бы еще фарфоровую чашку и домашний халат. Ни дать ни взять аристократ, ведущий светскую беседу за поздним завтраком. Даже лицо его куда нейтральнее моего и не излучает никакой угрозы.

Бородатый ожидаемо не отвечает, и тогда я решаю, что не готов упрашивать его поделиться своими глубочайшими познаниями до следующего утра.

Шагаю вперёд, отбив ненаправленный никуда конкретно удар, хватаю его за ворот бесформенного балахона и тащу к последнему из уцелевших стульев. Отодвигаю его ногой, чтобы между ним и Адрианом образовалось приличное расстояние, и усаживаю.

Кажется неповоротливым и будто набитым чем-то. Кажется полуобдолбанным и потому заторможённым.

Перехватываю рукоять тесака и провожу им перед тёмным, поросшим густыми волосами лицом.

— Видишь эту штуку?

Так и не размыкает губы, будто и вовсе застыл, разучившись даже моргать. Прямая спина, уложенные на столешницу кисти. Как из воска отлитый.

— Продолжишь молчать — и я покажу ещё и твои кишки.

Ожидаю хоть какой-то реакции, но увы. Ожидаю, что хотя бы дёрнется, попытается вскочить, отпихнуть меня, но как сидел, так и сидит, старательно изображая невозмутимость на лице.

Что же…

Переглядываюсь с Адрианом, и он лишь только скучающе пожимает плечами. Отвечаю таким же, только более смазанным жестом и, замахнувшись, с силой опускаю лезвие, предназначенное для рубки костей, на стол.

И только мелкие брызги вокруг.

Только треск сухожилий, костей и древесины.

Только треск, пауза и будто запоздавший нечеловеческий вой.

Складывается напополам, упирается в столешницу лбом, и я тут же, пока не выпрямился, обезумевший от боли, хватаю его за волосы, скинув с головы шапку, и, размахнувшись, впечатываю лицом в стол. И, надо же, врезается в свою же отсечённую руку.

Хватаю, когда, очухавшись, начинает дёргаться, бросив все свои попытки сыграть в невозмутимость и выполнить какие-то одному ему известные ритуалы.

Одним только местным бандюгам, назвать которых наёмниками и язык бы не повернулся.

Врезается в свою же отсечённую руку только в первый раз.

Она отскакивает в сторону на второй.

Бью о край, упёршись в его спину коленом, и останавливаюсь, только услышав чавкающий треск хрупкой переносицы.

Ох уж эти хрящи — крошатся в первую очередь.

Бью о край, разжимаю пальцы и, отступив, позволяю ему накрениться в сторону, а после и вовсе свалиться со стула. Позволяю вывозиться как следует в натёкшей с ещё тёплого трупа крови и, схватив за балахон, оттаскиваю, любезно помогая прижаться к стене лопатками.

Усаживаюсь напротив, подхватываю его отсечённую кисть и подкидываю вверх, ловя за конвульсивно распрямившиеся грязные пальцы.

Глядит на меня с самым настоящим ужасом, судорожно дышит распахнутым ртом и только сейчас начинает врубаться в то, что происходит. Начинает вести себя как должен был с самого начала. Начинает хрипеть, хлюпать кровавой жижей, набившейся в нос, и отирает её же, натёкшую в бороду. Отирает левой рукой, поскуливая от боли в том, что осталось от его правой.

— Готов разговаривать? — Вопрос задаю исключительно для того, чтобы проверить, не перестарался ли. Впрочем, ни его челюсть, ни язык всё ещё не пострадали. А значит, при желании вполне способен разговаривать. — Или вернёмся к вопросам после того, как всё-таки глянем, что у тебя внутри?

Втягивает в себя и воздух, и чавкающую кровавую пену, вздувающуюся пузырями около ноздрей, и поспешно кивает, а после принимается мычать.

Врезаю себе пятернёй по лицу раньше, чем успеваю подумать об этом.

Ах ты ёбаный мерзостный тролль!

— Ты что, немой?!

Кивает ещё активнее, и мои кулаки сжимаются так сильно, что, того и гляди, заклинит. Вскакиваю на ноги как ужаленный и, не сдержавшись, отвешиваю ему хороший пинок, который заставляет его сжаться и вовсе завалиться на бок.

— Да как так-то?!

Адриан поднимается следом за мной и, прежде чем успею замахнуться по новой, хватает меня за руку. Тут же выдираю свою и едва ему не выдаю тоже. Едва, с трудом удержавшись в последний момент.

Сталкиваемся взглядами, и меня сейчас переклинило настолько, что в моём он вряд ли найдёт что-то, кроме бешенства. Сталкиваемся взглядами, и цепляет меня снова, за плечи на этот раз. Сжимает их через куртку, и теперь приходится уговаривать себя, чтобы не сломать и ему нос тоже. Не ударить лбом.

— Вы слишком горячитесь.

Охуеть просто, какая, оказывается, замысловатая формулировка есть у такого привычного для меня «отъебись, а то вырублю».

— Он всё равно может быть полезен. Верно же? — спрашивает, глядя поверх моего плеча, и этот, на полу, отвечает согласным мычанием.

Я же демонстративно, по одному, разжимаю мнущие мою крутку пальцы и, прокрутившись на каблуках сапог, падаю на всё тот же стул. Закидываю ногу на ногу и скрещиваю руки поперёк груди. Ощущаю себя покрытым чем-то мерзким и слизким. Ощущаю, что немножко проебался, и от этого махать кулаками хочется только сильнее. Добить уже эту вырастившую на лице куст мразь и свалить, признав, что эта дорожка ведёт в никуда. Да что немой может рассказать?!

— Вы знаете, где Генрика? — Адриану бы в герцогские темницы, в те, где пыточные. С его непоколебимым тоном и манерой держаться — будет самое то. Найдёт своё место в этой жизни. Или, если прикинуть, сколько он уже служит на благо своего государства, уже нашёл. Ну не может нормальный человек с таким равнодушным видом оттирать от щеки попавшие на неё капли крови аккуратно сложенным платком и излучать доброжелательность.

Не может — и всё тут.

Хладнокровный, как та подброшенная змея.

Хладнокровный, закончивший с пятнами и присевший на корточки рядом с так и оставшимся на боку бородачом.

Бородачом, который отрицательно мотает головой и снова мычит. Низко и крайне противно на этот раз. Начинает кашлять, содрогается весь от накатившего спазма и долго блюёт, пачкая в крови и желчи свою густую бороду.

Я кривлюсь, а Адриан не ведёт и бровью.

У Адриана наготове следующий вопрос, на который можно ответить кивком или отрицательно помотав головой. Дожидается, когда этого отпустит и он сможет сесть, оттолкнувшись от пола уцелевшей кистью.

— Девушка, которая заплатила за его смерть, ушла с вами? — Указывает на меня, но бородач даже не поднимает глаз, чтобы ненароком не встретиться с моими. Поспешно кивает и разглядывает носы своих сапог. — А после? После того, когда она заплатила? Куда она пошла?

Пожимает плечами, всем своим видом демонстрируя равнодушие, и уже не только я вынужден признать, что он бесполезен.

— Ну что? Уже решили, что делать с этой бесценной информацией?

Сарказм так и сочится, и я совершенно точно не стану ничего с этим делать. Сарказм, который так сильно не нравится Адриану, что тот просто переводит всё на меня и делает вид, что слишком занят, шаря по карманам, явно надеясь отыскать в них и ответы на все вопросы, и графский титул, и какие-нибудь священные реликвии:

— Мы бы могли узнать больше, если бы вы не отрубили ему руку, так что придержите свои комментарии, будьте любезны.

— А с чего вы взяли, что это вообще умеет писать?

Натыкаюсь на немую паузу в ответ и понимаю, что всё. День потрачен на тупик.

— Добейте его уже, и хватит на сегодня. Я жрать хочу просто жуть.

Явно хочет возразить в ответ, но попросту не успевает. Оказывается сбитым с ног ударом по голени, и это грёбаное чучело, только что валявшееся на полу подобно мешку с дерьмом, поднимается, а через мгновение уже оказывается в тёмном проходе.

Вскакиваю со стула тут же и, перепрыгнув через растянувшегося на телах Адриана, бросаюсь следом. Злость, поутихшая было в венах, начинает клокотать с новой силой.

Настигаю только перед самой кухней, и на этот раз, чтобы спасти лицо, приходится заслониться рукой от круглой тяжеленной крышки, что лишь чудом долетает плашмя, а не ребром.

Подхватываю её с пола и возвращаю назад, умудрившись вмазать по удирающему затылку.

Спотыкается, отшатывается в сторону под испуганный вопль поварихи, хватается за разделочный стол, и следующее, что летит в меня, — это нож. Ни черта не сбалансированный, с тяжёлой ручкой, но крупный и с острым лезвием.

Бородатый мажет, едва не порезав и без того латанную-перелатанную куртку, и замирает около раскалённой печи, поймав уже мой нож в широкое бедро. Оступается, припадает на раненую ногу, и я, пользуясь заминкой, настигаю его.

Толкаю в спину и, перехватив выше кровящего обрубка, с силой тяну его руку вниз.

Толкаю прямо в кипящее масло, в котором жарятся куски свинины. Плавают в нём, скрытые почти полностью, и шкварчат, подъедаемые со всех сторон. Уже подрумянившиеся.

Обрубок касается дна сковороды, и мне закладывает уши от крика.

От крика, который вовсе не похож ни на мычание, ни на хрипы. Вопит во всю глотку, пятится назад, толкая меня спиной, брыкается, как озверевший от боли бык, и ничего не остаётся, как отскочить, чтобы не напороться на скошенные, кое-как прибитые к боковине полки крючки для кухонной утвари.

— Убью… — выдыхает едва слышно, сквозь поднывающие стоны, и я приятно удивляюсь, ощутив себя наёбанным вдвойне. Надо же, вот и заговорил. Да я просто великий лекарь! — Убью!

Человеческого в нём ни на грош сейчас, и потому, обезумевший, пытается просто протаранить и задавить. Человеческого в нём столько же, сколько в опрокинутой им же сковороде.

Ревёт, размахивает руками, бросается слишком предсказуемо и вдруг сам, ошибившись всего лишь на полшага, не рассчитав, налетает глазом на почти прямой, скошенный влево крюк. Подаётся назад тут же, отшатывается к самой печи и, врезавшись в неё спиной, цепляет ручку ещё одной сковороды, обливаясь раскалённым маслом.

Мечется от полки к полке, переворачивает несколько, обсыпается разбивающейся об его же голову посудой, прикрывается уцелевшей рукой и вдруг просто падает, как подрубленный.

Падает плашмя на рассыпавшиеся осколки, да так и замирает с глубоко засевшей в щеке глиняшкой.

Не вздрагивает и не моргает, только образуется приличных размеров полупрозрачная лужа.

Пячусь назад, не желая влезть ещё и в это. Пячусь назад, думая почему-то о том, что Анджей непременно сказал бы, что у него от страха и боли просто остановилось сердце.

Я же не говорю ничего. Я забираю свой нож, что он так и не выдернул, и вытираю, побрезговав делать это об его одежду, о фартук притихшей поварихи.

***

Меня задолбало это.

Задолбало возвращаться ни с чем изо дня в день и, поднявшись по длинной каменной лестнице, то и дело напрягаться, невольно вслушиваясь, не отдаётся ли где коридорное эхо.

Задолбало напрягаться от случайно донёсшегося чёрт знает из чьей комнаты отголоска вопля или, напротив, от слишком уж пронзительной тишины.

Постовые всё ещё на жилом этаже дежурят и все, абсолютно все, как один, сверлят меня взглядами. Но не напрямую, а в спину.

Не напрямую, ни слова не говоря, но не отворачиваясь до самого порога отведённых для нас покоев.

До порога моих покоев, потому что на свою половину Йен так и не ходит, предпочитая спать на моей, одеваться в то, что нашарит в моём же шкафу, а самое потрясающее из всего этого то, что не считает нужным даже спрашивать.

Впрочем, рубашек с отвратительными, ярусами нашитыми кружевами мне не жаль, а штаны он носит свои, дорожные, да и ширина кровати позволяет не касаться друг друга при надобности.

Другое дело, что он никуда не выходит.

Не наряжается, не собирает волосы в сложные высокие причёски, даже не радуется, когда я говорю ему, что Мериам якобы по секрету болтнула своим подругам о том, что её сестра трагически потеряла ребёнка, а после эта новость разлетелась по всему замку.

Не радуется, что ему не нужно больше таскать подушку под расслабленным поясом и степенно вышагивать, придерживая её, изображая умиротворённость.

Он никуда не выходит.

Завтракает в комнате, отказывается от обеда и почти не притрагивается к ужину. Не то потому, что забывает о том, что стынет на принесённом подносе, закопавшись в очередную книгу, не то опасаясь, что отравят. Не держит двери открытыми и даже меня пускает после того, как подам голос.

Параноит вовсю.

И если первые несколько дней меня это не напрягало, думал, что это только пока, оклемается — и трястись перестанет. Думал, что быстрее в себя придёт, ведь и не такое бывало, но сейчас только и замечаю полные опаски взгляды.

Только и делает, что прислушивается, замирая, как почуявший засаду олень, стоит только кому-то потоптаться у порога или постучать.

Тогда умышленно, или невольно — с этим я пока не разобрался, — отодвигается ближе к окну, так, чтобы за спиной была тяжёлая рама, и выжидает, пока звук стихнет или войдёт кто-то из слуг.

Выжидает, пока принесут то, что велели, оставят и сгинут прочь, прикрыв за собой дверь.

Сестру убеждает, что всего лишь осторожен, и она ему даже верит.

Сестру убеждает, но меня и не пытается даже.

Так только, отмахивается от попыток объяснить, что, ошибившись раз, вряд ли снова станут выслеживать Мериам в покоях сестры; что Генрики всё ещё нет в замке, а патрулируют теперь не только отдалённые лестницы и нижние этажи; что, в конце концов, его и не собирались убирать, и потому можно уже взять себя в руки и не трястись. Потому можно уже включить голову, но будто остаточный яд, что успел раствориться в его крови, её и поразил.

Опасается даже пляшущих вечерами теней на стенах, и я понятия не имею, что с ним делать, и злюсь ещё и из-за этого.

Мало того, что Генрика будто на дне одного из болот притаилась, так ещё и Йен, вместо того чтобы помочь хоть как-то, окопался в своих книжках.

Йен, которого в этот раз я нахожу вовсе не на привычном месте, а в деревянной вытянутой ванне, что слуги оставили подле изножья кровати и ретировались ещё до моего прихода.

Йен о чём-то напряжённо думает и, глянув искоса, убедившись, что никто чужой не вошёл, опускает затылок на узкий борт ванны.

Волосы небрежно собраны на затылке и скручены в чёрт-те что, и его шее, должно быть, довольно тяжело. Его шее, должно быть, тяжело удерживать такой вес, а мне тяжело удерживать свои низменные потребности, которые начинают напоминать о себе, стоит ему только расслабиться и развести колени, что торчат из мутной от мыльной пены воды.

Развести колени, выгнуть шею, на которой уже и пятен совсем нет, и забросить безвольную кисть на деревянный бортик.

Одни углы, о которые так и тянет уколоться.

Одни углы и жёлтые пятна синяков, что сошли подозрительно быстро по меркам Адриана и совершенно непозволительно медленно, как по мне. Медленно из-за того, что истощён, и собранное дальновидной ведьмой снадобье не работает как должно.

Странно, но почти не разговаривали всё это время, попросту не совпадая по времени. Я поднимался и уходил до того, как он просыпался, а возвращался глубокой ночью, когда уже спал, сжавшись в комок.

— Не хмурься, рановато пока для морщин, — выдаю вместо приветствия и, оставив плащ с курткой прямо на спинке разворошённой кровати, оборачиваюсь к нему. — Кто же на тебя позарится, если ты весь сожмёшься, как печёная груша?

— Ты, например? — Остаётся абсолютно невозмутимым, не ведётся на подначку и ждёт ответного выпада. Ждёт, а сам ни на грамм не заинтересован в наметившемся споре. Слишком поглощён тем, что происходит внутри его хорошенькой головёнки.

— Я не в счёт, дорогуша. — Обхожу ванну и останавливаюсь аккурат за его спиной. Интересно даже, повернётся или нет? — Мне всё, что не имеет лишних клыков, сгодится.

Хмыкает, качает головой, и выпавшая из его кое-как скрученного пучка, с которым не справляется даже пяток заколок, прядка намокает.

Наклонившись, вытягиваю её из воды, подцепив указательным пальцем, и наматываю на остальные волосы.

Йен в этот момент не то что не шевелится — кажется даже, что и не дышит. Не дышит ровно до тех пор, пока я не опускаюсь позади него на колени и не дёргаю назад, сжав за плечи.

Пальцы кажутся холодными на фоне его разгорячённой влажной кожи, и от этого касаться хочется только больше. Касаться, ослабив хватку и погладив, наплевав на разом намокшие, незакатанные рукава.

— Ну что такое? — спрашиваю, подавшись вправо и почти коснувшись своей щекой его, почти коснувшись и не увидев, но ощутив кожей, как скривился. Явно же думает себе что-то! Вертит, крутит в голове, представляет так и этак и не желает делиться, зараза. Явно же думает что-то, а может, и больше того. Может, знает наверняка. — Прекращай бесить меня, княжна. Я уже и так на грани из-за твоей внезапно проклюнувшейся трусости и трагических вздохов.

Я и так уже на грани, и меньшее, что тебе светит, — это выхватить по тощей твёрдой заднице. Я на грани из-за того, что всё это дерьмо никак не желает расхлёбываться и за время поисков мы ни на шаг не продвинулись, и это уже начинает напоминать о любительнице роз. Только та была пусть и мёртвой, но колдуньей, а эта — всего лишь пронырливая шлюха без особых талантов. И чёрт знает, куда она умудрилась запропаститься, если тракт заметён, в городе шныряют патрульные, а про замок и говорить не приходится.

Чёрт знает, кто ей помогает, потому что чёрта с два она бы скрылась в одиночку. Только если умудрилась просчитать всё заранее и сидит теперь в одном из пустующих крестьянских домов, не рискуя разводить огонь. Да и умеет ли она вообще его разводить?

— Из-за них ли?.. — Йен будто читает мои мысли в этот момент, и мне тут же хочется отодвинуться. Разорвать физический контакт и отгородиться. Только в первое мгновение, и не настолько уж сильно, чтобы дёрнуться инстинктивно.

— Из-за всего в целом. Давай, выкладывай.

Поворачивается ко мне, покусывает губы, будто бы иначе ему не решиться, накрывает своей ладонью мою и, сжав, утягивает её под тёплую воду.

Смотрит то на меня, то на мутную белёсую воду, и, выдохнув, улыбается вдруг.

Улыбается обречённо, будто сдаваясь, и, укусив себя ещё раз, негромко, полушёпотом просит:

— Давай уйдём?

Предлагает и тут же втягивает голову в плечи, ожидая подзатыльника. Предлагает и разве что не жмурится, как напакостивший ребёнок, которому светит только палка.

Я же умудряюсь только сжать его чуть сильнее и тряхануть без особых последствий для этой совершенно прекратившей нормально мыслить головы.

— Ты головой не бился, пока меня не было? — Мой голос — одна сплошная вкрадчивость, и это не обещает ему совершенно ничего. Ничего хорошего. — Что значит «уйдём»?

Куда ты уйдёшь, бестолочь? В таверну? Может, окопаемся вместе в приглянувшемся сугробе и понадеемся, что оттаем с приходом весны?

— То и значит. — Упрямый, но запала и вполовину не осталось. Упрямый, но повернуться ко мне боится. Боится, потому что сам меня сюда и притащил, наобещав и послушания, и камней сверху. — Давай просто… просто соберёмся и вернёмся к Тайре.

Ага. Отлично. К Тайре.

Просто возьмём и вернёмся, пройдя через занесённый почти неделю не прекращающимся снегопадом перевал. Похлопал бы, да руки заняты.

— Ты серьёзно, княжна?

Ёжится от прозвища, которое я выплёвываю по букве через сжатые зубы, и, придвинувшись так, чтобы касаться его уха, принимаюсь перечислять, ощущая, как покрывается предательскими мурашками:

— За последние несколько месяцев ты мог быть убитым не один десяток раз, мог банально сорваться с верёвочного моста и разбиться о камни или спалить себе пол-лица, возясь с ведьминскими реактивами. И в итоге сломался на змее? — Неверие в голосе смазывается, уступая только-только закравшемуся разочарованию, и он чует его тут же. Чует и удобнее перехватывает моё запястье, прекрасно зная, что отберу.

— Я не… — Паузу берёт сразу же и не позволяет мне выдернуть свою руку. Сжимает крепче и, притянув колени к груди, разворачивается ко мне полубоком. — Я не сломался. — Смотрит так, будто собирается оправдываться, но решаю всё-таки дать ему шанс. Пусть объяснится, если сможет.

— Тогда что?

— В замке, помимо твоей престарелой подружки, ещё уйма призраков. И все они вдруг повадились вот сюда. — Касается мокрыми пальцами своего виска, и я понимаю наконец, почему он шарахается от каждого звука. Не разбирает уже, живые или мёртвые поблизости крутятся. Не знает, можно ли верить своим глазам. Действительно, не сломался. Только устал. — И каждый из них хочет выплакаться, хочет прожить ещё хотя бы один день, пусть даже не в своём теле. И я не знаю, как заставить их сгинуть или хотя бы заткнуться. А ещё люди. Постоянно какие-то люди вокруг.

Устал от мёртвых и потому не наряжается, не желая изображать что-то ещё и для живых.

У него потрясение, в конце концов. Потерял подушку. Можно немного и пострадать, запёршись в комнате. Наверное, можно, если всё-таки решит иногда пользоваться ртом по прямому назначению в будущем.

— А раньше нельзя было рассказать? — Одно только терпение в голосе и ни капли тщательно сдерживаемого раздражения. Должен же он мне ответить.

— Я хотел, но передумал. — Звучит как неловкое извинение, и, после того как помолчав, договаривает, глядя на свои коленки, понимаю, за что и почему. — К чему дёргать тебя лишний раз, если помочь всё равно не сможешь?

Слышу в этом завуалированный намёк на свою беспомощность и не могу её отрицать. Не в магических штуках, связанных с духами. Не во всём том, что я не вижу и не могу потрогать. Истинные призраки, приколоченные незавершёнными делами к какому-то месту, показываются редко, не желая тратить оставшиеся силы.

А к нему так и лезут. Надеются, видно, что поймёт.

— Так напиши Тайре? — предлагаю, расслабив кисть и меланхолично глядя на поднимающуюся вверх по рукаву влагу. Дал бы раздеться, что ли, а то и вовсе позвал погреться.

И к согласию пришли бы куда быстрее.

— Уже.

— Не ответила?

— Нет, не ответила. — Говорит вслух о том, что я и так знаю, и потому расслабляюсь и уже не цепляюсь за каждое слово так нервно. — Я не знаю, сколько времени потребуется магии, чтобы пробиться сквозь снега.

— Вот тебе и причина, по которой мы не можем свалить. Снега слишком много, красавица. Замёрзнуть в разы проще, чем пройти. Неужели их столько, что ты готов оставить свою любимую сестру?

Вместо ответа косится в угол комнаты, а после — в противоположный. Не выглядит напуганным, скорее — уставшим. Выглядит задёрганным и бледным. Но последнее — не страшно, последнее — совсем привычно.

— С Мериам останется Адриан, — повторяет будто в десятый раз, и понимаю, что и себе то же самое говорил. Понимаю, что весь сейчас — одно сплошное самовнушение и какие-то мутные размышления. Совсем как вода в ванне. — А от меня толку вообще нет. Я не смогу её защитить.

А вот и самобичевание на телеге подвезли.

Ну давай, поной мне тут ещё.

Расскажи, какой ты слабый и ни на что не годный. Давай, расскажи мне — я же не видел тебя ни с тем троллем в ведьминском доме, ни на кладбище у склепа, украшенного каменными розами.

— Вообще-то если бы не ты и твои загребущие ручонки, то лежать ей в земле. — На похвалу тянет мало, но что уж есть. — Я бы даже проверять не стал, если бы укус достался ей.

Отстранённо кивает, отчего-то не ведясь на столь примитивную топорную удочку, которую в другое время заглотил бы и не поморщился, и, вдруг став задумчивым, сжимает мои пальцы.

— Я сказал тебе «спасибо»? — интересуется с обозначившейся полуулыбкой и склоняет голову к плечу. Интересуется и становится немного живее, чем был до этого.

— Понятия не имею, — отвечаю как есть, без словесных вывертов и ехидства. — Да и не нужно оно мне, твоё спасибо.

Отвечаю как есть, но он видит крючок и здесь. Видит намёк, которого нет, и легко ведётся, ожидая, видно, что ему самому станет проще. Что ему самому станет проще, если хотя бы со мной он будет в расчёте.

— А что нужно?

Опускаю взгляд тут же, останавливаю его на влажных тонких губах и проговариваю с затаённой радостью. Проговариваю то, что действительно сейчас хочу едва ли не больше прочего:

— Памятный сувенир в виде скальпа с одной конкретной головы. — Возвращаюсь к его глазам и для убедительности приподнимаю брови. Я обещаю, и вопрос лишь в том, себе или ему. — И я его заполучу. Вот увидишь.

Осторожно, чтобы не растрепать своё гнездо из волос ещё больше, качает головой, и сомнение, которое появляется в его голосе, мне вовсе не нравится.

— Мериам не думает, что её стоит убивать.

Ну ещё бы. Мериам даже при сложившихся обстоятельствах хочет остаться чистенькой. Хочет остаться всепрощающей жертвой, надеясь, что это прибавит ей значимости в глазах мужа. Как бы я хотел оставить её с Адрианом и поглядеть, что из всего этого выйдет. Как бы я хотел собрать всех этих разряженных людей в одной зале и подпалить её, заперев дверь. Избавиться от каждого по очереди или от всех скопом. Раздражают так сильно, что теперь, когда я вынужден терпеть их один, без Йена, не всегда выходит удержаться от зубного скрежета.

— Хочет поговорить, попробовать достучаться.

— О, ну ещё бы. Это же не её отправили на тот свет и предложили там чуть задержаться.

И эту тоже в ту же залу. Привязав к трону. Эту, которая и не пыталась исправить что-то, а принялась упиваться жалостью к себе. Хотел бы я послушать, что бы она пела, сложись всё иначе. Что бы она пела, если бы пролежала мёртвой несколько часов, а единственное, что могла, — это ждать погребения.

— Мне плевать, что думает Мериам. Плевать, чего хочет Адриан. Как только найду — убью суку.

Успокаивающе поглаживает мои пальцы, и кажется, будто вода в ванне, вопреки всем законам, стала только горячее. Неужто неосознанно её греет?..

— А если тебе не позволят? — интересуется, бросив на дверь быстрый косой взгляд и повернувшись ещё. Теперь и вовсе стоит, упираясь коленями в дно глубокой деревянной ванны, и по всему не собирается упускать ни одного моего жеста и слова. Теперь и вовсе весь одно сплошное внимание, и я понимаю, что он хочет тоже. Хочет, чтобы всё закончилось не примирением и душеспасительной беседой.

— Я не стану спрашивать позволения, малыш, — заверяю, а сам едва успеваю понять, когда то, что начиналось унылым трёпом, превратилось во флирт.

— Ты всегда такой целеустремлённый? — спрашивает, а сам занят тем, что оставляет свободной рукой мокрые пятна на моей груди. Спрашивает, а сам тянет за узел, чтобы ослабить завязки и ворот рубашки.

— Когда дело касается того, что меня интересует? — отвечаю ему в тон и пытаюсь заглянуть за край ванны, но прижимается боком к борту, и ни черта не видно. — Как думаешь?

Выдыхает совсем не томно, напротив, как-то излишне страдальчески, и, перестав терзать мою рубашку, разворачивается и с чувством хлопается на задницу. Забрызгав и половину ковра, и меня заодно.

— Думаю, что хотел бы оказаться сейчас в Штормграде, — сетует, даже не замечая того, что, в общем-то, я был бы не против его придушить. — Ты был прав. Всё это — крайне идиотская затея.

Собирался схватить за волосы, но пальцы загребают пустоту, так его и не коснувшись. Не верю в первую секунду даже, что он это произнёс. Раньше в жизни бы не признал, а теперь — надо же.

«Ты был прав!»

Что вообще происходит?

— Ну хватит. Вытри сопли, в замке и так слишком сыро — того и гляди грибы под носом расти начнут, — прерываю ещё не хлынувший поток сожалений до того, как смоет меня своей искренностью, и предлагаю, не думая ни секунды. В конце концов, почему бы и нет? Что мы, привязаны, что ли? — Хочешь уйти — не вопрос. Давай свалим ненадолго. Думаю, ничего не случится, скажем, за сутки. Как тебе?

Хватит, я думаю, чтобы покопаться в себе? Или, может, на что-то более интересное. На что-то более интересное, чего у меня не было последнее время вовсе из-за всех этих поисков и горы книг, сваленной аккурат по центру кровати. Тоже мне разделяющая куча… букв.

— А если случится? — переспрашивает с сомнением в голосе, но по тому, как головой вертит и вцепляется в край ванны, видно, насколько ему не терпится. Видно, что готов сорваться хоть прямо сейчас, только бы вырваться ненадолго.

— То, по крайней мере, не с тобой и не со мной. А остальные меня мало волнуют. Вернее, не волнуют вообще.

Закатывает глаза, но про свою сестру ничего не говорит.

— Приятно слышать, что я тебя волную, — ворчит, но так, будто обязательно положено, не то решу ещё, что его так и подмывает вскочить и, шипя от холода, броситься одеваться.

— Ну ещё бы. — Касаюсь его плеч ещё раз, сжимаю их и, отойдя в сторону, так, чтобы брызги не долетели, если что, принимаюсь стягивать рубаху через голову. Всё равно на улицу в такой не сунешься. Околеешь быстрее, чем успеешь моргнуть. — Ты же голый.

Ждал как минимум нового водного залпа или попытки дотянуться до стоящей на полу мыльницы, но будто и не слышал.

Деловитый такой, поднимается на ноги, оттолкнувшись от бортиков, и, поправив волосы, интересуется, сложив руки на груди:

— Так ты это серьёзно? Насчёт суток?

Осматриваю с ног до головы, прежде чем ответить, и наконец разбираюсь с рубашкой, прилипшей к коже мокрыми пятнами.

— Вполне. Я и сам задолбался лазить по всяким помойкам и злачным местам.

Разглядывает меня так же пристально, как и я его, а после, и вовсе проигнорировав принесённое прислугой и больше смахивающее на простыню полотенце, шагает на ковёр.

— Так что если хочешь уйти сегодня, то я бы на твоём месте всё-таки поторопился.

Делает ещё один шаг вперёд и останавливается, проследив за траекторией полёта моей рубашки. Ещё на один ближе и будто бы перед броском. Перед броском, к которому его нужно только подтолкнуть.

— Или что, мне тебя и одевать придётся?