Часть 3. Глава 6 (2/2)

Подчиняюсь и порываюсь было сжать пальцы в кулаки, но вовремя одёргиваю себя.

Монстролов же как ни в чём не бывало расстёгивает мои штаны. Спускает их вниз вместе с тонкими кальсонами, и мне остаётся только согнуть ногу в колене и переступить через них.

— И всё-таки, если выбирать между платьем и…

— Любое «и» лучше платья. Повернись.

Кручусь на месте и, как и до этого, укладываю руки на спинку кровати. Смотрю прямо перед собой, и взгляд упирается в зеркало.

Смотрю сразу на всех троих.

На себя, замершего и отчего-то бледного, как только что окрашенное полотно, на Луку, что нет-нет да бросит ответный взгляд, и на Анджея, которого если что и интересует, то слишком крепко затянутый шнурок на конце моей косы. Борется с ним долгие полминуты и, когда стаскивает, вешает тут же, на кованый лист. Не спеша распутывает переплетённые пряди, и в тишине это отчего-то… почти больно. Не физически.

Больно, и я отвожу взгляд. На раму, на подоконник, на занявшие почти всю поверхность кровати платья. В поле зрения попадает рука Луки, который задумчиво расправляет тёмно-синие, уродливо собравшиеся складки. Проводит пальцами по тонкой шерсти, и одновременно с этим другие, почти как широким гребнем, продираются сквозь мои волосы. Знаю, пытается быть аккуратнее, но всё равно то и дело больно дёргает и тянет.

Терплю, стараясь даже случайно не морщиться. Наблюдаю за выражением его лица. Наблюдаю, как чуть хмурит брови и приглаживает ставшие волнистыми прядки. Расправляет их, скидывает с плеч, чтобы свободно спускались по спине. Приглаживает и выглядит так, будто это самое важное, что он когда-либо делал. Едва касается кожи, чертит изредка кончиками пальцев по лопаткам, дотрагивается до локтей, и меня накрывает вдруг.

Вина, что раньше плескалась где-то рядом, поднимается волной и топит с головой. И её столь много, что, чтобы начать дышать, приходится распахнуть рот. Приходится выплеснуть её часть.

Оборачиваюсь так резко, что освобождённые прядки наматываются на шею, а некоторые и вовсе хлещут по лицу.

— Послушай… — Взглядом ищу взгляд и пытаюсь ухватить руками за одежду.

Не знаю, как и что. Знаю лишь, что надо. И это смахивает на панику или приступ. Это смахивает на испуг. Испуг, который он тут же стремится подавить.

— Тшш… — Обхватывает моё лицо ладонями, гладит указательным пальцем подбородок и им же касается моих губ. Легонько совсем, без нажима.

Заглядывает в глаза и быстро, пока я не попробую вставить ещё одно или несколько слов, наклоняется, чтобы поцеловать. Просто жмётся губами к моим. Просто и без изысков.

Просто медленно умираю в этот момент внутри. Потому что рассказать хочется ужасно. Объяснить, покаяться, попробовать убедить…

Хочется ужасно, и вместе с тем понимаю, что не могу. Не могу сделать это вовсе не потому, что боюсь его. Боюсь потому, что не знаю, что тогда будет с другим.

С другим, который, демонстративно повернувшись спиной, перебирает склянки на туалетном столике ведьмы и молчит, не стремясь разрушить момент.

И пускай попробует доказать теперь, что плевать он на всё это хотел.

— Поговорим, когда я вернусь, ладно? — Всё ещё гладит моё лицо, а я держусь за его локти. Опираюсь на них, чтобы привстать на носки и быть выше. И ближе тоже.

Сглатываю и, поборов желание бросить быстрый взгляд в спину Луке, медленно киваю.

Порыв признаться во всём здесь и сейчас схлынул.

— Вот и хорошо. Будь благоразумна, княжна. И постарайся хотя бы в этот раз никуда не залезть.

— Будет исполнено, господин.

Анджей возвращает мне улыбку, и самое удивительное в ней то, что она касается не только его губ, но и тёмных глаз. Быстро целует ещё раз, скорее даже клюёт губами в кончик носа и, бросив взгляд на окно, ощутимо каменеет.

Отступает назад, и в этот раз я даже не пытаюсь перехватить его. Просто опускаю руки и смотрю на то, как мельком кивает Луке и, проходя мимо, смазано касается его плеча. Выходит из комнаты, и наёмник, словно одеревеневший на всё это время, отмирает и бросается следом. Столь стремительно, что едва не врезается на всём ходу в появившуюся в дверях Тайру.

Тайру, что смотрит на него с крайним недоумением, а в руках держит уже знакомый мне комплект нижнего белья. Женского нижнего белья. И треклятые узкие туфли.

— Куда-то собрался?

Лука медленно мотает головой и забирает у неё принесённые вещи. Выглядит словно только что выдернутым из воды.

— Уже нет.

— Вот и хорошо. Его высокоблагородная задница ожидает меня к шести. Будь добр уложиться до этого времени.

Лука глубокомысленно кивает, и ведьма оставляет нас снова. От окна тянет, и я прошу её прикрыть за собой дверь.

Слышится щелчок ручки, и почти сразу же тяжело хлопает, запершись, входная этажом ниже. Ушёл.

В комнате повисает тягостная тишина.

Лука всё роется в чужих склянках, а после стаскивает свободно накинутую куртку и закатывает рукава. Раскладывает принесённые Тайрой вещи. Осматривает колодки туфель. Делает всё что угодно, лишь бы не касаться меня.

И это настолько очевидно, что немного смешно. И это настолько очевидно, что для того, чтобы сдержаться, нужно немного больше, чем чувство такта.

— Даже если ты будешь делать вид, что один, я никуда не денусь.

Замирает, занеся руку над столом, и, не найдя, что ещё схватить, словно признавая поражение, позволяет ей плетью повиснуть вдоль тела.

Выпрямляется, запрокидывает голову, глубоко вздыхает и лишь затем оборачивается.

— Чего ты от меня хочешь, Йен?

— Ты знаешь.

— Сейчас не время.

Шагаю к нему через всю комнату и хватаю за предплечье. И абсолютно плевать, что пол ледяной, а я уже минут как десять разгуливаю голышом. Это вообще последнее, из-за чего я испытываю смущение.

— «То самое» не наступит никогда.

— Он не слушает, конфетка. А если бы и стал, то мне нечего говорить.

Врёт снова, но это уже не кажется важным. Должно быть, я уже дошёл до того, что научился распознавать истину по полутонам и взглядам. А болтает пускай что хочет. Болтает он больше себе, а не другим.

— Не хочешь сам, так позволь сказать мне.

— И что же скажешь ему ты? Что с обоими спишь? И дальше что? Кому-то станет проще? Тебе? Ему? Может, мне?

— Проще станет всем.

— Жаль тебя разочаровывать, принцесса, но в этом мире немного другие законы да и судьба та ещё сука. Моя так точно.

— Тогда почему ты всё ещё здесь? Почему ты со мной?

— Ну, положим, сейчас я и не могу уйти.

— Что это значит?

— Ничего. Хватай бельё и тащи сюда корсет. Тайра ясно сказала: времени почти нет.

— Эй…

Отпихивает мою руку, отворачивается, рот накрывает ладонью. Отворачивается, и я тут же возвращаю его назад, схватив за плечи и с силой дёрнув.

Злится, шипит, как змея, и я, не слушая, привстаю на носки, буквально на шею вешаюсь. Жмусь всем мелко подрагивающим телом и не то пытаюсь его самого согреть, не то просто ухватить. До того, как рухнет. В свои думы или чего похуже. До того, как отпихнёт.

Один ушёл, второй пытается сделать то же, пускай немного в другом смысле.

Чувствую себя раздираемым надвое. Не тянет никто, ничего не предлагает и за собой не зовёт. Не тянет никто, и одновременно с этим тащат оба. Каждый на свою сторону.

Жмусь, жмурюсь тут же, чтобы не напороться на приступ злости, и крепко-крепко сжимаю запястье левой руки пальцами правой. За его шеей.

— Не надо. — Не ударом или насмешкой. Шёпотом. Сердце под лопатками где-то. — Отойди.

— Поздновато для «отойди», не находишь?

Усмехается в мои растрёпанные волосы, что лезут в лицо обоим, и ведёт по спине ладонью. Едва-едва, ребром, словно раздумывая, стоит ли. Раздумывая недолго, и, словно плюнув на всё, всё-таки обнимает.

— Так что за история с крестом?

Улыбаюсь в его воротник невольно и совершенно не весело.

Знает же, не может не догадываться. Слишком проницательный для этого.

— Её смысл в том, что у каждого он свой.

— И в чём же тогда твой?

Поднимаю лицо и, прежде чем ответить, долго гляжу в его глаза, будто поблекшие с наступлением холодов.

— Угадай.

Тонкие черты искажаются, и во взгляде появляется понимание. И лучше бы оно одно.

— И чтобы доказать себе, что он неправ, ты побежал ко мне? Отпусти меня, конфетка, я похлопаю.

— Я не собирался себе ничего доказывать.

— Что же тогда? Обида и желание пойти наперекор взыграли? Не пожалел ещё?

— Я и не пожалею. Если ты ему расскажешь.

Разжимает мои руки, отстраняет и сам делает шаг назад.

Кивает в сторону зеркала.

— Время, княжна. Мне бы очень не хотелось состариться, пока ты копаешься.

Беспомощность — вот что я сейчас чувствую. Беспомощность — всего одно слово на разные лады то шепчет, то кричит в голове.

И я понятия не имею, как со всем этим быть. С ним, а главное — с собой. С собой, который рвётся на лоскуты от неправильности всего происходящего. Но когда у меня вообще было что-то как положено? И было ли?

Что ж…

Платье так платье. Чего же мы ждём?

Выпрямляю спину, поднимаю подбородок. Не на одном уровне, всё равно выше меня, но так, по крайней мере, приятнее смотреть в упор. Руки крест-накрест на голой груди — последний штрих. Всё, закрылся, можем по новой начинать.

— Вообще-то всё это — твоя идея, а значит, и копаешься ты.

— Ты же понимаешь, что только от меня зависит, насколько комфортно тебе будет в этой штуке? — указывает в сторону брошенного на пуфик корсета и, вернувшись к кровати, швыряет в меня скомканной нижней рубашкой. Тонкой и непонятного светлого цвета. — Так что не советую дразниться.

Умудряюсь перехватить брошенный ком, почти было врезавшийся в моё лицо, как ни в чём не бывало расправляю его и встряхиваю, оценивая масштаб катастрофы. Верчу её и так и этак, не понимая, на кой она мне. Бежевая, до середины бедра, с небольшим вырезом и короткими рукавами.

Ладно. Было и хуже.

— Ты не станешь мстить мне посредством завязок и китового уса.

Быстро забираюсь в горловину и, расправив ткань, нарочно стою так, чтобы не видеть своего отражения. Чулки и подвязки ждут своей очереди.

— Почему это?

— А как же солидарность? Или ты уже забыл о мадам Лукреции?

— Лучше бы забыл, — выходит мрачновато, но, кажется, тут же забывает о своих думах, стоит ему только протянуть мне короткие панталоны.

— Тебе не нравилось?

Быстро натягиваю на задницу этот кружевной кошмар и неприязненно оттягиваю резинки, обхватившие бёдра. Тонкий, стянутый шёлковым шнурком разрез на промежности изо всех сил стараюсь не замечать.

— Нет.

— Зачем тогда?

— Красивым девочкам лишние знания ни к чему. А ты же красивая, княжна. — Хмыкает, умудрившись ментально щёлкнуть меня по любопытному носу и тут же сделать комплимент. Оживает на глазах, абстрагируясь от того, что его гложет. На чулки и широкий пояс к ним глядит по-настоящему заинтересованно. С очень и очень знакомым мне уже блеском в глазах. — Помочь тебе с чулками или справишься сам?

Отрицательно мотаю головой. Такая задача не по силам маленькой глупой княжне.

Хочешь поиграть? Так давай.

Кивает в сторону пуфа, дождавшись, пока усядусь и, вскинув голову, выжидающе уставлюсь. Хмурит лоб и присаживается рядом, опустившись на одно колено. Берётся за мою лодыжку и уже почти было натягивает чулок, как останавливается.

Озадаченно моргает пару раз и, оставив в покое стопу, хватается за руку. Поднимает её вверх, разглядывает показавшуюся из-за скатившегося рукава подмышку. Отпускает. Моргает ещё раз.

— Что с тобой не так, княжна?

— В каком из смыслов?

— Что-то я сомневаюсь, что последние недели у тебя было время на воск, мёд или какую-то другую придурь. Что с твоим телом?

Пожимаю плечами и отчего-то отвожу взгляд. Резные ножки низкой кровати кажутся мне сейчас необычайно занимательными.

А до Луки, что мысленно складывает что-то в своей голове, начинает медленно доходить. И в отличие от молчаливого Анджея, который предпочитает не поднимать сомнительные темы, не может отказать своему любопытству:

— Сколько тебе лет?

— Почти двадцать. — Медленно веду шеей, чтобы встретиться с его взглядом своим. Стараюсь не замечать пальцы, успокаивающе поглаживающие моё острое да ещё и украшенное чёрт-те где пойманным синяком колено. — Хочешь спросить — спрашивай. Я отвечу.

— Так, может, и не надо спрашивать? Сам расскажешь?

— Что именно? Мой отец — ландграф, мать я никогда не видел, но знаю точно, что благородных кровей там не было ни капли. Понимаешь, да? Я бастард. Меня увезли чёрт знает куда и растили как девчонку, чтобы никто не узнал об отцовской интрижке. Наряжали в платья, учили этикету, плели косы. А когда моё тело начало меняться, привели к умелой ведьме. Такой же, как Тайра. Ну и, как видишь, она сделала всё возможное для того, чтобы мужчиной я никогда не стал. Нормальным, я имею в виду, как ты или… — Поджимаю губы и отчего-то не хочу произносить имени. — Или как он. У меня не ломается голос, не растёт щетина и вообще почти ничего, кроме как на голове, не растёт. И не сказать, что я особо от этого страдал.

— А что твой отец? Ты же уехал из замка вместе с Мериам, а значит, вернулся туда.

— Вернулся. В качестве пажа, да и то потому, что упросила сестра. Как бы там ни было, росли мы вместе.

— Надо сказать, с внешностью тебе повезло больше, чем ей.

Не могу сдержать слабой, вовсе не радостной улыбки и шлёпаю его пальцами по плечу. Улыбается в ответ и тут же возвращается к чулкам. Натягивает один, и я подставляю ногу для второго. После всегда цепляют пояс и подвязки для чулок, но до этой сбруи есть ещё кое-что, что мы должны сделать.

Лука жестом просит развернуться и кивает на туалетный столик с массивным трельяжем. Выдыхаю и, покосившись на разложенные кисти, веду шеей, которой, скорее всего, скоро станет тяжело и плохо.

Почему-то медлит и, как и Анджей, водит пальцами по моим волосам. Разбирает их на отдельные пряди, должно быть, прикидывая, что со всем этим делать, и, лишь повертев и так и этак, берётся за крепкий костяной гребень. Оставляет греться щипцы для завивки в крутом, принесённом из ванной кипятке, который почему-то не остывает и даже не прекращает бурлить.

Закрываю глаза, предоставляя ему полную свободу действий. Пускай что хочет, то и делает.

Начинает пахнуть травами, зельями и какой-то странной дрянью, что оседает на моих волосах и висках.

Он начёсывает, крутит, вставляет шпильки одну за одной. Поднимает пряди, крутит их и тут же прихватывает.

Постепенно расслабляюсь, понимая, что руки, в которые меня вверили, ловкие не только во время плотских утех. Нарочно не смотрю в зеркало и даже пробую подремать, но при первой же попытке прислониться к себе Лука одёргивает, вынуждая держать голову прямо.

— Не шевелись, обожгу.

— Угу… — бурчу нечто невразумительное и спустя мгновение ощущаю, как осторожно касается моей щеки. Утешающе поглаживает её и, словно опомнившись, отдёргивает пальцы. Следующий локон накручивает сильнее и словно нарочно дёргает.

Старательно прячу улыбку, не таясь, кусаю губы и так и не открываю глаз, даже когда голова становится ощутимо тяжёлой от собранных наверху волос, а по скуле щекотно ведёт широкая кисть.

Не открываю глаз, когда рисует мне брови и румянец. Послушно гляжу в потолок только затем, чтобы колючая щёточка коснулась ресниц, и, сколько могу, не моргаю, когда заканчивает, чтобы тушь успела подсохнуть.

Последние на очереди — губы. Прорисовывает их особенно тщательно, и помада оказывается немного приторной на вкус. Помада оказывается густой и маслянистой. Пробую её, пока Лука огибает пуфик и подправляет что-то то тут, то там.

Ещё пара гнутых шпилек, пуховкой по лбу… Осторожно берётся за мой подбородок, остановившись за моей спиной по левую сторону, и давит на него, понукая опустить голову вниз.

Принимаю это за приглашение открыть глаза. Принимаю это за разрешение наконец посмотреть на то, что он сотворил со мной, и… часто-часто заморгать, стремясь сохранить краску на веках.

Из зеркала на меня глядит девчонка. Самая что ни на есть настоящая, с горящими глазами, хитрой причёской и искривлённым гримасой ртом. Последнее совсем не красит. Последнее — единственное настоящее в отражении.

Рассматриваю себя и так и этак, кручу шеей, корчу рожи. Поднимаюсь на ноги и верчусь уже так, в полный рост.

Едва сдерживаюсь, чтобы не застонать в голос, когда Лука подходит ко мне с проклятым корсетом. Простой гладкий лиф, который должен подчеркнуть мою несуществующую грудь, и твёрдые, изогнутые внутрь косточки.

Пальцем показывает, чтобы повернулся спиной, и я не придумываю ничего лучше, чем снова, в этот раз чтобы перетерпеть, вцепиться в спинку кровати.

— Готов?

Киваю, делаю, как просят, и с силой жмурюсь, ощущая, как прикладывает эту дрянь к моим рёбрам.

— Придержи-ка пока.

Прижимаю плотную материю к груди и с каждой секундой ощущаю, как эластичное широкое кольцо, грозящееся расплющить мои внутренние органы, становится плотнее.

Пальцы у Луки ловкие, без труда справляются со шнуровкой. Без труда и в полной тишине.

Продев узкую ленту — или что там? — во все отверстия, осторожно разглаживает рубашку, чтобы складки ткани не впивались в кожу, бросает быстрый взгляд в зеркало, что у изголовья кровати, на моё лицо. Приподнимает бровь, словно спрашивая ещё раз, готов ли.

Кривлюсь. Сжимаю зубы. После, передумав, расслабляю рот.

— Давай уже.

— Выдохни.

Упирается в спинку кровати коленом и, намотав ленты на пальцы, медленно стягивает их.

Медленно, пока косточки не прижмутся к коже, а корсет не займёт нужную позицию. Медленно, а после, когда я мысленно мирюсь с вот-вот опоясующей рёбра тупой болью, дёргает. Резко и наверняка с удовольствием. Резко, заставив меня выдохнуть и выпрямиться. Заставив непроизвольно вскинуть голову и пересечься с ним взглядами в зеркальной глади.

Ещё один рывок, после которого хочется завопить и отодрать от себя эту дрянь. После которого хочется налупить его по ладоням и никогда больше к себе не подпускать.

Не издаю больше ни звука. Весь сосредоточен на выражении его заблестевших иначе глаз. Заблестевших маниакально и словно обратившихся в жидкий сплав. Серебра или стали.

Всё тянет и тянет, выравнивая шнуровку, и завязывает её, даже не глядя. Руки сами всё делают. Лука же, не отвлекаясь, глядит на моё лицо. Глядит в глаза и лишь изредка, на считанные секунды, на губы. На губы, что, покрытые плотной помадой, мне даже не прикусить. Испорчу тут же всё. Испачкаюсь. Трудно будет оттереть. Ох, насколько же будет трудно…

Укладывает ладони на обозначившуюся талию, ведёт по плотному материалу, шагает вперёд, вжимается в меня со спины и, дёрнув за локоть, вынуждает сделать полный оборот.

Лицом к лицу.

Его — нечитаемо. Его нечитаемо ровно до того момента, пока всё так же, едва ли позволяя мне просто моргать, опускается на колени. Плавно и нарочно медленно.

И все эти тягучие секунды я не могу сделать вдох. Растягиваю то, что ещё осталось в лёгких, и боюсь пошевелиться. Будто закован не в корсет, а в панцирь. Будто, поведи я плечом или взмахни рукой, набросится.

Пристёгивает к болтающимся на краю корсета подвязкам сначала один чулок, после — второй. Проводит ладонями по бёдрам и так же плавно поднимается вверх.

Улыбается теперь. Самодовольно до крайности.

— Не так уж и страшно было. — Нарочно привстаёт, чтобы возвышаться надо мной ещё больше и, сжав ладонями плечи, добавляет: — Правда, княжна?

Замахиваюсь быстрее, чем успеваю обдумать. Замахиваюсь быстрее, чем успеваю решить, стоит ли, но он словно ждал этого и без труда перехватывает мою взметнувшуюся ладонь. По пальцам ведёт, а после сжимает запястье. Цокает языком.

— Предсказуемо, Йен.

Вместо ответа поджимаю накрашенные губы, и он, засмотревшись на них, подтаскивает меня ближе. Дожидаюсь, пока склонится, почти коснётся их бледными своими, и отталкиваю, пихнув в грудь. На полшага лишь.

— Испортишь.

— Накрашу по новой.

— А как же время?

— Так и скажи, что не хочешь.

Открываю рот, чтобы повторить, и слова отчего-то отказываются прыгать на язык. Ни одно. Открываю рот, да так и замираю, не выдавив ни «да», ни «отвали».

Это можно было бы назвать капитуляцией. Можно было бы, если бы победившая сторона в последний момент не отказалась от побеждённой.

Отступает сам, отпуская мою руку.

Приподнимаю бровь, спрашивая, что же это значит.

— Передумал. — Пожимает плечами и, обходя кровать, решает, какое же всё-таки выбрать платье. — Сейчас, по крайней мере.

Решает, что тёмно-синее.

Я же молчу. Молчу, даже когда помогает мне забраться сначала в нижние юбки, а после и в этот тяжёлый, с узкими рукавами и сотней пуговиц на спине ужас. Молчу, когда терпеливо застёгивает их одну за одной и даже когда подталкивает к моим ногам туфли. Молчу, послушно забравшись в них и покорно позволив накинуть на плечи такую же тёмную, в тон платью, шерстяную накидку, подбитую мехом.

Вертит меня и так и эдак, обходит кругом, дорисовывает линии бровей и пудрит нос. Поправляет волосы. Тяжёлое ожерелье ложится прямо поверх ворота. Вертит меня и так и эдак, как реалистичную неживую куклу, и всё никак не может перестать трогать.

И взгляд этот… Снова. Скальпельно-острый, пронизывающий до костей.

Изучает, словно ту же лягушку, прежде чем препарировать. Прежде чем сделать надрез, тонкую кожицу отделить и пробраться внутрь. Прежде чем агонизирующее ещё сердце вытащить.

Жутко до дрожи, но и притягательно тоже.

Круг за кругом. Оглядывает со всех сторон.

И я за ним слежу тоже, но лишь из-под накрашенных ресниц, стараясь не вертеть головой, стараясь в поле зрения держать…

И всё равно упускаю.

Момент, бросок, наступление.

Сбоку на этот раз. К спинке кровати теснит, а юбки путаются между ногами, оплетают щиколотки и мешают сбежать. А юбки, макияж вкупе с корсетом и прочим — и есть причина всего.

Задники туфель креплёные и давят. Причёска тяжёлая, корсет всё сильнее и сильнее начинает жать. Мешает дышать.

Поджимаю губы, поднимаю подбородок, попытка расправить плечи выходит тщетной. Поджимаю губы, как недавно совсем, и приподнимаю бровь, словно спрашивая, чего же ему на этот раз.

Чего же?

— Ответь мне всего на один вопрос… — начинает словно издалека, а сам оглядывается на дверь и ладонью сжимает кованое изножье.

— Вопросов за сегодня и так было много.

— Значит, ответь на последний из них, — проговаривает с нажимом, пускай и вполголоса, внимательно вслушиваясь в тишину за спиной. Словно сейчас особенно важно, чтобы нас не поймали. — Ответишь?

Выдерживаю паузу и коротко киваю.

Что от меня убудет от ещё одной откровенности? Что от меня вообще может убыть?

Тогда делает шаг вперёд, сгорбившись, коленом втискивается между моими ногами, и плевать ему, что многочисленные слои ткани изомнёт. Плевать, что так в шею дышит, аккурат над высоким воротником, что сейчас вся косметика потечёт.

— Кем ты чувствуешь себя сейчас? Йеном или Йенной?

По больному словно не бьёт даже, а режет. Задевает за края никак не желающей заживать раны, и я, прежде чем думаю, отвечаю ему тем же.

— А ты? — отвечаю ему, даже зная, что наверняка пожалею. — Кем чувствовал себя ты? Лукой или Лукрецией?

В отместку — взгляд искоса и усмешка. Распрямившись, встает напротив и цепко, в одно движение ухватившись сзади за мою шею, фиксирует голову. Не позволяет ни отвернуться, ни даже дёрнуться.

Что же, вот и поймал.

Жарко в комнате. Не то из-за плотных одежд, не то из-за того, что взглядом обжигает. Позволяет промолчать мне, но отвечает сам. Отвечает, придвинувшись ближе и осторожно, чтобы по всему лицу не размазать, укусив меня за нижнюю губу. Осторожно и жёстко, с силой сжав зубы и тут же отпустив.

Ойкаю и отшатываюсь, а на его бледных губах остаётся слабый след. Тут же отирает его и свободной рукой тянется к моей ладони. Переплетает пальцы со своими как ни в чём не бывало и исподлобья глядит. Взгляд становится мягче и в разы шаловливее. Взгляд становится оценивающим и привычным.

Расслабляюсь немного и, забывшись, пробую ссутулиться, но, зашипев, тут же выпрямляю спину.

— Бедняжка… — Оставляет мою шею в покое наконец, скользит пальцами под незастёгнутую накидку и пристраивает их на пояснице. — Потерпи немного. Обещаю, все твои страдания окупятся втройне.

— Да что ты? — Недоверчиво щурюсь и киваю на кровать хозяйки дома. Лука жмёт плечами в ответ.

— Никаких проблем. Тайра будет выхаживать своего принца, Анджей… — тут непроизвольно мрачнеет, но справляется с собой в ту же секунду, — решил, что обойдётся своими силами, так что… мы останемся совсем одни. Только пообещай мне кое-что…

Необычайно чётко слышно, как скрипят лестничные ступени. Необычайно чётко и слишком близко.

Пытаюсь отступить, но упорно удерживает на месте, пока я нервозно не спрошу что же.

— Пообещай мне, что, когда вернёшься, будешь весь мой. В этом самом платье, пока я сам не захочу снять его.

Обещаю быстрее, чем обдумаю и осознаю в полной мере. Обещаю лишь для того, чтобы Лука разжал ладонь и отшатнулся на два шага назад раньше, чем отопрётся дверной замок.

***

Дом Дакларденов кажется слишком пустым. Кажется потускневшим и холодным без света нескольких сотен маленьких огоньков. Кажется странным и отчуждённым без фуршетных столов и снующих туда-сюда слуг. Дом Дакларденов кажется спящим.

Входную дверь отпирает слуга и вместо приветствия только устало кивает ведьме. Должно быть, за последние дни виделись столь часто, что уже не до церемониалов. Должно быть, хозяева дома не чураются никаких средств, если те хотя бы в теории способны помочь их сыну.

Тайра, не глядя по сторонам, направляется к широкой лестнице. Торопливо следую за ней, невольно сжимая пальцы, обтянутые чёрными, грубыми, по сравнению с шёлковыми бальными, перчатками.

Коридор помню. Какая из дверей ведёт в рабочий кабинет с балконом тоже. С балконом, с которого меня так ловко унесли отсюда, перекинув через плечо, кажется, уже вечность назад. Целую вечность, за которую случилось столько всего.

Тайра молчит до последнего и, лишь остановившись около двери, что должна вести в покои больного, размыкает губы:

— Тебе сюда.

Выглядит уставшей, и среди убранных в причёску медных волос явственно проступают серебряные нити. Не знаю, заметила ли она сама, но на всякий случай молча указываю на выбившийся, окрашенный лишь наполовину локон. Указываю с виноватым взглядом и с большой неохотой. Только потому, что здесь на это явно обратят внимание, и чёрт знает, как высокородные хозяева дома отреагируют на весть о том, что травница-знахарка окажется самой что ни на есть настоящей ведьмой. Ведьмой, которая старше всего этого города.

Спохватившись, тут же стаскивает перчатку с руки, сосредоточившись, прямо так, не глядя, кончиками пальцев водит над своей головой, возвращая волосам нужный оттенок. Бледнеет немного и вцепляется в перекинутую через плечо сумку пальцами второй руки.

Осторожно, чтобы не отхватить по кисти или того хуже, беру её под локоть, чтобы поддержать, пока не придёт в себя.

— Всё нормально. — С сомнением приподнимаю бровь, но говорить вслух всё ещё не решаюсь. Отчего-то страшно мне подавать голос раньше времени в этом доме. — Давай, иди уже. Я пока поболтаю с его матерью.

— И где ты собираешься её искать? — хрипло звучит и вовсе не по-девичьи. Спохватившись, тут же прочищаю горло и старательно слежу за интонацией. — Дом огромен.

— После того, как Максвелл вернулся, она почти всё время проводит в летнем домике в саду. Вот с него и начну. — Сомнение сменяется пониманием. Только сейчас задумываюсь о том, каково всё это время было родным наследника всех этих богатств. Каково было тем, для кого он в первую очередь любимый сын, а не повеса и негодяй. — Иди, он не станет откровенничать при мне.

— А после? Мне дождаться тебя или…

Качает головой и ощутимо мрачнеет. Должно быть, всё дело в работе, которая ей ещё только предстоит. В работе, что затянется на долгие часы.

— Нет. Возвращайся назад. Тут всё время почти по прямой, трудно будет заплутать.

Да, в этом она права. Заплутать будет трудно, учитывая, как меня ждут назад…

Кровь приливает к щекам в момент.

Выдыхаю, чтобы успокоиться, старательно делаю вид, что меня ничуть не тревожит уже начавший медленно пробираться к моим костям корсет, и, чтобы сбежать от ведьмы, пускай и не такой внимательной, как обычно, хватаюсь за дверную ручку. Проворачиваю её и только после, спохватившись и почти распахнув дверь, стучу.

Ответом приглушённое далёкое покашливание, слишком уж смахивающее на старческое, и бесцветное, вовсе не заинтересованное «войдите».

Быстро оборачиваюсь назад, бросаю на ведьму полный удивления взгляд и, сморгнув всё это, возвращаю нейтрально-приветственное выражение лица. Не в новинку далеко, пускай и давно позабыто. Не в новинку, пускай и ненавижу его.

Мысленно считаю до трёх, на четыре распахиваю дверь, делаю шаг вперёд и тут же оказываюсь во власти царящего в комнате полумрака.

На секунду даже возникает ощущение, что снова во всё том же сне. Что сейчас из самого тёмного угла вперёд выступит Лука, а Дакларден подскочит и сядет на матрасе. Кажется, что он меня не заметит, но, увы, приподнимается на подушках и глядит во все глаза, и в зрачках его отражается едва ли не суеверный ужас. Моё имя одними губами произносит, и тут же, словно опомнившись, отворачивает лицо.

Он не знает, но в нашу последнюю встречу он выглядел лучше, чем сейчас. Он не знает, что его нашёл я.

И это крайне странное чувство или, вернее даже, смесь чувств. Жалости и тут же облегчения оттого, что он вообще жив. Он, который не знает, что молодость — это далеко не всё, что у него можно забрать.

Отчего-то вспоминается та распятая магией, словно спицами, лягушка, жизненной силы сердца которой хватило для того, чтобы его разбудить. Отчего-то вспоминается и звучит не иначе, как жизнь за жизнь. Менее значимая за ту, что более.

Заставляю себя улыбнуться и упорно смотрю только на него, чтобы понял, что морщины нисколько не неприятны и нет смысла отворачивать лицо.

— Здравствуйте, господин. — Осторожно приближаюсь к кровати, что размером с комнатку в иных трактирах, и в нерешительности останавливаюсь около стекающего с потолка, прихваченного лентой балдахина. — Я могу присесть?

Борется с собой долгий десяток секунд. Понимаю, что не хочет показываться таким, но и от встречи, которой так долго добивался, отказываться тоже.

Терпеливо жду, когда решит что-нибудь уже, и не к месту вспоминаю недавние колебания Луки, когда я забрался на него сверху. Вспоминаю, с каким удовольствием Анджей дразнил меня в кровавом озере, а после того, как вытащил с того света, всё-таки решил смилостивиться над глупым мальчишкой и дать ему желаемое. Вспоминаю всё это и понимаю, что в обоих случаях напросился сам. Вынудил и всё усложнил. Поставил с ног на голову как свою жизнь, так и чужие.

А Дакларден всё мучительно решает, позволить ли мне присесть на стул. И это объясняет сразу всё. Почему это никогда не будет он, сколь бы красив и богат он ни был. Почему, находясь в метре от его кровати, я думаю о других мужчинах.

Кивает, наконец, и вымученно улыбается, отодвигая стоящую прямо на толстой книге, что лежит в изголовье кровати, масляную лампу подальше.

Что же, если он чувствует себя лучше в тени…

Огибаю кровать и устраиваюсь на одном из двух приставленных к ней стульев с резными спинками и такими неудобными сидениями, что хочется плюхнуться просто на пол, что я непременно бы и сделал, будь я Йеном, а не княжной. Будь в постели другой, я бы валялся поверх одеяла или под ним, собираясь утешать вовсе не ласковыми взглядами. Не любой, разумеется.

Разглаживаю складки на коленях, чопорно переплетаю пальцы замком. Улыбаюсь как только могу сдержанно и то и дело отвожу взгляд, в который раз уже жалея, что прямой зрительный контакт вовсе не то, что может заставить меня покраснеть. Так было бы лучше, да и куда реалистичнее.

— Как вы себя чувствуете? — Осведомляюсь максимально вежливо, как того требует этикет, и старательно делаю вид, что не замечаю, как прикрывает глаза и возводит их к потолку.

Жалость к себе его просто топит.

— Я же просил тебя… по имени. — Вымученно улыбается, и я возвращаю улыбку в ответ.

— Это само собой вышло, прости… Максвелл. Так как ты?

Пожимает плечами с деланным равнодушием и снова глядит в потолок. Невольно прослеживаю направление его взгляда и вспоминаю, что именно оттуда на него и обрушилась та чёрная туча.

— Ничего, твоя тётя говорит, что выживу.

— Думаю, в этом ей можно верить.

— Ты знала? О том, что она, ну… — Взмахивает рукой, словно пытаясь из воздуха выхватить нужное слово.

Мягко подсказываю до того, как выдаст что-нибудь более категоричное, и с задумчивым видом вру напропалую:

— Ворожит? Догадывалась, но никогда не видела. Тётя очень ревностно относится к своим секретам.

Кивает с задумчивым видом и уходит в себя.

Мы оба прекрасно понимаем, что говорить нам особо не о чем, и висящая в воздухе, затянувшаяся неловкость воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Как нечто неизбежное.

Он молчит, я же терпеливо жду, пока снова откроет рот.

За окнами стремительно вечереет, света единственной лампы становится мало для того, чтобы разгонять тьму. Света становится мало, и высокородному повесе молчать становится тяжело.

— Зачем ты пришла? — вроде и устало, с нотками обречённости, а надежда так и проскальзывает в голосе.

Знаю, что он желает услышать. Знаю также и то, что никогда ему этого не скажу.

— Для того чтобы убедиться, что ты в порядке. — Полуправда не совсем ложь, так ведь?

Вспоминаю, каким он был в пещере, каким было выражение его лица, когда Анджей его, бесчувственного, скинул прямо на каменный пол. И понимаю, что я действительно желал. Желал своими глазами увидеть, что он жив.

— Разве вот это, — неопределённым жестом, не касаясь кожи, обводит своё лицо, — в порядке?

— Да, — звучит слишком низко для нежной принцессы и более чем категорично. Только плевать на какую-то секунду становится. Плевать, что он, поглощённый жалостью к себе, может подумать. — Ты жив, а значит, остальное можно исправить.

— Я на это очень надеюсь.

— Надежда — это всегда хорошо.

— Говоришь так, будто веришь в это.

— Потому что я действительно верю. И надеюсь.

— И на что же?

На то, что два упрямых идиота смогут договориться и ни один из них не лишится чего-то важного. Скажем, доверия или головы.

На то, что каша, которую я заварил, не потянет меня вниз.

На то, что Лука при всех своих недоговорках и любви к далёким от нормальности играм не всадит мне вилку в спину, отказавшись делать хоть что-нибудь.

На то, что Анджей никогда больше не заикнётся о том, что всё, на что хватает моих способностей, — это «нести свой крест».

О боги, как же я надеюсь… Просто пережить всё это и не стать жертвой повёрнутой на знаниях и чужой силе некромагини.

Я надеюсь просто дождаться весны.

— Надеюсь, что зимы здесь тёплые, господин.

— Жалко тебя разочаровывать, красавица, но здесь есть лишь бесконечные шторма и ледяной ветер.

— Значит, отложу все прогулки до лета.

Улыбается в ответ, и пускай не радостно, но совершенно искренне. Улыбается, и таким, с морщинами, проседью и словно севшим голосом, нравится мне куда больше. Пускай это и жестоко, но именно лич, вытянув из него столько жизненной силы, сделал его настоящим, убрав все ужимки и глупое кокетство.

Молчим снова, тишину нарушает глухой удар о стекло, когда мелкая птица врезается в него, но тут же, сообразив, что произошло, огибает раму и скрывается в вышине.

Молчим снова, и я понятия не имею, как спросить его о женщине, выращивающей розы, или о чёрном пятне.

Затея кажется абсолютно провальной. Кажется, будто он снова ушёл в себя и по своей воле ничего не расскажет. Не мне и не сейчас.

— Знаешь, чем дольше я думаю о том, что произошло, тем больше мне кажется, что именно ты спасла меня.

От неожиданности и смятения снова перехожу на «вы»:

— Простите?

— Нет, не обращай внимания, это всё глупо и… — Пытается отмахнуться, но я, почуяв верное направление, спешно стягиваю перчатку и хватаю его за руку. Сжимаю в своей. Крепко, вовсе не по-девичьи. Максвелл осекается на полуслове, и взгляд его становится озадаченным. Глядит на мои пальцы, как на нечто неведомое и страшное. Глядит так, будто бы я коснулся не его руки, а чего-то более значимого.

— Расскажи мне, — прошу со всей мягкостью, которой во мне значительно поубавилось за последние месяцы. Прошу и всю её вкладываю в умоляющий взгляд, который он просто обязан расценить как нечто большее, нежели просто любопытство. — Расскажи, прошу. Тебе станет легче.

Полумрак, тепло рук или же шёпот — чёрт его знает, что в итоге помогает ему решиться. Подумав, поворачивает кисть так, чтобы сжать мои пальцы в ответ. И меня едва ли не потряхивает от этого. Едва ли не потряхивает от того, что он касается меня, как обычно это делает Анджей.

Параллель столь яркая, что становится неловко и вдруг… стыдно. Стыдно, как не было стоять голым несколько часов назад.

И это пугает. Пугает, требует высвободить ладонь и для верности ещё и провести ею по платью. Стереть ощущение чужого прикосновения.

Боги, почему же это не работает с Лукой? Почему это не работало раньше, но просто убивает меня сейчас? Почему?

— Не знаю, говорила ли Тайра, но родители наняли монстролова, который и нашёл меня где-то в горах. Я спал всё это время, но готов поклясться, что видел твоё лицо. Видел тебя в кромешной темноте и слышал твой голос. Словно издалека или из-под толщи воды, и, вопреки всем словам, продолжаю верить: меня спасла ты.

Губы словно замороженными становятся. Почти невозможно управлять ими. Почти невозможно гримасничать или хотя бы сложить в подобие улыбки. Это и удивление, и страх быть разоблачённым, хотя, если подумать, не много-то потеряю, если Дакларден поймет наконец, почему не быть мне примерной женой.

— Но этого не может быть, господин. — Мне так искренне жаль его, что слова даже не приходится выдавливать из себя. Мне так искренне жаль его, потому что правду знать ему попросту нельзя. — Мне очень жаль, но это был именно монстролов, а не я…

— Да, — отзывается эхом и смотрит в темноту перед собой. — Мне тоже жаль. Лучше бы это была ты, а не грязный наёмник, которому есть дело только до чужих денег.

— Какая разница, кем быть спасённым?

— Разница в том, что тебя я бы благодарил до конца своей жизни, а ему заплатили и всё на этом. Да и вопрос в том, заслуженно ли.

Кажется, будто только что ослышался.

— Простите? — переспрашиваю и думаю лишь о том, как высвободить свою ладонь. Сдерживаюсь только потому, что помню, зачем я здесь. Сдерживаюсь и представляю, как долго-долго буду отмывать пальцы.

— Он не поймал её. Не поймал ту, которая сотворила это со мной, — поясняет со значимой долей горечи, и я закусываю язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь ядовитое в ответ.

— Но он вернул тебя. И вернул живым.

И ты должен быть безумно благодарен за это. Благодарен за то, что бродячий монстролов, так вовремя подвернувшийся под руку, вообще взялся за это дело. Взялся не столько из-за обещанных денег, сколько из личных интересов.

— А что, за тела им тоже платят?

— Говорят, что платят. — Мрачновато выходит и как будто бы с намёком. Мрачновато, и тот же Лука бы понял, но не Дакларден, видящий перед собой лишь нежную княжну.

— О… Так я, оказывается, везучий.

— Везучий, — подтверждаю, искоса поглядывая за тем, как вертит мои пальцы в своих, рассматривая ногти и тёмные пятна на коже. Решаю прояснить до того, как начнёт расспросы: — Я пересаживала цветы в новые горшки. Прошу простить меня за небрежность…

И плевать, что пятна от реагентов, а мы с Лукой были так заняты, что даже не подумали о пальцах, решив в последний момент просто спрятать их под перчатками. Под перчатками, которые я и не должен был снимать.

— Мама тоже любит возиться в земле. Вы бы подружились. — Намёк настолько прозрачный, что усмешку удаётся сдержать в самый последний момент.

Скулы каменеют, а я уже вовсю представляю себя его женой. На фоне любви к растениям, ага. Несомненно. Сразу и до гробовой доски. Так и вижу себя, подающим пожилой мадам совочек и, раскрыв рот, слушающим об особенностях выращивания гортензий. Так и вижу, как психую через неделю и нанимаю в садовники одного крайне складного высокого типа с вечно растрёпанным небрежным хвостом. А после ещё одного конюхом. И плевать, что все лошади в течение недели от ужаса передохнут.

— Может быть. — Решаю не отрицать, вспоминая о том, что вроде как девушку украшает кротость. — Никто не знает наверняка.

— Никто не знает наверняка… — повторяет эхом, и я наконец могу вытянуть свои пальцы. И так же чинно, как и до этого, уложить ладони на колени. — Но одно истинно точно: все проблемы в этой жизни из-за женщин.

Что же, пожалуй, тут следовало бы обидеться, да только есть одно маленькое «но», которое помешает мне это сделать. Я не женщина. Я вообще чёрт-те что, застрявшее между.

— Вот как?

— Да, вот так. — Поудобнее устраивается на подушках и бодреет на глазах, должно быть, готовый уцепиться за куда более приятную для себя тему. — От женщин и любви к ним.

О, боги…

Прекрасно знаю, что именно сейчас начнётся, и едва сдерживаюсь от того, чтобы не закатить глаза. Жалею, что веер не по погоде. Так хотя бы можно было кривиться, прикрывая лицо.

Ну что же… Я само внимание, Максвелл. Давай, расскажи мне. Иначе неужто зазря меня запихали в этот корсет?

Выжидающе молчу, выражением лица показывая, что он может продолжать, и старательно делаю вид, что меня не беспокоит то, что в комнате всё темнее и темнее. Ещё каких-то полчаса — и всё, не выйдет разглядеть даже двери. Осенние ночи особенно чёрные.

Раздумывает долго, косится то на меня, то на мутные бока лампы, решая, стоит ли каяться. Раздумывает долго и, когда я уже собираюсь встать и попрощаться, всё-таки решается.

— Меня подвела любовь к тебе, Йенна. — Изобразить испуг, не изуродованный картинно поднесённой ко рту ладонью, не так-то просто. Особенно учитывая то, что после его слов об Анджее мне совершенно расхотелось испытывать к нему хоть какую-то жалость. — Задурманила голову и помыслы. Если бы я получил хоть какой-то ответ, то никогда бы не решился обратиться к… этой женщине.

— Меня похитили, господин, — напоминаю, незначительно повышая голос. — Умыкнули прямо с приёма и держали в подземелье под старым костёлом. Обокрали и собирались убить. Неужто ты думаешь, что я, пережив всё это, могла думать о каких-то влюблённостях?

Неужто ты думаешь, что я вообще хоть когда-то думал о своей возможной влюблённости в тебя? В тебя, что от каждой обманутой девушки имеет по сувениру? В трусливого тебя, по чьей милости меня едва не убил тролль?

И тут же, пропитанный ехидством, сочащимся из моих же мыслей, замираю. Потому что, по иронии, сейчас я по уши в том, что намного хуже Даклардена. В том, кому до других ещё меньше дела и кто не считает случайных жертв.

И от этого не горько, вовсе нет. От этого абсолютно безнадёжно. Топь вокруг. И никак из неё не выползти. Чем больше на месте, тем ниже вглубь. Чем больше на месте, тем проще кого-то за собой становится утянуть.

Но вязнем ли мы все вместе? Или лишь я один? Очередные вопросы, на которые никто не торопится давать ответы. Очередные вопросы, что так и останутся лишь в моей голове.

Дакларден молчит, а меня так и подмывает напомнить ему о привороте и рассказать о махине, что сломала мне не одну кость и едва не отхватила руку.

Молчит, а я снова жду, надеясь на то, что постарел он лишь внешне и его не начнёт клонить в сон.

— Да, ты права. Мне не следовало давить на тебя тогда, но… — Мнётся и глядит, как будто я могу его ударить. — Но ты так долго избегала меня. Игнорировала все знаки внимания, и я отчаялся. Обычно дамы ко мне… более снисходительны.

Об этом я тоже наслышан. Да только проблема в том, что мне не хочется быть снисходительным к нему. Мне вообще ничего с ним не хочется. Ни с ним, ни для него.

— Я иначе воспитана.

— Я не думал об этом, моя дорогая. Всё, что вертелось в моей голове, — это с каждым днём крепнущее нежелание быть отвергнутым. И тогда я решился. Решился пойти на крайние меры. Это всё… словно случилось само собой. Эта женщина — или кто она там на самом деле? — возникла просто из ниоткуда, я напился и… И помню только, как она предложила свои услуги. Я не хотел вредить тебе, я клянусь! Я желал лишь немного взаимности.

— Немного? — переспрашиваю с сомнением и тут же отшатываюсь назад, нарвавшись на полный эмоций выкрик.

— Много! Конечно же много! — Повышает голос, и я уже взаправду готовлюсь бить его по рукам, если начнёт хвататься за мои или за подол юбки. — Я сделал всё, как она велела, но ничего не случилось! Я ждал тебя весь день, надеялся на вечер, и в итоге ночью оно пришло…

— Требовать оплаты?

Кивает и ёжится, несмотря на плотно захлопнутые и, кажется — в темноте наверняка не разобрать, — законопаченные на зиму окна. Ёжится, словно сквозь его тело прошёл зимний хлад, и обхватывает себя ладонями.

— Это было как в кошмарном затянувшемся сне… Холодно и темно, темно и холодно. Словно по бесконечному кругу. Я помню только, как она, или оно, утащила меня из кровати, а после сразу лицо Тайры, выдернувшей меня из сумрака. Тогда-то я и узнал, что проспал не день и не два. Испугался, когда зеркало поднесли: решил, будто годы прошли. И первая мысль о том, как же теперь на меня посмотришь ты?

Врёт. Совершенно точно и нагло врёт. Врёт для того, чтобы произвести впечатление, заставить меня охнуть и броситься ему на шею. Заставить гладить по голове, разделяя объятия, и шептать о том, какой ужас ему пришлось пережить.

И любая бы повелась. Совершенно любая, заинтересованная в выгодной партии девушка. Вот он, возможный принц, и возможность прибрать его к рукам. Вот она возможность приласкать и обогреть. Возможность, которую я с затаённым удовольствием упускаю.

Продолжаю сидеть прямо, вжавшись лопатками в неудобную спинку, и даже не пытаюсь прикоснуться к нему. Оставленную без перчатки руку прячу под накидку, чтобы не схватил сам.

И разумеется, расценивает это по-своему.

— Я противен тебе теперь? — шёпотом, чтобы, не приведи боги, не услышал кто за дверью. Чтобы не услышало его потрёпанное эго.

Хочется ответить честно, но я лишь медленно веду уставшим от высокого ворота подбородком из стороны в сторону.

Нет, не противен. Пусть у жалости и есть общее с этим чувством.

Мотаю головой и ощущаю на этот раз, насколько тяжело шее. Ещё немного, и всё тело начнёт ломить от неудобной одежды, тяжести платья и причёски.

И это очередное напоминание о том, зачем я здесь. О том, для чего всё это.

— А та ведьма… Ты смог бы её узнать?

Его взгляд становится пустым. Тут же, словно разом всех мыслей лишился и поглупел. Тут же, словно пытается абстрагироваться и тем самым защититься.

Испытываю ни с чем не сравнимое разочарование. Представляю, как скажу вернувшемуся чёрт-те откуда Анджею, что ничего не удалось выяснить, и тошнота подкатывает к горлу.

Медленно поднимаюсь на ноги и, прежде чем отойти, натягиваю перчатку.

Глядит всё это время куда-то сквозь — и не меня даже, а словно сами стены. Выражение его лица становится отрешённым и потому жутким. Поседевший, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта, рябыми щеками и ставшими блеклыми глазами, а некогда обласканная солнечными лучами кожа покрыта пигментными пятнами.

Прощаюсь вполголоса и, уже отвернувшись, слышу негромкое задумчиво-мечтательное в спину:

— Розы цветут у её дома. Всегда цветут розы.