Кнутом и пряником (2/2)

— Абсолютно нет. Должно быть, они у твоего обещанного «мы».

— Катарина.

Девушка вздрагивает и на пару сантиметров поднимает лицо. Так, чтобы видеть плечи обратившегося к ней хозяина — ни в коем случае не глаза.

— Позови.

Служанка разворачивается на широких каблуках и, подобрав юбки, бросается в коридор. Прислушавшись, монстролов может определить скорость, с которой она поднимается вверх по лестнице.

— Почему она работает у тебя? — Глядит на то, как вампир тянется к принесённой бутылке и без усилия выдёргивает пробку. — Боится же до дрожи.

— Потому что деньги, мой дорогой, — особенно выделяет третье слово и, улыбнувшись, добавляет предсказуемо расчётливо: — Родня позволит ей уйти отсюда только мёртвой. Вина или наполнить твой бокал чем-нибудь ещё?

— Не желаю утруждать столь гостеприимного хозяина. Наливай, что принесли, и перестань выделываться.

Демиан с готовностью поднимается на ноги и наполняет бокалы. Анджей обращает внимание на то, что всего два. Тот, что предназначен для его таинственного гостя, или кого-то иного, остаётся пустым.

— Ничего не могу с собой поделать, — делится словно по секрету, пригнувшись и заходя с левой стороны, придерживая бутыль за горлышко. Жидкость, что плещется, отталкиваясь от стеклянных стенок, тёмно-бордовая и кажется довольно густой. Но пахнет вовсе не железом, а приторным перебродившим виноградом. — И потом, довольно редко находится тот, кто может составить мне компанию и не боится до панической дрожи. Потому будь чуть снисходительнее и потерпи.

Монстролов собирается возразить было, ответить, что снисходительность — это не к нему, но слышит приближающиеся приглушённые шаги и просто отмахивается от чужих кривляний. С интересом глядит на вернувшуюся и шагнувшую в сторону, чтобы придержать тяжёлую дверь, служанку и на того, кто заходит в залу следующим. На того, кто вдруг издалека напоминает ему Йена. Вспышкой или первым впечатлением.

Ростом, прямыми, куда более короткими, не подстриженными, а скорее неровно обкромсанными, волосами и худобой.

Вспышкой, что тут же проходит, и вместо тонкокостной княжны Анджей видит перед собой куда более некрасивого мальчишку не старше восемнадцати лет от роду, вся правая сторона лица которого чудовищно обезображена. Багровым, грубым, оставшимся от огня шрамом, что уходит под воротник и наверняка теряется на груди.

Анджей видит перед собой мальчишку, что, встретив на улице, посчитал бы юродивым и разве что только предложил прирезать из жалости. На изуродованной стороне лица не растёт бровь и лишь чудом уцелели перекошенное, неправильно сросшееся веко и, возможно, часть глаза.

Мальчик останавливается подле стола, явно не зная, что ему дальше делать, и Демиан берёт всё в свои руки. Буквально. Обходит его нарочито медленно и, приказав служанке наполнить тарелки, мягко касается чужого бока. Устраивает ладонь на его поясе и, почти касаясь губами уха, довольно чётко проговаривает:

— У нас гость, хороший мой. Не стоит его бояться.

Анджею тут же хочется возразить на это, потому что ещё как стоит, но юноша, помедлив, кивает и, отступив от вампира, садится за стол и чинно складывает руки на коленях. Его спина остаётся настолько прямой, будто опасается, что случится нечто непоправимое, коснись он лопатками стула.

Служанка суетится, делает много лишних движений, тихо паникует, не зная, кого следует обслужить первым, и потому мечется от одного края стола к другому. И Демиана, это, должно быть, порядком бесит, но, вместо того чтобы прикрикнуть на неё, только свои страшные глаза щурит. Ни слова не говорит, а лишь провожает девушку взглядом, когда та, получив молчаливое разрешение, спешит убраться из залы.

— Идиотка…— не сдержавшись, цедит сквозь зубы вампир, и его питомец — Анджей понятия не имеет, как ещё можно назвать мальчишку, — вздрагивает и осторожно, самыми кончиками пальцев берётся за явно серебряную ложку. Демиан тут же меняется в лице, и черты его искажает нечто, смахивающее на раскаяние. Нечто, что вполне можно принять за карикатурное изображение этого чувства, но и его хватает для того, чтобы монстролов вопросительно приподнял бровь. — Но это вовсе не помешает ей и дальше жить вполне счастливо.

— И долго? — Анджей его дразнит, но как тут удержаться, если его самого посадили за сервированный по всем правилам стол с явным умыслом?

— Весьма, — вампир подтверждает крайне неохотно, но, услышав это, мальчик начинает есть, и Демиан возвращается на своё место во главе стола, и не важно, что перед ним стоит лишь один наполненный бокал. — Если не напорется шеей на торчащую вилку.

— Помнится, кто-то сказал мне, что верных людей не так-то легко найти и потому не стоит разбрасываться ими.

— Всё так. Но едва ли эти слова относятся к прислуге.

Анджей отвечает пожатием плеч и приступает к еде. Нарочно медленно выбирает ложку и думает, что чуть посильнее сжать — и получится согнуть нож. Думает о том, что это едва ли не первый случай за последние восемь лет, когда ему приходится обновить навыки, привитые ещё в детстве. Ест быстро, но вовсе не потому, что торопится. Ест и то и дело поглядывает на мальчика, что, сев за стол, не проронил ни единого слова, и ловит на себе такие же любопытные взгляды, но уже Демиана. Тот внимательно следит за пальцами монстролова, и это внимание становится ещё пристальнее, стоит взяться за нож и вилку.

— Сюрприз так сюрприз. — Ещё бы, как тут не прокомментировать?.. У вампира язык бы отсох тогда, не иначе. — Бродяга, что одинаково хорошо орудует и мечом, и столовыми приборами.

— Если я нож для масла в твой глаз воткну, это будет считаться нарушением столового этикета?

Мальчик перестаёт жевать, и в его единственном зрачке отражается неподдельный ужас. Глядит на Анджея со смесью удивления и какого-то первобытного страха. Без сомнения, принимает все пространные рассуждения за чистую монету, и Демиан спешит разуверить его. Накрывает упавшее на столешницу запястье своими ледяными пальцами и ласково, насколько может, вполголоса говорит, что их гость шутит. Не стоит беспокоиться и обращать внимание.

Анджею кажется это странным всё больше и больше. Анджею, который вообще впервые в своей жизни видит, чтобы высший вампир, в теле которого тепла не больше, чем в снеговике, так сюсюкал с кем-то. Впрочем, он и про себя мог бы сказать то же, но Йен… С Йеном он носится едва ли меньше и потому нехотя, но всё же проводит параллель. Неужто все монстры так похожи?

И словно в доказательство его мыслей оживают тени в углах столовой. Густеют и едва не мечутся. Тени, что становятся плотными и объёмными, наползающими на ковёр и шторы. Слышатся шорохи, какое-то невнятное бормотание за дверью, скрипы и, наконец… топот ног. И не топот вовсе даже, а шлепки босых ног.

Анджей даже улыбается, поднеся к губам бокал. Анджей ожидает броска со стороны приоткрывшейся двери и внимательно следит за перемещающимися по полу тенями. В отличие от Демиана, его дампиры отбрасывают тени. В отличие от Демиана, каждого можно умертвить и более традиционными способами.

Шипение усиливается, но, вопреки ожиданиям монстролова, нападения не следует. Напротив, его, словно окружённого куполом, обходят, и, вместо того чтобы остановиться рядом с хозяином, как это бывало раньше, гибкая обнажённая фигура группируется и присаживается на корточки рядом с обожжённым мальчишкой. Мальчишкой, который не то что не дёргается — даже не моргает и, отложив ложку, с готовностью запускает пальцы в рыжие растрёпанные волосы. Улыбается непострадавшим в огне краем рта, и дампир — Анджей не помнит имён — ластится к нему, как большая собака. Прижимается виском к боку и заглядывает в лицо. И почти сразу же, на этот раз со стороны столовой, к которой ведёт ещё один коридор, доносятся торопливые шаги. Не шипение или стук ногтей, а именно размеренные, пусть и довольно быстрые, но шаги.

Вот и второй.

Чуть ниже и уже в плечах.

Чуть стройнее и неприятнее на лицо.

Второй. Тот, что укусил Йена.

Младший из близнецов.

Подходит к столу не торопясь и, в отличие от брата, касается плеча хозяина. Лишь получив негласное разрешение, получив прикосновение в ответ, присоединяется к старшему, но не опускается на пол, а становится за спинкой высокого стула.

Анджею довольно любопытно, из-за чего сложился столь странный прайд и почему сердце мальчишки, едва не выскочившее из груди при виде монстролова, сейчас бьётся размеренно и спокойно. Анджею довольно любопытно, но он не успевает и рта раскрыть, как старший из близнецов, потянувшись, хватает перебирающую его волосы руку и, задрав свободный рукав рубашки, вгрызается в тонкое запястье.

Грубо и довольно резко.

По просторной комнате прокатывается надсадный, сдавленный в самой глотке вздох. Как если бы его пытались удержать внутри, но не смогли.

Анджея кусали подобные твари. Анджей знает, насколько это может быть больно. Знает и наблюдает за Демианом, который, несмотря на то что так трясётся над своим приобретением, предпочитает бездействие. Предпочитает наблюдать с довольно скучающим выражением лица.

Отсчитывает глотки.

Четыре… пять…

— Хватит.

Рыжий останавливается сразу же, стоит хозяину произнести лишь первый слог. Останавливается, но рта не отнимает, принимается зализывать глубокие ранки и исподтишка давить на них губами, чтобы нацедить ещё немного крови.

— Я кому сказал?

Отшатывается в сторону, и на его место плавно скользит младший. Младший, что вовсе не так нетороплив, как брат. Обхватывает чужую руку двумя своими, левую и вовсе вкладывает в расслабленную, подрагивающую ладонь обожжённого мальчика и переплетает пальцы. Обхватывает его руку двумя своими и, только лишь после того, как запрокинет голову и получит слабый кивок-разрешение, осторожно, чтобы не расширить укус, приникает к ране, оставленной до него. Останавливается сам, успев сглотнуть всего три раза. Останавливается и тут же накрывает ранки своими пальцами. Гладит их и не спешит уходить.

Анджей понимает.

Понимает сейчас, в качестве кого здесь живёт этот мальчик и почему Демиан не разрешает ему пить и тщательно следит за питанием.

Переводит взгляд на хозяина дома и неторопливо цедит вино из бокала.

— Ну а ты?

Укус высшего влечёт за собой неизбежное обращение или смерть. Уж кому, как не монстролову, этого не знать. Кому, как не монстролову, что за всю свою жизнь знает лишь об одном исключении.

— Или для этих держишь?

— А я предпочитаю пить из бокалов, дорогой мой. — Ведёт пальцем по кромке осушённого своего, что кажется розоватым из-за вина, оставшегося на стенках. — Или из шей тех, кого мне не жалко потерять.

Кого не жалко потерять…

Эти трое безо всяких сомнений не входят в этот список.

Трое…

Монстролов знает, что дампиры живут в этом доме едва ли не столетие. Но мальчик? Мальчик совсем юн и вряд ли появился в этих стенах довольно давно. Мальчик, к ладоням которого ластятся свирепые ночные твари и явно пытаются увести его куда-то. Или унести вместе со стулом.

Во взгляде Демиана, наблюдающего за этими плясками, появляется какая-то странная, неприсущая его виду нежность.

Вот и последний фрагмент головоломки встал на своё место.

— Как ты справляешься с ними? — вопрос вырывается сам собой, как только Анджей понимает, что к чему. Как только истина, и без того лежащая на поверхности, становится такой очевидной, что невозможно не замечать. Как? Как он, чёрт возьми, делает это, умудряясь держать за глотку тех, кому нужен контроль, и при этом не давит мальчишку, хребет которого слишком хрупок? Как?

— Какой из смыслов ты вкладываешь в этот вопрос?

— Не увиливай. Показал мне его — отвечай теперь.

— Я бы с радостью, но разве тебе есть что предложить в качестве оплаты за ответ?

Монстролов раздумывает всего несколько секунд и где-то глубоко внутри радуется, что пришёл сюда один. Что некому дёрнуть его назад и остановить. Некому прошипеть на ухо нечто неразборчивое и схватить за руку.

Монстролов раздумывает всего несколько секунд и поддаётся не то провокации, не то внутреннему порыву. Поддаётся чему-то тёмному, что сидит в его груди. Что сидит за рёбрами и раз за разом оживляет перестающее биться сердце.

Осторожно отставляет бокал и тянется за пустым, предназначенным для белого вина. Тянется за ним, цепляет пальцами за хрупкую ножку и ставит перед собой.

Аккурат напротив подбородка.

Ему не дурачиться бы, а спросить ещё раз, уже серьёзнее, но… Но слишком устал быть серьёзным. Слишком устал давить в себе всё то чёрное, что временами кричит, умоляя избавиться разом от всех проблем и скрыться так надёжно, чтобы не отыскали больше. Слишком устал давить в себе всё то чёрное, что так и нашёптывает иногда о том, что мёртвым Лука перестанет крошить остатки его сердца, что Йен, верни он его назад, перестанет быть его ответственностью и проблемой. Что Жердан насчёт чистильщика был абсолютно прав.

Ему не дурачиться бы, но…

Ловит своими глазами взгляд чужих, удерживает его и, раздумав пользоваться ножом, подносит ладонь ко рту и медленно, чтобы растянуть и прочувствовать, на полную сжимает зубами расслабленный беззащитный бок загрубевшей ладони. Сжимает, всё увеличивая давление челюстей, и так, пока все нервные окончания не сведёт от боли. Сжимает, тупыми человеческими зубами и, рванув в сторону, оставляет глубокую рваную рану.

И боль сильна, как никогда. Боль, что ожила вдруг и, словно селитра, вспыхнула, объяв собой всю его руку почти до самого локтя.

Кровит сильно, но Анджей знает, что это не продлится долго, и потому спешит поднести ладонь поближе к бокалу и стиснуть пальцы в кулак. Стекает струёй, пачкая прозрачные стенки. Стекает, быстро собираясь на дне, а Анджей всё глядит на Демиана. Глядит с неподдельным интересом и ждёт. Реакции, слов или того, что маниакальный блеск в расширившихся, затопивших собой радужку зрачках станет чем-то большим и опасным.

Ждёт, что дампиры, что разучились дышать, бросятся на него, а юноша, что вцепился в обоих, закричит или начнёт плакать.

Ждёт, что когда хотя бы что-нибудь, помимо звука капающей крови, разрушит установившуюся кладбищенскую тишину.

Критически рассматривает результат своих трудов и совершенно буднично обматывает укус столовой салфеткой. Проходится языком по губам и кромкам зубов, чтобы убрать с них железистый привкус.

— Достаточно? — Поднимает бокал за ножку и чуть наклоняет в сторону, чтобы густая алая жидкость растеклась по стенке, притягивая к себе целых три взгляда. — Или предпочитаешь кого-нибудь погорячее?

Демиан крайне неопределённо хмыкает в ответ, и Анджею вовсе не хочется разбираться с тем, что это значит. Анджей вполне удовлетворён последовавшим за ухмылкой кратким кивком. Поднимается на ноги и задвигает за собой стул. Ждёт, когда вампир, что никак не может отвести глаз от нежданного подношения, выполнит свою часть их маленькой полусделки. Вампир, что сухо сглатывает и поднимается тоже. Делает шаг в сторону и, как и один из его приёмных детей минутами ранее, останавливается за спиной мальчишки.

— Кнутом и пряником, дорогой. Только кнутом и пряником. — Всё никак не может успокоиться, и даже близкое присутствие источника пищи не может заставить его отвести взгляд. Перестать буравить треклятый бокал взглядом. Не может унять его нетерпение. — Я распорядился: нужная тебе вещь в комнате. Впрочем, как и все остальные твои вещи.

Монстролов понимает намёк ещё до окончания фразы и кивает, чуть насмешливо скривив губы.

— Кнутом и пряником, значит? Никаких зелий, настоек и магических пут? Никаких заговорённых дверей и засовов? — спрашивает, отступая к выходу из залы, и держится так, чтобы не оказаться в тени. Безоружен. Мало ли?

Мало ли…

Вопросы остаются повисшими посреди залы. Ладонь печёт, но ранки уже не кровоточат. Ладонь печёт, а монстролов понимает, что ценой пары глотков своей холодной и густой крови получил ответ. Ответ, который и сам знал.

Знал, что нужно им всем, но всё равно сбежал.

На поиски истины или для того, чтобы разобраться в своих же мыслях.

На поиски истины или для того, чтобы убедиться, что, отлучившись, станет скучать. Для того, чтобы, убедившись и распутавшись, вернуться назад.

***

Поднимается на крыльцо и заходит в дом с абсолютно нечитаемым выражением лица. Прикрывает за собой дверь, которая тут же захлопывается и, словно намертво, магией, приклеивается к косяку. Прикрывает за собой дверь и, не успев сделать и пяти шагов, натыкается задумчивым взглядом на пару начищенных чёрных сапог, хозяин которых стоит около ведущей вниз лестницы и совершенно точно чего-то ждёт.

Анджей закусывает щёку изнутри и, убедившись в том, что болта в пазу нет, приставляет арбалет к стене. День в самом разгаре, и ему требуется несколько мгновений, чтобы понять, что он умудрился «прогулять» больше полутора суток. Впрочем, раскаиваться не собирается. Отчитываться перед кем-то тоже.

Отчитываться перед кем-то, кто стоит, привалившись к стенке и сложив руки на груди, тем более.

Хотя бы потому, что этот «кто-то» тихо кипит и если и хранит молчание, то только титаническим усилием воли, не иначе.

Анджей закусывает щёку изнутри, но ему всё равно трудно заставить себя не улыбаться.

Анджей понимает вдруг, что соскучился по нему. По этому бешеному и стукнутому головой не раз и не два. Соскучился и словно впервые за прошедшие годы видит.

Видит нахмурившегося, растрёпанного и настоящего. Без помады, ужимок и мундштука. Без кривляний, тысячи масок и недоговорок.

Видит Луку, а не то, что он хочет ему показать.

Видит, нагнувшись, чтобы стащить сапоги, и потому выходит исподлобья и запрокинув голову.

Расстёгивает плащ и бросает тут же, на пороге. Даже не потрудившись отодвинуть ногой в сторону, переступает. Подходит почти вплотную, замирает на расстоянии шага и молчаливо ждёт, пока изучающий взгляд доберётся до кошмарной рубашки и поднимется выше. Ждёт, пока не выдержит и взорвётся уже.

— Миленькая вышивка, — сдержанно, поджав губы, тянет и добавляет, стиснув челюсти так, что скулы чёткими линиями проступают: — А твоя одежда где?

Анджей беспечно пожимает плечами. Всё ещё не собирается ничего рассказывать. Всё ещё выжидает и ждёт выпада. Словесного или с применением кулаков.

— Полагаю, там же, где ты взял вот ту занятную штуку, — указывает взглядом на разряженный арбалет, но Анджей легко игнорирует столь явный намёк.

— Это тебе, — отвечает почти ласково и, чуть прищурившись, добавляет: — Подарок.

Тёмные брови приподнимаются, и явственно слышится скрежет сжавшихся зубов. Монстролов наблюдает за ним и терпеливо ждёт, готовый считать про себя, если потребуется. Насколько ещё выдержки хватит?

Чего-чего, а если дело не касается охоты, то у вспыльчивого как порох наёмника её явно недостаёт. Выдержки, такта и ещё кучи того, что среди высших кругов принято считать добродетелями. И ещё кучи того, за что обычно любят мужей или родственников.

У Анджея с ним случилось сплошное «вопреки», а не «за».

У Анджея к нему как минимум один долгий незаконченный разговор. Но вместо того, чтобы начать говорить, всё ждёт. Ждёт той самой вспышки, что просто обязана последовать за испепеляющими недовольными взглядами. Ждёт той самой вспышки, что позволит ему разорвать эту дистанцию.

— Больше ничего не хочешь сказать?

Отвечает отрицательным мотанием головы и глядит так, будто бы и вправду всего лишь на задний двор вышел на несколько минут.

— Объяснить, может быть?

— Извиниться? — любезно подсказывает и уворачивается от просвистевшего в сантиметре от носа кулака. Делает полшага назад и глядит как ни в чём не бывало, ожидая следующего хода или фразы. — На колени вставать или так сойдёт?

— Не стоит. Не рискуй зубами.

— Выходит, ты поправился достаточно для того, чтобы покуситься на них?

— Достаточно для того, чтобы послать тебя на хер.

— Ты просто очаровательный, когда дуешься.

— Это Йен дуется, а я в ярости и едва сдерживаюсь, чтобы не проломить твою тупую, недальновидную башку! Снег давно выпал, все реки кругом подо льдом! И ты просто взял и ушёл, зная, что можешь свалиться и вырубиться в любой момент!

Анджей пожимает плечами, и его взгляд становится мягче. Уголки губ немного подрагивают, но улыбку удаётся скрыть. Пока ещё удаётся.

— Я забыл.

Лука выглядит так, будто ослышался, и даже встаёт поближе, повернувшись боком.

— Ты что?

— Забыл, — повторяет как ни в чём не бывало и даже невинно разводит руками в стороны. И тут же нарывается на уточняющий вкрадчивый вопрос. Лука неосознанно делает ещё полшага вперёд. Теперь если протянуть руку, то вполне можно уцепиться за прикрытый тканью локоть.

— Взял и забыл о том, что впадаешь в сонную кому до самой весны? — Глядит, приподняв бровь, и держится так, будто готовится ударить. Не в лобовую пойти, а так, исподтишка полоснуть по боку обоюдоострым или метательным ножом.

— Угу.

Становится прямо наконец, развернувшись всем корпусом, и глядит в глаза. Глядит прямо в их темноту и словно ищет не то правды, не то просто реакции, что может выдать монстролова. Реакции на следующий вопрос.

— А рубашку ты тоже забыл?

Анджей тянется пальцами к гладковыбритой щеке, но ожидаемо получает по кисти и оставляет попытки притронуться. Пока что оставляет.

Лука злится вовсе не в шутку, не заигрывает посредством угроз и выглядит хоть и не таким побитым и замученным, но всё ещё не пришедшим в себя. Выглядит растрёпанным и нахохлившимся, как молодой ворон.

— Ты такой милый, когда ревнуешь, что я почти готов перестать дразнить тебя.

Почти.

Потому что, разумеется, вспылил и, прошипев что-то довольно оскорбительное, собирается пихнуть монстролова в грудь и, гордо развернувшись, убраться восвояси. Потому что, разумеется, никто не позволит ему этого сделать. Не позволит, перехватив сразу за обе кисти.

Дёрнув, подтащить к себе.

Подтащить, заглянуть в лицо, оценивающе пройтись взглядом по поджатым губам и почти не заметить, как закушена нижняя.

Почти не заметить.

Потянуться вперёд и уловить, как в мгновение ока сходит с ума ритм чужого сердца. Чуть расслабить пальцы, обхватывающие запястья, погладить их, ощущая пульсацию в венах. Чуть расслабить, потянуть ещё и… стремительно накренившись, укусить за щёку.

Порывисто и совершенно неожиданно.

Застав врасплох.

Заставить растерянно моргнуть раз или два, а после тут же нарваться на сердитое шипение. Нарваться на весьма убедительную попытку выбиться и остановить уже как и положено, не дразня.

Остановить поцелуем.

Остановить, проведя по рукам, легонько сжав плечи и обхватив лицо.

Остановить, чуть потянув вверх и поймав сдавленный, оборвавшийся вздох.

Остановить вместе с Лукой вообще всё вокруг.

Дышать сложно, соображать как-то не выходит тоже.

Под сомкнутыми веками, кажется, падает снег. Кажется, потому что хлопья отчего-то алые на матовом чёрном фоне, что едва ли сойдёт за небосвод. Кажется, потому что всё топит красным. Всё, что раньше было чёрным. Всё.

Скомкано, сумбурно и словно с последнего раза целая вечность прошла. Словно они оба разучились вдруг целоваться и сейчас бестолково сталкиваются зубами.

Анджей не спешит вторгаться в чужой рот, а Лука так напряжён, что вот-вот согнётся напополам, скрученный судорогой.

Лука, у которого в голове тысячи «за» и одно-единственное сердитое «против». «Против» из-за того, что его бросили на пару дней, ничего не сказав. «Против», которое стремительно тает, и спустя пару секунд, спустя пару медленных движений имеющего металлический привкус языка, от него не остаётся и следа.

Анджею не нужно никаких признаний или обещаний. Анджею хватает того, что у его больного на всю голову, самого верного врага вдруг подламываются колени.

Совершенно глупо и неожиданно.

Анджею хватает этого и широко распахнутых глаз, которые всё ещё не верят. Не верят, что всё. Что теперь можно. Можно касаться, укусить украдкой, обхватить поперёк груди, обшарить ладонями всю широкую спину и подставиться под поцелуй снова. Подставиться под губы, которые больше не осторожные. Подставиться так, чтобы позволить тут же задавить всю свою инициативу и попытку быть тем, кто ведёт. Подставиться и медленно поплыть, сравнивая то, как оно ощущается сейчас, с полузабытыми бледными воспоминаниями. Подставиться и убедиться, что всё ещё вот оно.

Вот оно, то самое, чего ему не хватало. Кого.

Вот оно, только пальцы сожми — и возьмёшь. Только потянись ближе — и лбом можно упереться в шею или плечо.

Вот оно… подаётся назад, оставив пару смазанных меток поверх губ и коснувшись скулы. Погладив её, прочертив пальцем по линии, что осталась бледным напоминанием о полученной ране. Что осталась едва заметной, но всё-таки отметиной.

Лука как заворожённый тянется сделать то же. Только ртом прикасается к куда более грубому и заметному шраму. Только ртом, и совершенно точно задерживает дыхание в этот момент.

— Пойдём, — звучит хрипло, но монстролов не придаёт этому никакого значения. Ещё бы тут не охрипнуть, когда даже сердце бьётся быстрее, чем в битве. — Нужно поговорить. Йен?..

Лука вместо ответа поднимает голову и глазами указывает на потолок, а большей конкретики Анджею и не нужно. Анджею вполне хватает информации, и потому ничего не спрашивает, а, пригнувшись, обхватывает свою вечную головную боль поперёк пояса и, потянув вверх, забрасывает на своё плечо. Лука, кажется, даже не дышит. Может быть, думает, что всё ещё спит? Может быть. Анджею совершенно не жаль, что придётся его разбудить.

— А Тайра? — уточняет на всякий случай, хотя и сам знает, что ведьмы в доме нет. Не ощущает её присутствия.

— У Даклардена, — покладисто отвечают ему куда-то в район лопаток, и монстролов удовлетворённо кивает. Оборачивается, чтобы ещё раз убедиться, что входная дверь захлопнулась, и затаскивает свою ношу вверх по лестнице, придерживая поперёк спины рукой. Миновав коридор, уверенно сворачивает в хорошо знакомую спальню.

Дверь незаперта.

Йен, несмотря на то что далеко за полдень, в кровати. В одеяло закутан по самые уши и полностью поглощён чтением толстой, раскрытой на середине книги. Волосы у него мокрые и стянутые чёрт-те как. Пальцы, скользящие по строкам словно поглаживая, кажутся совсем тонкими.

Хрупкими.

Вскидывается на скрип несмазанных петель и так и замирает, забывая о том, что следует изредка моргать. Так и замирает, не пытаясь избежать чужого тёмного взгляда, и, в отличие от Луки, ничего не говорит. Ни про отлучку, ни про то, что вообще-то можно было поздороваться. Ни когда Анджей подходит ближе, ни когда небрежно сбрасывает свою ношу на матрац. Подгибает ноги лишь, чтобы не ушибить. Подгибает ноги, отползает к кроватной спинке и, накренившись к краю, осторожно опускает своё чтиво на пол.

Хороший мальчик, магические книги лучше не обижать.

— Ну а ты? Ничего не хочешь сказать мне о рубашке? — Анджей не подначивает, но насмешка в голосе ощутимая. Насмешка, на которую Йен тут же реагирует и отзывается. Просто потому что отошёл от всего пережитого и тоже не умеет вовремя закусить язык.

— Кроме того, что она кошмарная? — парирует весьма осторожно и всё стремится стать поменьше. Подтягивает колени к груди, сжатые в замок пальцы укладывает поверх одеяла. Сжатые в замок и потому не нервозно беспокойные, не шебутные, дёргающие всё и вся.

Не шебутные, но побелевшие от напряжения, когда монстролов в ответ на его слова не разменивается даже на пожатие плеч, а сразу принимается за ряд мелких пуговиц. Три расстёгивает, оставшиеся срывает вместе с изящными петлями. Пара штук отлетает, что-то держится. Пара штук отлетает и тут же скрывается за полетевшим следом скомканным тёмным куском.

— Так лучше? — интересуется словно сразу у обоих, обведя взглядом кровать, и протягивает продолжающему валяться на боку Луке ладонь, понукая подняться или хотя бы приблизиться. Понукая ухватиться за длинные пальцы и оказаться рядом, оставаясь одним коленом на прогнувшемся матраце. В глаза монстролова глядит и, когда тот кивком головы указывает на Йена, с готовностью оборачивается через плечо.

— Покажи мне.

Непонимание на лицах делает их почти что пугающе похожими. Непонимание и озарение, что у одного вызывают кривоватую усмешку, а у второго щека дёргается.

— Что же стало с твоей страстной жаждой разговоров? — Лука пытается отшутиться, но монстролов затыкает его всего одним словом:

— Сейчас.

Тоном, не терпящим возражений или споров. Тоном, который действует почти гипнотически, и острый на язык, болтливый наёмник не может подобрать слов.

— Я не думаю, что это…

Анджей хватает его за плечо и ставит на пол на обе ноги, дёргает в сторону и на себя. Лопатками к прохладной груди прижимает и чуть склоняет голову, подавшись вперёд. Подбородком зависнув над чужим плечом.

— Я не спрашиваю, что ты думаешь, — уточняет довольно мягко и в подтверждение своих слов укладывает вторую ладонь на подтянутый, дрогнувший от прикосновения живот. Гладит тёплую кожу и перемещает пальцы на довольно узкий, продёрнутый в шлёвки ремень.

Расстегнуть выходит двумя пальцами.

Когда заканчивает с бляшкой, Лука едва дышит, а в глазах Йена просто прорва эмоций. Сомнений и страха больше прочих. Сомнений, страха, чего-то ещё, смахивающего на панику, но отчего-то молчит. Не пытается противоречить и глядит то на одного, то на второго, блуждая по лицам задумчивым взглядом. Покусывает губы, словно решая, стоит или нет.

Словно решая, прежде чем сомнения окончательно сожрут его, и Лука остаётся без свободной, проворно стянутой через голову рубахи. Торс всё ещё в синяках и мелких царапинах. Свежий шов заклеен довольно хилой нашлёпкой, но бордовые края выступают и на светлой коже хорошо видны.

Свежий шов, по которому Анджей, угадывая очертания закрывшейся раны, проводит прямо так, через материю, и привлекает внимание Йена. К своим пальцам, что довольно скоро перемещает на не защищённый ничем живот и деловито исследует ими каждую напрягшуюся мышцу. Гладит, а после, спустившись ниже, неторопливо берётся за край повисшего ремня. Вытягивает его плавно, без резких движений, и наматывает на костяшки пальцев. Вытягивает его и перестаёт пристально следить за движением выделанной кожи примерно на середине. Всё для того, чтобы поднять глаза и встретиться взглядом с Йеном.

С Йеном, который словно маленький растерянный мальчик, что потерялся среди толпы и не знает, куда деваться. Разве что не мечется по кровати, разве что мечется внутри своей груди и часто сглатывает, не в силах справиться с подскочившим пульсом. В его голубых глазах столько всего понамешано, что не разобрать. В его взгляде нечто тёмное и тяжёлое, что тут же теряется за опасениями и желанием.

Желанием коснуться тоже.

Потрогать.

Прижаться.

Анджей почему-то уверен, что эти двое даже не разговаривали, пока его не было. Уверен, что после того, как всё вскрылось, не спали вместе. Едва ли оставались в одной комнате или смотрели друг на друга.

Он же хочет исправить всё. Хочет склеить прежде всего ради самого себя. Хочет пожадничать и сгрести всё, не выбирая. Хочет сгрести их обоих.

Вернуть и удержать.

Хочет так сильно, что, поддавшись нахлынувшей волне, касается губами прямо подставленной под касание шеи и, сухо проведя по ней, кусает за загривок.

Лука гнётся, как разогретая глина, накрывает ладонь, что сместилась на его рёбра, своей и упускает момент, когда вторая разбирается с поясом, распускает его и складывает петлёй. Упускает момент, когда пальцы, что касаются его кожи, исчезают, а в следующую секунду с шипением дёргается вперёд. Но поздно: эластичная петля оказывается затянутой на его горле, поднятая под самый подбородок.

— Тебе не повредил бы ошейник.

Наёмник пытается огрызнуться в ответ, но, едва раскрыв рот, звучно клацает зубами, подавившись воздухом. Удавка затягивается в мгновение ока, лишая его возможности вздохнуть.

— Крепкий, чтобы не смог сорвать.

Вместо желчного ответа — сплошные хрипы. Вместо сарказма — одни лишь только попытки выдохнуть.

Музыкой для ушей.

Музыкой на душу.

Ощущение контроля приятно, как никогда. Оно щекочет самые потаённые струны души, бальзамом стекает, расплавившись, на старые раны, запаивая их.

— Крепкий… — шёпотом повторяет, приблизившись губами к раковине чужого уха, — чтобы не смог убежать.

Лука дёргается ещё раз и затихает. Перестаёт трепыхаться и, только выпрямившись и замерев, получает право глотнуть воздуха. Только тогда может распахнуть рот и не знает, куда деть руки. Опускает их вдоль тела и, тут же передумав, скрещивает на голой груди.

Йен наблюдает за ними с куда большей жадностью, чем мог бы. Во все глаза, приоткрыв рот, и вздрагивает каждый раз, когда моргает. Вздрагивает, начинает ёрзать по кровати, то подаётся назад, то, напротив, почти укладывается на подушки. Ёрзает, и если и думал бежать, то сейчас вряд ли вспомнит об этом. Вряд ли вспомнит хоть что-нибудь. Блеск в его глазах и пересохшие губы — лучший сигнал, который можно получить.

— Давай. — Монстролов наматывает ремень на костяшки, укорачивая импровизированную удавку, и подталкивает почти снова своего любовника в спину. — Покажи мне, что ты с ним делал.

— Не припомню, чтобы ты любил подглядывать, — Лука отвечает словно по привычке и опустив подбородок и, рефлекторно пытаясь чуть оттянуть ошейник, делает два шага вперёд. Лука отвечает словно по привычке и правила затеянной игры принимает уже безоговорочно. Медленно, чтобы не оказаться придушенным снова, стаскивает сапоги и опирается коленом на матрац, а спустя секунду плавно и на руки тоже. На левой — весь его вес, правой сгребает и отпихивает в сторону одеяло, под которым прятался Йен.

Йен, что, не изменяя себе, валяется в постели в свободной светлой рубашке, застёгнутой едва ли наполовину, и с голым задом, не утрудив себя тем, чтобы прикрыть его чем-нибудь.

Йен, что оказывается беззащитным, лишённым последней сомнительной преграды, замирает, тяжело рухнув на лопатки.

Йен, что вытягивается в струну и борется с желанием сжаться в комок. Борется с желанием повернуться на бок и подтянуть колени к груди. Что борется с желанием спрятаться и вместе с тем отчаянно пытается скрыть это.

Йен, что не может закрыть глаза и нырнуть в спасительную темноту.

Йен, что наблюдает за нависшим над ним молодым мужчиной из-под опущенных ресниц и заставляет себя встретиться с ним взглядами. Заставляет и, струсив, тут же переводит его ниже, но минует губы. Переводит на полоску толстой чёрной кожи и понимает, что находится в полной безопасности. Понимает, что ему не сделают больно, пока он сам того не попросит.

Понимает и может немного расслабиться.

Может выдохнуть и едва заметно кивнуть, но вместо рта сухие губы касаются его подбородка, а после спускаются к шее. Пальцы тут же отводят в сторону расстёгнутый воротник, чтобы оголить как можно больше кожи, и следующее касание уже влажное. Следующее касание уже заставляет занервничать и бросить на монстролова вопросительный взгляд.

Йен всё ещё не верит во всё это.

Всё ещё слишком зажат и ждёт, что вот-вот окажется в одном из своих кошмаров и не сразу проснётся.

Всё ещё слишком зажат, но, покусывая щёки, борется со страхами.

Проводит по волосам Луки, прислушиваясь, выверяя, сможет ли довериться, сможет ли отпустить себя. Сможет ли, глядя в глаза тому, кому объяснялся в «люблю», ощущать другого. Ощущать губы и заторможенное, на пробу, касание рук. Горячих ладоней, что пока через рубашку лишь. Гладят и трогают.

Медленно и осторожно, как никогда.

Проводит по волосам Луки, в чёрные глаза Анджея, что лишь наблюдает за ними, смотрит и расслабляется. Тянется, выгибаясь в спине, и отводит колено в сторону, прижимаясь им к ноге наёмника, словно разрешая опуститься всем весом. Разрешая быть ближе и вместо настороженных прикосновений к тонкой коже шеи попробовать поймать губы.

Медленно, как у них не было никогда. Медленно, как если бы впервые.

Кончиком языка по краю рта и тут же назад.

Лука его словно дразнит. Неторопливо и ласково поглаживая по боку. Поглаживая по ткани рубашки, что никак не поднимется вверх. Поглаживая и всё увереннее пробираясь в рот языком, давит им на кончик безвольного языка Йена, подначивает.

А Йен всё никак не может отвести взгляда от Анджея. Не может понять, как тот остаётся таким спокойным, и всё, что светится в тёмных глазах, — это интерес. Интерес, любопытство и то самое, что мелькнуло, когда Лука Йену косу плёл. То самое, что нетрудно угадать теперь.

То самое, что называют похотью.

Уже тогда он думал об этом. Думал вскользь, но…

Йен поднимается чуть выше, на подушки, и ловко скрещивает тонкие лодыжки за чужой спиной.

Пусть так.

Пусть будет, как будет.

Монстролов же всё смотрит лишь, сжимая в пальцах импровизированный поводок. Только смотрит и раздумывает, дёрнуть или ещё повременить. Раздумывает и прислушивается к себе.

Что чувствует? Чего сейчас больше в его груди?

Чего?..

Лука, обернувшись через плечо и бросив на монстролова оценивающий взгляд, спускается ниже, перекатываясь на руках. Спускается ниже, по слабой шее и, вытащив из петель пару мешающих пуговиц на белой рубашке, по ключицам. Целует их, очерчивает языком и… расстёгивает рубашку уже полностью. Неторопливо и не дёргая, обнажая разноцветные, оставшиеся на память от эттина синяки. Спускается губами по груди и едва не прикусывает тонкую кожу от неожиданности, когда удерживающая ремень рука тащит его назад, заставив встать на колени и затылком почти врезаться в чужое плечо. Поворачивает голову медленно, не желая отводить взгляда от подрагивающего, распростёртого по простыням тела. Поворачивает голову медленно и говорит так, будто успел затянуться или хлебнуть из бутылки:

— Что? — Брови взмывают вверх, а глаза блестят. — Передумал?

Анджею подобное предположение кажется смехотворным. Анджею, который вместо ответа подаётся вперёд, почти касается приоткрытых покрасневших губ и, так и раскрыв их своими, свободной ладонью проходится по боку наёмника и, миновав шов, добирается до застёжки на его штанах. Та поддаётся сразу же, без труда расстёгивается двумя пальцами.

Лука тянется к сухим бледным губам, но получает слабый укус вместо поцелуя. Получает едва уловимое ощущение тепла и уверенный толчок по лопаткам.

«Вернись вниз».

«Продолжай».

Продолжай…

Йен все те мгновения, что был предоставлен сам себе, будто и не дышал вовсе.

Первый вздох вместе с прикосновением.

Пальцев и губ.

К груди, солнечному сплетению, маленьким потемневшим соскам.

Лука словно вознамерился пойти по самому длинному пути. Лука словно пытается извиниться каждым касанием к чужой коже.

Кусает, но так слабо, что даже намёка на след не остаётся.

Кусает, но так, что это ощущается затяжным поцелуем.

Спускается вниз, прокладывая влажную дорожку по дрожащему впалому животу, и невольно подаётся чуть назад, задом упираясь в чужой пах. Почти не нарочно. Почти не заметив опустившейся на спину широкой ладони, что, пройдясь по его плечам и лопаткам, замирает на пояснице. Давит на неё, ещё больше прогибая в спине.

Давит…

Дышать трудно и говорить будто тоже.

Ни тебе сарказма, ни иронии — ничего. Ничего не выдавить из глотки. Будто бы лишнее совсем.

Будто бы…

Йен спешно закусывает ладонь, когда его согнутые в коленях ноги медленно раздвигают, и, упёршись затылком в подушку, глядит в потолок. Ни вниз, ни вперёд.

Дышать бы.

Дышать… кому-нибудь из них.

Светло в комнате, ни намёка на таинственный полумрак, в котором можно было бы хотя бы что-то спрятать. Ни намёка на цинизм. И именно это делает всё таким серьёзным. Именно это делает всё страшным.

Анджей позволяет себе только неторопливые касания к широкой спине. Только считать позвонки указательным пальцем и неторопливо стискивать мышцы плеч.

Анджей позволяет себе только сжимать край удавки, не давая петле ослабнуть, и наблюдает.

За лицом маленькой, такой хрупкой по сравнению с ними обоими княжны.

За выражением широко распахнутых глаз и дрожью ресниц.

За тем, как искажаются губы и проступает след на указательном пальце, что Йен без жалости стискивает зубами.

Не то не верит, не то не может заставить себя собраться.

Совсем потерялся.

А Лука всё медлит, оглаживает узкие бёдра, губами ведёт по нежной коже внутренней стороны ноги и то и дело оглядывается.

Наблюдает всё.

Они все сейчас только это и делают.

Прикидывают и подгоняют. Выверяют движения. Выверяют эмоции. Друг друга.

На двоих было много, на троих — попробуй поделить.

Попробуй растянуть.

Всё довольно невинно.

Было.

Всё смахивало на игру, пока монстролов не намотал удавку на кулак, затянув её. Пока монстролов сам не потащил Луку вниз.

Кажется, где-то глубоко внутри него только что умер собственник. Кажется, будто всё так и должно быть.

Будто бы Йен всегда был ИХ.

Будто бы не в первый раз и все эти ломания — не больше, чем игры.

Будто бы… нужно только одно сейчас.

Быстрее.

От первого серьёзного укуса Йен вскрикивает и выгибается. От первого прикосновения к члену сильнее стискивает зубы на фалангах пальцев. Лука всё ещё дразнит его. Всё ещё забавляется, пробуя разные реакции на вкус. Пробует его всего. Языком.

— Не бойся, малыш.

Йен отзывается на реплику мутным взглядом, движением бёдер и невольным всплеском магии, что оставляет трещину на карнизе. Анджей же борется с желанием запустить пальцы в тёмные спутанные волосы, что снова начали отдавать красным деревом, и проигрывает.

— Больно будет только одному из вас.

И тут же в подтверждение своих слов тянет за поводок. Тянет так, что Лука давится воздухом и едва подавляет желание вцепиться в ремень, ослабить петлю. Терпит, стискивая простыню пальцами, а после и острые раздвинутые колени. Терпит, сделав над собой усилие, чтобы не впиться зубами в отместку. В широкое запястье того, кто его душит, или же в беззащитный впалый живот.

Всё равно.

Всё равно…

Задыхаясь, опускается раскрытым ртом на головку вставшего члена и проводит по ней языком, и только тогда его отпускают. Позволяют глотнуть немного воздуха и продолжить.

Йен и вовсе словно не с ними и не здесь. Йен всё глядит в потолок и кажется впавшим в коматозное оцепенение. Йен всё прислушивается к себе, но ни страха, ни отвращения не чувствует. Йен не простил и не в силах полностью довериться. Но Йен, скосив глаза, видит Анджея и его импровизированный поводок. Йен знает, что монстролов не позволит обидеть его. Монстролов, что обращается к Луке, и в голосе его неподдельное любопытство:

— Чего ты хочешь больше: трахнуть его или чтобы я трахнул тебя?

И в голосе его тщательно сдерживаемое напряжение. Йен же на самом деле гадает, почему Анджей всё ещё в застёгнутых штанах. Йен же на самом деле ощущает, как пальцы покалывает от желания забраться в эти самые штаны. Йен ждёт ответа Луки с таким же нетерпением, что и Анджей. Ответа Луки, что нарочно тянет, не отвлекаясь от своего занятия, и, только лишь когда его снова дёрнут, поднимает голову.

— А ты сделаешь так, как я хочу? — Замирает, приподнявшись на руках, и, услышав довольное «нет», кивает. Ни секунды не сомневался. — А то, что я хочу, сделаешь?

— Зависит от того, насколько старательным ты будешь. — Анджей переводит взгляд с напряжённой спины на притихшего Йена. — Зависит от того, насколько громким будет он.

— Прости, княжна. — Выражение лица Луки становится виноватым, но хватает его не больше чем на пару секунд. — Ничего личного.

— Так уж и ничего… — Йен, кажется, молчал целую вечность, и его голос звучит хрипло. И его голос кажется чужим и незнакомым. Ровно до первого стона.

— Он любит пальцы, — Анджей насмешливо подсказывает, а сам цепляется за кромку расстёгнутых штанов Луки. Цепляется фалангами и не торопясь тянет вниз, обнажая кожу и ложбинку меж ягодиц. — Не то чтобы я думаю, что ты этого не знал, но…

Йен почти не слушает их. Йен чувствует себя маленькой куклой, суставы которой гнутся под немыслимыми углами. Йен чувствует себя странно. Чувствует всё слишком остро.

Взгляды, прикосновения, губы, обхватившие его член, и пальцы, что гладят ниже.

Взгляды, что Анджея, что то и дело вскидывающегося Луки, на глаза которого упала пара прядок.

Прикосновения горячих рук и прохладной, что тяжело опустилась на его, Йена, колено.

Йен сходит с ума и начинает плавиться, будто из воска отлитый. Йен — свеча.

Анджей всё тянет. Всё не вмешивается. Касается почти невинно и вскользь. Больше Луки. Анджей пожирает их глазами и словно проверяет выдержку на крепость. Проверяет их всех и, прежде всего, себя.

Каково это будет? Видеть своими глазами, ощущать всё происходящее, а не просто знать, что они успевают где-то украдкой?

Каково это будет — зайти ещё дальше и…

Едва не упускает момент, когда Лука делает то, о чём его почти «попросили». Едва не упускает момент, когда Йен, хватая ртом воздух, оказывается медленно и плавно натянут на длинные, прижатые друг к другу пальцы.

Наёмник не мелочится и проталкивает пару сразу по вторые фаланги и, выждав лишь несколько секунд, полностью.

На то, чтобы привыкнуть, — несколько минут и ласки горячего языка. На то, чтобы привыкнуть, — зрительный контакт с тёмными, не отражающими свет глазами.

Контакт, который Йен отчего-то боится потерять и почти не моргает. Мокрый и раскрасневшийся. Растрёпанный и желающий ощутить ещё пару рук на своём теле. Ощутить снова, каково это, когда голова полностью отключается и остаются лишь прихоти маленького жадного тела. Ощутить, что всё остальное перестаёт существовать и нет ни стыда, ни мук совести.

Ничего нет.

Левой рукой путается в волосах Луки, на ощупь находя и стаскивая давно соскользнувший к самому краю хвоста шнурок. Правую слепо тянет вперёд, надеясь наткнуться на ответное движение. Наткнуться на куда более длинные, чем его собственные, холодные пальцы и крепко сжать их.

Скоро и вовсе перестаёт видеть. Только чувствует.

Скоро и вовсе теряет возможность беззвучно дышать и давиться звуками. Сначала почти что жалобным писком, а после… После, когда Лука начинает трахать его не размеренными неторопливыми поглаживаниями, а грубыми рывками, да ещё и услужливо подставляя приоткрытые губы… Йен перестаёт себя слышать. Глохнет на оба уха и содрогается, как в припадке. Глохнет, скулит, дёргается, неосознанно пытаясь оказаться поглубже, и протестующе всхлипывает, когда всё вдруг заканчивается.

Обрывается, совсем немного не дотянув до пика.

Обрывается, потому что Анджей делает это снова. Притягивает к себе Луку, обхватывает поперёк торса и шепчет всего несколько слов. Всего несколько, потому что после, не удержавшись, с силой кусает за ухо и едва не вырывает кусок из шеи, сжав зубы так сильно, что синяк расцветает тут же.

Стаскивает успевшую оставить бледный след удавку с шеи и, чтобы не передумать, отпихивает наёмника от себя.

Чтобы не передумать и не поцеловать.

Чтобы не наброситься самому.

Отпихивает, ждёт, пока перекатится на спину и, приподняв бёдра, снимет с себя штаны, и тащит на себя уже Йена. Йена, что всё ещё где-то бродит и едва понимает, кто из них его сейчас тискает, заставив принять вертикальное положение и встать на проваливающийся матрац коленями. Йена, что скулит под поцелуями даже громче, чем сжимаясь на пальцах.

Монстролов удерживает его за плечи, безвольного и готового рухнуть назад в любое мгновение, и губами ведёт по скуле, нарочно минуя рот, прижимается к подбородку и после вскользь по шее. После мимоходом оглаживает руки, а задрав рубашку, и спину, и укладывает ладони на маленькую ладную задницу. Сжимает её, разводя половинки в стороны, и, надавив, вжимает в себя. И Йен льнёт к нему, как в самый первый раз. Льнёт, как в водах озера, и подставляется.

Всем телом.

Только дотронься.

Подставляется под поцелуи и с каждым новым засосом на шее становится ещё послушнее. Становится почти невменяемым и слабо протестует лишь, когда Анджей поворачивает его к себе спиной и вжимает в свою грудь.

Когда подталкивает чуть в сторону и усаживает на бёдра Луки.

Усаживает, а сам, оставаясь сзади, обхватывает поперёк груди и второй ладонью берётся за маленькую изящную челюсть. Давит на неё, заставляет открыть рот и толкается в него языком, неторопливо вылизывая. Покусывая раскрасневшиеся губы и, отстранившись, продолжая удерживать рядом. Продолжая удерживать вжатым в себя и наблюдая за ещё одной парой рук, что поднимается по бледной коже. За ещё одной парой рук, что бережно касается синяков и тащит за длинные рукава рубашки.

Без сомнения, они прекрасно понимают друг друга.

Понимают, встретившись лишь взглядами.

Анджей стягивает материю с узких плеч и комом отправляет на пол. После — черёд растрепавшейся, но всё же собранной косы. Расплетает её, избавившись от тёмной неприметной ленты и рассыпая пряди по спине и рукам. Рассыпая, разбирая и расчёсывая пальцами, как гребнем.

Ладони Луки на выступающей клетке рёбер. Анджей держит Йена чуть ниже. Чуть ниже, но их пальцы соприкасаются. Соприкасаются на теле мальчишки, и Лука никак не может избавиться от мысли, что именно Йен ловко почти поимел их. Прикарманил обоих и теперь, полуобморочный, покорно отзывается на каждое прикосновение. Покорно тянется вслед за губами и сжимает гладящие его живот ладони своими. Покачивается, и Лука дышать перестаёт, когда тёмная завеса, струящиеся волнистые из-за плетения пряди, щекотно касается его живота.

С мутным взглядом, алым ртом и распущенными волосами Йен кажется ему едва ли не божком. Маленьким и повёрнутым на похоти и обладании. Маленьким, хрупким, изворотливым и совершенно точно владеющим какой-то тайной магией. Иначе Лука никогда бы не стал делиться.

Не стал смотреть, как тот, кто принадлежит ему, целует кого-то другого. Не стал бы смотреть, как большие ладони прикрывают собой соцветия кровоподтёков и дразняще центром ладони проходятся по головке маленького члена. Не стал бы смотреть, а тем более ждать, когда же ему уже ПОЗВОЛЯТ взять эту вертлявую, оседлавшую его дрянь, начавшую медленно покачиваться. Но он ждёт, ждёт, борясь с желанием передёрнуть или хотя бы сжать себя. Хотя бы просто коснуться зудящего от прилившей крови члена.

Он ждёт, когда Анджей усадит Йена сам и совершенно точно продолжит контролировать их. От прикосновений до взятого темпа.

— Я хочу… — монстролов шепчет это, носом зарывшись в ещё влажные чёрные пряди, и каждый звук отдаётся приятной вибрацией где-то под кожей Йена, — чтобы ты опустился на него и объездил. Я хочу услышать, как он будет хрипеть, кончая в тебя. Сделаешь это для меня, Йен?

Сделаешь это для нас?

От одного только тембра голоса можно кончить. От интонаций и того, каким сиплым стало дыхание монстролова. От того, что его руки — Лука касается кончиков его пальцев — стали тёплыми.

Лука обожает его таким живым и жадным. Жадным настолько, что этой жадности хватит для них двоих. Хватит на то, чтобы сцапать, набросив на горло невидимую для мира удавку, и удерживать рядом.

Йен улыбается в пустоту, дышит через распахнутый рот и, откинувшись назад, используя монстролова как кресло, извлекает прямо из воздуха ничем не приметную склянку.

Лука догадывается, что это, и прекрасно знает этот трюк. Лука прикусывает щёку, когда плотно сидящая затычка из пробки отправляется на простыню, а ёмкость оказывается перевёрнутой кверху донышком.

Йен просто поливает его чёртовым маслом. Льёт на живот, а после, словно опомнившись, переводит руку чуть ниже и, вместо того чтобы размазать пальцами, оставляет всё, как есть. Подтёками и каплями.

Кажется, будто даже любуется результатом и как послушный мальчик, не смеющий противоречить, берётся за основание члена Луки. Сжимает его, чтобы зафиксировать, и, приподнявшись, упирает в себя. Сосредоточенно сводит брови, закусывает губу, придавая хорошенькой мордашке серьёзное выражение, и трахнуть его хочется ещё больше.

Лука согласен постонать вместе с ним. Крики он прибережёт для Анджея.

Для Анджея, который рано или поздно присоединится к ним, когда насмотрится. Для Анджея, который всё ограничивается мокрыми грязными поцелуями, от которых у Йена пальцы сводит и внутри скручивает. От которых у Луки пересыхает в глотке, потому что ему остаётся только глядеть, взявшись за мальчишеские узкие бёдра, потянуть их на себя и, двигаясь так же медленно, проникнуть внутрь.

Помочь устроиться и опуститься сверху.

О да, они все знают, что любит маленькая княжна.

Как именно он любит.

Как глухо охает в чужой рот, что прижимается к его собственному, и шипит, сжав зубы от тянущей, но такой знакомой его телу боли.

Как замирает и гнёт спину, привыкая.

Как выжидает, отдаваясь в другие руки.

В руки, которые успокаивают и ласкают.

В руки, что неторопливо поглаживают маленькие покрасневшие соски и сжимают их загрубевшими пальцами.

В руки, что, спустившись ниже, накрывают пальцы самого Луки, проводят по ним, добираются почти до локтей и подаются назад, возвращаясь на рёбра Йена. Легонько подталкивают его вперёд, понукая начать двигаться. Легонько подталкивают его вперёд, и Лука делает то же самое, надеясь на то, что не спустит первым от всех этих демонстраций.

В комнате жарко настолько, что кажется, будто окна вот-вот покроет каплями конденсата. В комнате жарко настолько, что они все мокрые. Мокрые настолько, что пальцы Йена скользят, когда он подаётся вперёд и упирается ладонями о грудь распростёртого под ним наёмника. Скользят от смеси масла и пота. От смеси ощущений и уверенности в том, что вот-вот расплавится и растечётся.

Растечётся, зажатый между ними.

Растечётся и налипнет на обоих, да так и останется.

Между.

Кровать начинает поскрипывать, Лука же слышит только свистящие короткие вздохи и не видит ничего, кроме чёрных глаз. Не ощущает ничего, кроме наклонившегося к нему Йена, что проводит носом по его шее и, быстро коснувшись губ, выпрямляется снова.

Не торопится, как мог бы, в глаза не смотрит.

Не торопится, как каждый их раз до этого, и словно сам не свой. Словно не Йен, к которому они привыкли, а кто-то другой.

Кто-то томный, голодный и интересующийся только твёрдым членом внутри себя. Интересующийся только тем, что каждый из них ему может дать.

И Лука попросту упускает момент, когда его руки начинают жить своей собственной жизнью. Начинают направлять и ласкать измазавшееся в масле гибкое тело, которое словно лишилось разума. Которое словно не помнит ничего.

Не помнит. Не знает. Чувствует лишь.

Безумно красивый. Безумно безумный.

И как бы Лука ни хотел отвести взгляд — не может. Только когда Йен, раскачиваясь верхом, отклоняется назад и, подставляясь под готовые тут же обнять его руки, запрокидывает голову.

Смотреть на них — и едко, и сладко одновременно. Смотреть на них, на того, кто «его», и того, кто так хотел остаться с каждым из них.

Дыхание перехватывает, будто бы гранитная плита на груди. Дыхание перехватывает, а в лёгких всё горит. Не только в лёгких. Кажется, полыхает везде, и мышцы тянет, как после хорошей драки.

Лука пытается приподняться, опирается на руки, и, до того как оттолкнётся достаточно для того, чтобы выпрямить спину, его укладывают назад.

Увесистым толчком в грудь.

Слишком сильным для хрупкого Йена, который находит это забавным вдруг.

— Сделаешь для меня кое-что ещё, малыш? — Голос Анджея как сквозь толстое одеяло. Голос Анджея насмешливый и живой, словно из самой далёкой дали. Словно притащенный эхом.

Луке жарко до одури. Ещё немного — и растает, как снежным ком. Луке приятно, тяжело и сладко. Луке не хватает совсем немного для того, чтобы Йен оказался запачкан не только маслом, но и изнутри. Быть первым на этот раз.

Йен бездумно кивает в ответ, готовый выполнить что угодно, и монстролов ласково отводит в сторону его длинные, налипшие на плечи и грудь волосы. Отводит в сторону, чтобы обнажить шею, прикоснуться к ней и добавить пару слов уже шёпотом.

Лука непонимающе хмурится, а на хорошенькой мордашке Йена мелькает сомнение. Поворачивает голову, с трудом фокусируется на столь близком к своему лице и, должно быть, собирается возразить.

Все его «собирается» разбиваются о новый глубокий поцелуй и ощущения, что дарит опустившаяся на его член загрубевшая ладонь.

— Давай… — Анджей тянет это нетерпеливым шёпотом и в уголок распахнутого рта, от которого только что оторвался. — Ему понравится.

Анджей тянет нетерпеливым шёпотом и, удерживая юркое, сошедшее с ума недоразумение в своих руках, заглядывает в серые глаза. Мутные и подёрнутые безумным блеском.

Да, понравится, без сомнения.

Всем им.

Йена не приходится долго уговаривать. Йен разгорячённый и мягкий, как глина. Столь же податливый.

В Йене словно перемкнуло что-то и отбросило назад. Отбросило минимум на полгода, когда он был другим. Когда он был заинтересован в телах много больше, чем в душах и роящихся в них сомнениях и мечтах.

В Йене что-то перемкнуло, и он, послушный, постанывающий от нетерпения и кусающий губы, перекатывается вперёд, пристраивает руки на чужой груди и с нажимом ведёт по ней пальцами.

Ведёт вверх.

Анджей хочет увидеть это.

Хочет так сильно, что для того, чтобы унять мышечную дрожь, ему приходится занять руки. Занять их, собрав и придержав разметавшиеся тёмные волосы, сжав пальцы кольцом.

Хочет так сильно, что прикусывает губу, когда Лука находит его взгляд своим.

Не понимает… пока тонкие пальцы не сомкнутся вокруг его шеи. Тонкие и довольно слабые для того, чтобы по-настоящему задушить кого-то. Но достаточно сильные для того, чтобы поиграть с тем, кто не станет давать отпор. Кто, лязгнув зубами, подчинится и, чтобы унять рефлексы, своими ладонями вцепится в бёдра мальчишки. Сожмёт их до синяков и дёрнет вниз, насаживая до невольно вырвавшегося визга.

Рывками, под которые подстраивается Анджей, сухая ладонь которого так и ходит вверх-вниз по прямому и трогательно розовому члену, прижимая его к запавшему животу. Наглаживая и подавляя желание стиснуть. Сделать больно, а после тут же пожалеть, толкнуть в спину, с другого сдёрнуть и отыметь.

И это желание только усиливается, когда Лука, не ожидавший такого напора, начинает хрипеть и борется с рефлекторным порывом глотнуть воздуха. Борется, выгибается, глядит в потолок широко распахнутыми глазами и ни единой секунды не думает о том, чтобы прекратить это, и умудряется быть жестоким, даже уложенный на лопатки.

Натягивает мальчишку грубыми размашистыми рывками, приподнимает бёдра и буквально вколачивается в него. Натягивает мальчишку, у которого наворачиваются непрошеные слёзы, и слабеет, только когда задрожит в предоргазменном припадке. Слабеет, выплёскиваясь толчками, и Анджей заботливо помогает Йену отправиться вслед за Лукой. Спешно додрачивает ему, большим пальцем сминая головку, и понимает, что у самого пульс частит так, что в ушах барабанами долбит.

Понимает, что живее, чем был когда-либо за последние почти десять лет.

Понимает, что во всём виноват не то замерший, в воздухе повисший, высокий вскрик, не то шероховатые, задушенные хрипы.

Йен с трудом разжимает пальцы и, покачнувшись, заваливается вперёд, не потрудившись сняться с не успевшего опасть члена.

Йен падает вперёд и какое-то время просто слушает, бьётся ли чужое сердце, а убедившись, что всё в порядке, скатывается на бок, да так и затихает, уткнувшись лбом в подушку.

Лука же выглядит только что вернувшимся с того света. На щеках алые пятна, на шее — не менее заметные отпечатки ладоней и пальцев.

Лука выглядит беспомощным и растерянным. Соблазнительным куда больше, нежели когда прячется за своими усмешками. Соблазнительным куда больше, чем перепачканный алой помадой или почти искрящийся от злости.

Анджей рассматривает его долго, пока тот не приходит в себя настолько, чтобы заметить это. Анджей рассматривает его, пока не наталкивается на ответный, ставший почти осмысленным взгляд, и только тогда, ухватившись за протянутую руку, подаётся вперёд и, выпрямив наконец давно затёкшую ногу, опускается сверху. Опускается, и Лука, придавленный его весом, принимается снимать с него штаны. Просовывает ладонь меж их тел и на ощупь, неловко выкрутив кисть, борется с застёжкой.

Стаскивают в четыре руки, сталкиваясь пальцами и шипя друг на друга, как оказавшиеся впервые наедине подростки.

Лука торопится и, разобравшись с чужой одеждой, обхватывает темноволосую голову, пригибает к своей шее и всё не может продышаться.

— Горячий… — шепчет и вздрагивает, будто оголённый нерв, от каждого поцелуя, — ты такой горячий… Почему ты такой горячий?

Анджей в ответ лишь мотает головой, потому как все связные мысли испарились, и где-то на задворках подсознания понимает, что у них едва ли не впервые так, на простынях, а не посреди леса. Что у них едва ли не впервые так, почти без боли, крови и борьбы.

Лука же как сумасшедший знай своё твердит, и даже губы, прижавшиеся к его, не могут это прекратить. Не могут остановить.

Словно асфиксия лишила его остатков разума и возможности верховодить. Словно асфиксия сделала его послушным и готовым подставляться по первому зову. Словно ставшее тёплым от возбуждения тело действительно сводит его с ума.

Ладонями слепо по широкой спине шарит, не замечая шрамов, не пытаясь оцарапать или надавить. Слепо шарит и от тактильного контакта, которого у них не было не один год, готов взвыть.

Кажется, будто бы только сейчас поверил.

Поверил в то, что сложилось. В то, что не спит.

Анджею же, зубами проходящемуся по каждой красной отметине на шее Луки, хочется самому его придушить. Сжать горло куда сильнее, чем мог бы Йен, и позволить почти задохнуться. Позволить и в самый последний момент отпустить.

И так несколько раз подряд.

И так, пока не вырубится, а после хорошей пощёчины не придёт в себя.

Чтобы по новой.

Чтобы ещё раз.

И это желание столь сильно, что пальцы сами в кулаки. Что пальцы зудят от желания сжаться на растравленной, покрытой влажными следами коже. Упускает момент, когда начинает кусать, вовсе не играючи стискивая зубы. Сам упускает момент, когда начинает натурально жрать, и лишь скрип кожи, что вот-вот продавится, промнётся под тупыми клыками, останавливает. И лишь биение столь близкого пульса в яремной вене тормозит его.

Йена ему хотелось наказать порой и выдрать в назидание. С Лукой же… он просто не справляется с собой.

Набрасывается, как зверь, перехватывает руки, заводит их за его голову и сжимает запястья изо всех сил. Набрасывается с поцелуями, которые слишком быстро приобретают привкус крови, и едва не откусывает себе язык, чтобы хоть как-то заглушить желание причинить не просто боль, а нечто, что заставит распростёртого и откровенно потерявшегося под ним Луку как следует покричать.

Невесть откуда возвращается годами копившаяся злость.

Понимает, что если возьмёт сейчас, то в лучшем случае порвёт. Понимает, что если возьмёт сейчас, устроив кровавый пир, к которому они оба привыкли, Йен, что затих и даже не дышит, ни за что не останется вместе с ними.

Понимает, что это не для трепетной княжны.

Не должен видеть. Не так. Не сейчас.

Моргает раз.

Второй.

Глаза щиплет от выступившего на лбу солёного пота.

Глаза режет, и он медленно разжимает успевшие оставить синяки пальцы. Лука под ним тут же приходит в движение, становится не просто послушным, а шёлковым. Становится гибким и отзывчивым. Сама ласка и покорность. Сама похоть, дай только возможность — и оттрахает себя сам.

Всё сделает, не переставая подобострастно заглядывать в глаза.

Всё сделает, не переставая пытаться угадать, чего же хочет его… хозяин?

Сейчас они вряд ли похожи на любовников. Сейчас они вряд ли похожи на людей.

Возбуждение только добавляет дров в огонь.

Возбуждение, которого Анджей, наблюдая, успел хлебнуть за всех троих.

Возбуждение, что хуже яда или воды, которая заставляет лёгкие спазмировать, набиваясь в дыхательные пути.

Возбуждение, что только усиливается, стоит кисти, украшенной стремительно синеющими полосками, скользнуть по его животу и крепко взяться за уже начавший пульсировать член.

Жмурится, чертыхается про себя и, пропихнув ладонь под Луку, перекатывает обоих, меняя местами. Пытается отдать ему контроль, надеется, что сдержится и получит удовольствие, как подобает нормальному мужчине, а не законченному садисту, что просыпается в нём, только когда в его руках оказывается намного больший изувер, но Луке одного взгляда хватает.

Одного пересечения зрачков.

Чтобы понять, в чём дело.

Чтобы прочитать и замереть, медленно сглотнув, поджав губы.

Чтобы притормозить, проклиная всё на свете.

Всего секунда на то, чтобы справиться с собой, а после, так и не отрывая глаз, опустить голову и прижаться к растравленным и покрытым солоноватой плёнкой губам своими.

И эта высшая форма пытки.

Нежничать и ластиться, когда хочется причинить боль и затребовать не меньшую в ответ. Жаться и гладить, когда пальцы горят, а под каждым ногтем словно по раскалённой игле.

Ладони, плечи — всё в огне.

Ладони, плечи, истерзанная шея.

Анджея хватает только на то, чтобы сцепить руки в замок за чужой поясницей. Только на то, чтобы держать себя в этих самых руках, а не пускать их в ход.

Волосы Луки давно рассыпались по плечам, прилипли к мокрой коже и лезут везде. Липнут ко лбу, щекам и забиваются в рот. Но он замечает это, только когда прядка, что почти сожрал, исчезает, медленно отведённая в сторону и заправленная за ухо. Он замечает это, только когда его едва ощутимо гладят по скуле и прикосновение тут же исчезает. Теряется за жаром пылающей кожи, и он, озадаченный, вскидывается, пытаясь разобрать, не показалось ли.

Не показалось…

Йен стремительно отводит и взгляд, и руку. Подаётся назад, закусывает губу, чувствуя себя крайне неловко, будто только что был пойман за чем-то неприличным.

Будто вдруг стал лишним.

Приподнимается на локтях и пытается сбежать, перебравшись через чужие ноги.

Анджею же одного мельком перехваченного взгляда серых глаз хватает для того, чтобы понять, что они только что сошлись в мыслях.

Анджею нужно ещё меньше времени, чтобы отпустить Луку и, откатившись к краю кровати, устроиться на боку. Анджею нужно ещё меньше времени, чтобы поймать дёрнувшегося было в сторону Йена и прижать к своей груди. Йена, что растерялся и выглядит едва ли не испуганным.

Выглядит… запертым между ними.

Головой вертит и едва давит из себя кривоватую усмешку.

— Я решил… — отчего-то шепчет, не рискуя повышать голос, и оглядывается назад, на Луку, который опирается на подставленную под голову руку, а второй медленно, даже лениво, скользит по покрытому синяками боку Йена, — что вы хотите остаться вдвоём.

Вместо ответа — довольно грубый рывок вперёд. Вместо ответа — «любезно» заброшенная на бедро рука, что сжимает его и затаскивает на поджарый, шрамами покрытый бок. Вместо ответа — шлепок по заднице на откровенно слабую попытку возмутиться.

Анджей натягивает его сразу, как севшую точно по размеру, узкую перчатку. Натягивает мокрого, со следами остывшей спермы внутри и вжимает в себя, позволяя впиться зубами в плечо и пригнуть голову. Позволяя вымученно простонать что-то и начать двигаться.

Анджей и так слишком долго ждал, проявляя чудеса выдержки, чтобы сейчас найти в себе силы ещё и на болтовню. Слишком нет. Слишком пылает.

Что снаружи, что внутри.

Слишком живой, и это страшно непривычно, учитывая ударившие холода.

И это страшно непривычно — сходить с ума, не в силах отвести взгляд, и наблюдать за тем, как вновь твой покрывает кусачими поцелуями чужую, в мурашках всю спину. Как вновь твой придвигается ещё ближе, и если захотеть, то вы соприкоснётесь лбами. И если захотеть, то можно протянуть руку и коснуться его, можно целовать, ощущая, как скулит и извивается другой.

Можно ощущать обоих сразу.

Можно отпустить себя и, ни о ком не заботясь, кончить наконец, не удержав лицо под внимательным острым взглядом.

Можно кончить и, не успев опомниться, понять, что Йена, который судорожно вытягивается дугой, уже натягивает другой. Натягивает, грубовато сдёрнув и разведя ягодицы в стороны. Натягивает, ввинчиваясь совсем легко. С хлюпаньем и такими шлепками, что монстролов, наблюдавший за ними каких-то двадцать минут назад, просто не может успокоиться. Возбуждение никуда не делось, несмотря на полученную разрядку.

Йен цепляется за Анджея пальцами, неловко царапает плечо и шею, то и дело охая, впивается взглядом и, всхлипывая, жмурится.

Между ними никогда не было третьего. Между ними никогда не было того, кого бы желали оба.

Йен же… Йен, зажатый между ними, оказывается в центре самого настоящего безумия и буквально пущен по рукам.

Трогают и сжимают почти синхронно, скользя пальцами сразу везде.

Синяки расцветают так же скоро, как и засосы.

Синяки, что россыпью на ногах и поверх старых на рёбрах.

Синяки, что на плечах и тонкой шее.

Входят в него по очереди, словно соревнуясь теперь, кто протянет дольше, и, когда Йен хрипнет, берут перерыв.

Дают ему короткую передышку.

Им не нужно даже разговаривать, чтобы угадать чужие мысли. Чтобы подстроиться. Чтобы отдрочить мальчишке крепко сцепленными пальцами или проверить, насколько сильно его можно растянуть теперь. Сколько пальцев примет по скользкой вытекающей сперме.

Йен хрипнет… и теперь только скулит, не зная, куда деть руки. Не зная, за кого хвататься и хвататься ли. Вертит шеей, гадая, с какой стороны укусят, а с какой достанется поцелуй.

Изворачивается, уходит чуть ниже и готов кончить в сжатый кулак, когда по распахнутому, ставшему сухим рту скользит один язык, а второй дразняще проходится по нижней губе.

Не понимает с кем, почти ничего не видит.

Не понимает как, не слышит, когда вместо разрозненных звуков начинает умолять. О вполне конкретных вещах, которые по силам его телу сейчас. О вполне конкретных вещах, которые уже случались с ним в прошлом.

Он путает слоги и пропускает буквы. Он несёт откровенную чушь и забывает, как дышать. Он забывает своё имя и ещё долго не сможет стоять на ногах. Он не сдерживается и даже не думает о том, что ему стоило бы быть немного тише. Он не сдерживается и лишь только надеется окончательно не поехать крышей, когда ощущает, как его заполняют до отказа.

Когда становится тянуще больно и жжёт мышцы.

Когда его по новой укладывают на бок и бережно, настолько, что отдаёт цинизмом, берут с двух сторон.

Двигается сам, сосредоточившись на своих ощущениях. Двигается медленно, понимая, что любой резкий рывок заставит его просто отключиться от притаившейся боли. Двигается медленно и едва не плачет, когда к чувству запредельной растянутости прибавляется ещё одно. То самое, что дарят осторожные прикосновения пальцев прямо там, внизу. Пальцев, что гладят его меж ягодиц.

Он чувствует себя чьим-то больше, чем когда-либо в жизни.

Он чувствует себя ИХ, а ещё, что, возможно, просто не переживёт разрядки. Сердце, рвущееся наружу, не выдержит и разорвётся.

Умрёт почти счастливым и с раскуроченной грудной клеткой.

Умрёт, заходясь воплем в любезно подставленный и приоткрытый рот.

Умрёт, прокусив чужую губу насквозь, и будет биться как в припадке, пока судороги не затихнут.

Поворачивает голову, чтобы ещё раз, чтобы разом поймать сразу губы обоих, чтобы вклиниться между ними, делящими дыхание на двоих, и сойти с ума в сотый раз.

Умрёт…

Совершенно точно умрёт.

Сейчас.

Задрожав, сжавшись и закричав. От боли и той самой предоргазменной волны, что хуже хитрого яда мышцы сводит.

Извивается, как змея, пытаясь то насадиться ещё, то сняться вовсе, и, забившись в конвульсиях, затихает, закусив так вовремя подвернувшуюся наволочку.

Мычит нечто невразумительное, чувствует, как внутри стало ещё теснее.

Ослепший и оглохший, приходит в себя далеко не сразу.

Ослепший и оглохший, приходит в себя и чувствует, будто бы в его теле проделали сквозную дыру, из которой просто польётся после неосторожного движения.

Ослепший и оглохший, ощущает ватную слабость и, когда его освобождают наконец, когда проводят по спине и касаются губами волос, просто отрубается. Выскальзывает из реальности, и Анджей первым импульсом тянется к его изожранной шее, проверить, прощупывается ли пульс. Лука на это только закатывает глаза, но хмыкает безумно сыто. Расслабленно. Выдыхает и, притянув подушку поближе, с прищуром глядит на монстролова:

— И что это такое было?

Анджей отвечает ему под стать, но прежде вслепую нашаривает одеяло на полу и пропихивает руку сразу под две головы. Совсем как в холодной тёмной пещере.

— Не понравилось?

Вместо ответа Лука демонстративно потягивается и, наклонившись, касается губами тонкого солёного плеча. Делает это с плутовской ухмылкой и по новой вспыхнувшим безумием во взгляде.

— О, вовсе нет, но… — Его глаза будто бы даже темнеют на полтона. — Но я хочу ещё. Хочу по-другому.

Монстролов кивает, покрывая Йена одеялом. Он понимает. Ещё как понимает, о чём идёт речь. Понимает так же, что не здесь. Не втроём.

— Потерпи ещё немного.

— Это обещание?

— Похоже на то, — кивает и замирает, чтобы погладить резную скулу. Добавляет весьма мягко для того, кто угрожать привык больше, чем миловаться: — Выберемся из этого дома — и я твой. Если только зима не догонит.

— Почему ты всё ещё не спишь? — Луку частенько тянет порассуждать после того, как возбуждение схлынет, а сонная дрёма ещё не опутает. Луку частенько тянет порассуждать, а тут ещё и можно добиться каких-то внятных ответов. Не чудо ли? — Уже минимум несколько недель должен или скажешь, что нет?

— Должен. Но меня будто держат здесь. И я даже догадываюсь, кто именно меня держит. — Указывает глазами на спящего и улыбается. Кривовато из-за шрама, но вовсе не цинично или зло. Улыбается, как мог бы раньше. Расслабленно и спокойно.

— Уверен?

— Почти. Других ответов у меня нет.

— Что же, тогда… — Лука запускает руку под одеяло и на ощупь отыскивает безвольно опущенную ладонь, вытягивает её наверх и, сжав в своих пальцах, подносит к губам. — Тогда мне придётся приклеить его к себе.

Выходит вроде бы шуткой, а вроде и нет. Выходит прямо и в то же время сквозит двусмысленностью, которая не устраивает монстролова. Совсем нет.

— Обещай, что, когда меня вырубит, ты будешь держать себя в руках и не сделаешь ничего из того, о чём мы после будем жалеть. Мы оба. — Особенно подчёркивает последние два слова, и Лука закатывает глаза, силясь сдуть со лба прилипшую чёлку.

— Так ты пока и не спишь вроде.

Трюк не проходит, и монстролов ощутимо мрачнеет. Взгляд становится тяжёлым, а тени, что на какое-то время стёрлись с его лица, проступают снова. Резкими, выделяющими шрамы линиями.

— Обещай, — повторяет с нажимом и приподняв бровь. Давай, мол. Я жду. Не отвертишься. Обещай.

Обещай сейчас же.

Лука медленно выдыхает через ноздри и, задумавшись, решая, может дать такое слово или нет, всё-таки кивает, а после устраивается щекой на вытянутом предплечье. Молча смотрит перед собой, пока не уснёт.

Молча смотрит в открытую, напрямую, и ему в какой-то момент начинает казаться, что барахтается в черноте. Кажется, что затягивает его, и, вместо того чтобы сопротивляться, с радостью падает. Тонет.

Молча смотрит перед собой, изучая черты, которые смог бы воспроизвести по памяти с закрытыми глазами.

Анджей же, так же тихо, моргая вдвое реже обычного, смотрит в ответ. Думает о том, что простые истины самые прочные.

Кнутом и пряником.