Чёрное и Красное (2/2)

Злее и злее…

Сжимая зубы, вспоминает совершенно некстати о том, что в своей прошлой жизни мог устроить истерику из-за забившейся под кожу щепы. Потребовать врача для срочнейшего извлечения занозы и свалиться на три дня в постель, пока столь ужасная рана, уродующая его аристократичные пальцы, не заживёт.

Вспоминает и ухмыляется разрубленным ртом так зло, что идущая ему навстречу горожанка отшатывается и покрепче сжимает корзину, что тащит, прижав к боку.

Вспоминает и невольно проводит параллель.

Вспоминает даже, сколько минуло, хоть и не сразу.

Вспоминает, что вообще-то ему всего только двадцать четыре стукнет через пару недель.

Чувствует себя стариком. Древним озлобленным лешим — или что там ещё сотни лет живёт, отпуская бороду всё ниже?

Анджей и под страхом смертной казни не вспомнит всех, кого видел. Анджей и не хочет вспоминать.

Быстрее бы выбраться из города… Быстрее бы найти ночлег попроще, где его вид — вид грязного, покрытого чёрт знает чем бродяги с внушительным свёртком на ремнях — никого не удивит. Быстрее бы смыть выводящую его из себя дрянь, пока до кости не проело. Пока с ума не свело…

Солнце уже к горизонту близится, стены в алый окрашивает закат. И в проклятых предместьях — пепелище вместо пускай и паршивого, но постоялого двора.

Как же он не заметил на пути в город? И теперь, интересно, куда?

Оглядывается назад, на медленно закрывающиеся ворота, и с чувством лупит ладонью по покосившейся, посаженной на кол и обуглившейся вывеске. Та шатается и с шумом падает, подняв в воздух облако высохшей до чёрной пыли золы. Движение отдаётся ещё большей болью.

Сатанеет с каждой минутой всё больше.

Осматривается по сторонам и вдруг примечает яркое пятно. Алое, как сама кровь, да ещё и подсвеченное закатными лучами. Почти горит, мерцает на фоне тусклого, сереющего неба, привлекая внимание.

Анджей, заинтересовавшись, подходит ближе и, чуть склонив голову набок, изучает название сего сомнительного заведения с заколоченными окнами.

Почти на окраине, да и пост местных дружинников с вилами совсем рядом. Но дом кажется самым большим из всех окрестных, и, собственно, у монстролова есть одно предположение.

Да и какие тут догадки, если на вывеске значится гордое «Будуар мадам для уставших господ и дам».

Дом-то большой, даже коновязь и бочка с водой стоит, да только близость стражей порядка Анджея удивляет. Неужели девок не дёргают или те зарабатывают настолько хорошо, что мадам имеет чем откупиться?

Монстролов, забывшись, пожимает плечами в ответ на свои же мысли и тут же кривится от новой вспышки боли.

А рядом ещё и проклятые лошади. Лошади, которые его ненавидят.

Ну, по крайней мере, из борделей его ещё не выгоняли…

Уже берётся за перила, решая, что ничего лучше ему всё равно не найти, как слышит негромкий хлопок неподалёку и свист. Кривится, будто ещё все зубы заболели разом, и нехотя оборачивается.

— Эй, оборванец, осади-ка!

Разворачивается в полкорпуса и молча ждёт, всё так же оставаясь на первой ступеньке.

Помяни чёрта… Впрочем, он явно не опустился бы до сговора с этими засаленными ребятами, поигрывающими вилами.

Двое. Один даже с каким-то знаком отличия на груди — Анджей не вглядывается особо, но отмечает для себя то, что он наверняка и есть главный. Уж по размеру пуза точно.

Монстролов ловчее перехватывает лямку закинутого на плечо рюкзака и ждёт дальнейших действий.

— Не местный? — деловито осведомляется тот, которому пояс скоро разве что на грудь налезет, и удобнее берётся за свой сельхоз инструмент.

Анджей даже нужным не считает открывать рот и хочет уже услышать конкретную сумму, за которую от него отвалят. В карманах куртки завалялась пара медяков — ему не жалко, поделится.

— Да ещё и, видать, немой! Эй ты, понимаешь меня вообще?

Щелчок грязных пальцев перед носом он тоже терпит. Смыкает только веки поплотнее и, устало выдохнув, лезет за пазуху:

— Сколько?

— Надо же, заговорил! — Тот, что второй, поменьше да помоложе, вдруг перестаёт разделять энтузиазм своего прямого начальства, всё косится на свёрток за спиной да проглядывающий сквозь чёрные, упавшие на лицо прядки шрам. И едва не роняет вилы, заслышав самонадеянное: — А всё что есть, то и давай!

Монстролов тут же отдёргивает поглаживающие шероховатую ткань кошеля пальцы.

Делиться и быть законопослушным разом расхотелось. А вот выместить на ком-то хотя бы крупицу, хотя бы толику своей злости и боли…

— А рожа не треснет? — звучит ровно, но плешивый пятится и даже пытается оттянуть разошедшегося толстяка.

Но, кажется, недавно выпитое крепко дало тому в голову, а теперь и вовсе не даёт остановиться.

— Это ты кому сейчас так, пришлый?! Мне?! Да я сам все твои карманы выверну, а свёрток и то, что в нём, отниму и старьёвщику продам! Как тебе, а? Страшно?!

О да, Анджею очень и очень страшно. Страшно настолько, что он даже разворачивается и делает шаг вперёд.

Лицом к лицу теперь, наполненная до неровных краёв железная бочка по правому боку. Мельком осматривается по сторонам, слышит, как кто-то расторопно захлопывает ставни, слышит приглушённые голоса, доносящиеся из-за столь близкой запертой двери.

— Страшно, — подтверждает и даже разводит руки в стороны. — Я вот так постою, нормально будет?

— Сразу бы так! И внутрь не суйся, местные девки не про твою честь. Кармашки вывернешь да вали, пока не отделали!

Монстролов просто кивает и ждёт. Шага.

А дождавшись, выбрасывает руку вперёд, с омерзением, которое ему вовсе уже не должно быть ведомо, сжимает пальцами широкую шею и, дёрнув на себя, перехватывает за загривок, с чувством прикладывает о неровный крепкий край бочки прямо широкой мордой.

Звук выходит не ударом, а звучным шмяком, какой будет, если врезать кулаком в шмат сала.

Вода, прозрачная прежде, окрашивается мутными оранжевыми разводами. Спешно капает прямо в бочку.

Ослабевшего и вот-вот грозящегося завалиться на землю кулём выдёргивает из воды и заламывает попытавшуюся отпихнуть его руку.

— Если мы встретимся когда-нибудь ещё раз, и ты снова вякнешь про мои карманы… — Не шипит и даже не повышает голоса. Да только концентрированная злоба с языка капает, словно змеиный яд. Тот, что помоложе, так и стоит неподалёку, как заворожённый, широко распахнутыми глазами пялится на алые, тяжело падающие на пыльную дорогу капли. — Я вырву тебе руки.

Страшно спокойно и без тени угрозы. Страшно спокойно и с отчего-то куда меньшим, чем он ожидал, удовлетворением.

И куда подевалось всё?

Убить их обоих, что ли?

Тут же предательски напоминает о себе рана. Жалит и, кажется, ехидно пузырится.

Анджей кривится и разжимает пальцы. Оборачивается ко второму и, подойдя вплотную, так чтобы заглянуть в глаза, так чтобы он заглянул в глаза монстролова, негромко приказывает прибрать тут. Быстрый кивок вместо ответа, и демонстративно переступает через завалившееся наземь тело. Подрагивающее и так и не поднявшее головы.

По ступенькам во второй раз. По ступенькам, прикидывая, стоит ли расчехлить меч на всякий случай или обойдётся столовой вилкой?

Дёргает за ручку оказавшейся незапертой уже двери и, переступив через порог, почти слепнет от обилия красного.

Гардины, диваны, ковры.

Вазы, подсвечники и сами свечи…

И висящий в воздухе плотный дым.

Дуреет на мгновение от опиумных паров, от привкуса горчащей на языке конопли и перегара. Мгновение всего, но для такого, как он, и этого много.

Гомон, крики, смех.

Голоса. Мужские и куда больше женских.

Запахи духов, снеди и почему-то, кажется, лекарственных трав. Во всей этой адской смеси и не разберёшь.

У дверей никого нет, ни привычного для больших борделей камердинера, ни вышибалы.

Монстролова это удивляет, а после он стискивает челюсти так сильно, что красное заполняет не только его рот, но и всю голову. Красное, что сейчас просочится через глазницы и из ноздрей закапает.

Красное… которого слишком много.

Так и остаётся на месте, сделав всего два шага от двери. Так и остаётся стоять, вцепившись пальцами в лямку рюкзака, подумывая, скинуть его или, напротив, покрепче затянуть, развернуться и уйти.

У него внутри всё тоже стало красным. Кровоточащим и воспалённым. Внутри, где, казалось бы, поселилось одно только чёрное. В сердце, в той чёрной сосущей дыре, что осталась у него вместо души.

Он почти что перестал чувствовать что-либо помимо злобы и ненависти.

Он думал, что перестал.

Что же, выходит, не один он.

Девок в борделе не так и много. Около десяти, плюс-минус те, кто уже наверху. Девок не так и много, и все, даже обнажённые почти, по сравнению с главной фигурой в зале меркнут.

Анджей в очередной раз хочет развернуться и выйти. Выйти, осесть на ступеньки и рассмеяться.

— Тебе идёт красный, — роняет вроде как небрежно, и глаза напротив — светлые, стальные — становятся сузившимися щёлками. Всего на секунду или две прячется за мелькнувшими накрашенными ресницами и берёт себя в руки.

Упрямый. Какой же упрямый.

И вместо привычного глазу чёрного по самую макушку алый. Шуршащее тонкими нижними юбками платье, лак на ногтях и даже пряди. Теперь локонами лежат, а не торчат как чёрт-те что в беспорядке.

Подходит ближе, сохраняя абсолютно нечитаемое выражение на лице, и Анджей действительно ожидает чего угодно. От стилета в грудину до пожелания свалить побыстрее и никогда больше не показываться.

Анджей ожидает чего угодно, но только не протянутой для поцелуя тонкой кисти, которую тут же, не мешкая, берёт в свою руку и, пройдясь большим пальцем по ладони, отмечает, что не все мозоли ещё сошли. Хмыкает и, всё-таки скинув сумку, подносит чужие пальцы к губам.

Ох уж эти манеры — раз в детстве палками вколотили, так теперь не выскребешь.

Медленно целует костяшки и едва сдерживается, чтобы не прикусить ни одной. Безумно хочется. Сделать больно и посмотреть, как же отреагирует сейчас. И отреагирует ли вообще?

— Мадам не назовёт мне своё имя? — Анджей упорно убеждает себя, что не надеется на ответный смех или острую шпильку. Анджей упорно убеждает себя, что не ждёт, что весь этот спектакль закончится и спешно скомкается. Не верит сам себе.

— Мадам… — Даже голос тише, чем прежде, ни намёка на ужимки или сарказм нет. Только кокетство и нечто ещё, настолько покорно приторное, что для того, чтобы со всей силы руку и чужую в ней не сжать, уходит почти всё его самообладание. Он хочет вцепиться в эту куклу в платье и трясти её, пока в глазах былое бешенство не появится. Или пока не нарвётся на сжатый для удара кулак. Анджей согласен даже на арбалет. С разрывными болтами. Хуже всё равно не сделает. — Будет называться так, как пожелает господин.

— Господин желает услышать её настоящее имя.

Улыбка в ответ мягкая и вместе с тем неживая.

— Тогда мадам предпочтёт выбрать Лукрецию.

Анджей только улыбается в ответ и снова, прежде чем отпустить, касается губами тонких пальцев.

Внутри всё алое медленно выцветает.

Словно угли стынут, сплошная чернота.

***

Остаётся на всю ночь, но не выбирает никого из девок.

Остаётся внизу, в гостевой зале, с каким-то удовольствием уже ощущая, как всё больше и больше ноет рана, кажется, продравшаяся-таки до костей.

Остаётся, попросив лишь прибрать куда-нибудь его вещи, и развлекается тем, что разглядывает прибившуюся к нему мадам, которая отчего-то, как шептались две достаточно миловидные барышни, обычно проводит вечера и ночи в своём кабинете.

Мадам, чьё платье пришлось перешивать не раз, потому что, несмотря на излишнюю уже худобу и такие острые скулы, что хочется коснуться и проверить, можно ли порезаться, никуда не деть ширину плеч. Потому что ростом едва ли намного ниже самого монстролова и имеет соответствующий размер ноги. Анджею даже любопытно взглянуть на туфли.

Остаётся, сам не зная зачем, и медленно пьёт Красное из глубокой чарки, наблюдая за тем, как алые тонкие губы обхватывают мундштук. В серых глазах всё меньше стали и больше шального веселья.

Анджей предпочитает не спрашивать, что именно курит мадам. Анджей, который почти никогда не спит и поэтому никуда особо не спешит. Да и куда ему? Нежить в лесах не торопится уходить. Потерпит до утра. Всё потерпит.

— Как идут дела? Что-то с клиентурой негусто, я смотрю, — подаёт голос первым и заглядывает на дно чарки. Ему таких около десяти потребуется только для того, чтобы самую малость захмелеть.

Лукрецию же уносит куда раньше.

— Сносно.

— А девки откуда?

— Кто сам приходит, кто уже работал. Им лишь бы не били да кормили чаще чем раз в никогда, как предыдущий хозяин.

Анджей воспринимает это ниточкой и цепляется за неё. Сам не знает, зачем ворошит, но так сильно докопаться хочет. Хотя бы осколок прежнего, хотя бы что-то.

— И где он теперь?

Своеобразная красавица в алом беспечно пожимает плечами и снова подносит к губам мундштук:

— Чёрт его знает. Может, рыбы сожрали, может, течением унесло.

— Неужто ступенька подломилась и с лестницы упал по роковой случайности?

Ответом ему самый настоящий оскал, от которого внутри всё сладко сжимается и замирает. Усмешка и вызов.

Анджей прекрасно понимает, почему, в общем-то, теперь обитателям этого места наплевать на деревенскую охрану. Анджей понимает, почему только двое ему навстречу вышли — остальных, должно быть, попросту вообще нет. Покинули службу. Кормят рыб.

— Господин меня осуждает? — Вдруг словно в никуда вопрос.

Анджей поворачивает голову так резко, что челюсть едва не клинит. Натыкается на облако дыма и полный пустоты взгляд.

Анджей не понимает, о чём именно его спрашивают.

И как же мало он хочет в этот вечер знать! Чуть больше, чем ничего, или кромешное совсем. И второе ему куда больше подходит. Второе куда легче, а он больше не идёт по сложному пути.

— За платье или бывшего хозяина? — Ему не следовало уточнять, потому что в вопросе и так слышится ответ. Потому что мадам кивает и, прежде чем Анджей успеет ещё слово вставить, резко поднимается на ноги и отбрасывает свою опасно исходящую дымом игрушку прямо на диван, не беспокоясь о целостности подушек.

— Потанцуй со мной.

Предложение настолько неожиданное, что Анджею кажется, будто он ослышался.

Но берёт себя в руки сразу же и демонстративно оглядывается по сторонам.

— Музыки же нет.

— Могу заставить одну из сучек попеть, если ты без дополнительной стимуляции не можешь. — Снова с запалом и достаточно зло для того, чтобы заставить монстролова встать и, не говоря больше ни слова, отвесить шутовской поклон. Снова с запалом и слишком быстро, не успев прикусить язык. Борется с собой, и, видно, плохо выходит.

Как Анджей вообще до этого докатился? Танцевал когда-то же, точно танцевал. Не помнит уже, у кого и с кем, но до такого в приличном обществе дело бы никогда не дошло.

Он раненый и грязный, как оборванец, и эта мадам в алом платье. Эта мадам, на пояс которой Анджей укладывает ладонь и, как положено по этикету, держит за самые кончики пальцев. Сжимает едва-едва, скорее создавая видимость, и уверенно делает шаг назад. Квадрат у них выходит правильный и, пожалуй, даже слишком хрестоматийно чёткий.

— Не думал, что ты и это умеешь тоже, — шепчет, чтобы не разрушать что-то зыбкое, повисшее в воздухе, мадам Лукреция, и монстролову хочется ответить тем же.

Но он только плечами жмёт, чтобы не выбиваться из ритма, и ловко обходит застывшую посреди комнаты девушку с кувшином. Ведёт к лестнице и около самого подножья берёт крутой разворот.

Его это по-настоящему забавляет.

Отбрасывает искры на тлеющие угли.

Красное всё ещё борется с холодным чёрным.

Зря.

Он не хотел бы чувствовать то, что чувствует. Он не хотел бы жалеть, что куртка слишком плотная и через неё ему никак не ощутить жар расслабленно лежащих на плече пальцев.

Ему вдруг приходит кое-что на ум и, закравшись, так и не покидает головы.

Два шага назад, один вперёд, снова назад, три вперёд.

Удерживает за пояс и ни разу не успевает наступить на кончик туфли.

Два назад, теперь вперёд три…

— Вальс мало общего имеет с фехтованием, дорогой, — насмешливо закатывает глаза госпожа, но ухмыляется и кажется живее, чем весь предыдущий час была.

— Но тебе не хватает этого? — Анджей не допытывается, но кормит свой интерес.

И ответ, что он слышит, столь восхитительно небрежный, что Лука, проглядывающий из-под тряпок, топит себя с головой. Топит и даже не пытается сделать вдох. Не пытается плыть.

— Определённо нет.

Анджей возвращает ему улыбку. Да только потеплевшую. На пару сотых градуса.

— Определённо врёшь.

— Определённо много на себя бе…

Заткнуть мадам Лукрецию оказывается неожиданно приятно. Несмотря на привкус белил, помады и горького дыма. Несмотря на то, что она вовсе не пытается спорить с ним и бороться за главенство, а растерянно расслабляет губы и позволяет вытворять чёрт-те что. Позволяя давиться невесть откуда взявшимся, кристально чистым, без примесей, отчаянием.

Позволяет сожрать к чертям всю свою помаду, позволяет дразнить, и только пальцы её, расслабленно лежащие на плече, вдруг напрягаются, перетекают на широкую спину. Только пальцы её выдают, и Анджей с шипением дёргается, не сдержавшись и с силой сжав зубы на чужой нижней губе. Да так, что в дополнение к помаде выступила алая блестящая капля крови.

Мадам запоздало вздрагивает, даже ойкает, но вместо того чтобы озабоченно заняться испорченным макияжем, тупо пялится на свою выпачканную в подсохшей и свежей крови, сукровице и, кажется, даже отпадающих тонких лоскутах кожи ладонь.

— Господин. — Голос напряжённый и почти вибрирует. Анджей знает, что это значит. Анджей знает, что сейчас кто-то пытается отчаянно справиться с собой. Не взорваться и не сорваться вниз. — Сделал мне больно.

— Ты не сдохнешь, если произнесёшь моё имя. — Боль не позволяет ему миндальничать или играть дальше в ответ. Боль, что, кажется, затаилась на время, чтобы вернуться, набравшись сил, и сторицей отомстить ему за то, что о ней забыл.

— Как знать… Почему ты не сказал, что ранен?

В холле совершенно тихо. Исчезли даже шепотки. Ни смеха, ни клиентов голосов. Лишь на втором этаже глухо врезается в стену расшатанная кровать.

Анджей находит это ироничным. У них здесь такая драма, а раньше всё решалось иначе. Кто верх возьмёт, тот и прав.

— А разве мадам Лукреция умеет чистить раны и шить?

Лицо непроницаемо, и под белилами не заметно, пятнами идёт или нет. Лицо непроницаемо, но губы сжаты в плотную линию, и плевать на налившуюся алую бусину, что вот-вот капнет на подбородок. Лицо непроницаемо, а внутри самая настоящая борьба идёт. Анджей чует и просто ждёт.

— Она? Нет.

Наверное, ему всё-таки стоило бы убраться отсюда. Сразу же, как только увидел, сразу же обратно на тракт, и плевать на спину — само рано или поздно пройдёт. Как и остальное всё.

Ловит короткий кивок, указывающий на притворённую невзрачную дверь, и не собирается спорить.

Обходит полукругом и лопатками чувствует внимательный цепкий взгляд. Ту, которая медленно превращается в питательное месиво, больше жжёт.

— Хочешь мне помочь? — Не оборачивается даже, только притормаживает всего на шаг. Притормаживает и, заранее зная, каким будет ответ, добавляет: — Сними платье.

***

Сидит на кресле, развернувшись боком так, чтобы спиной к широкому подлокотнику. Сидит, раздетый по пояс, и даже не вздрагивает, когда смоченная чем-то едким тряпка раз за разом проходится по пылающей ране и слой за слоем снимает с неё запёкшуюся кровь и мёртвые, словно выварившиеся ткани.

А вот касания горячих уверенных пальцев воспринимаются иначе. Лучше бы иголками. Лучше бы продолжало жечь.

Потому что пронзает тоска. Потому что в себе настолько, что лезвие, коснувшееся воспалённой кожи, вспоровшее её, чтобы вывести остальной яд да пару успевших зацепиться за плоть спор выколупать, почти не чувствует. Только раз — холодное что-то, и щиплет всё, залитое невесть чем. Невесть чем крепким, настоянным на чистом спирту и какой-то горькой траве.

Здесь, в кабинете, алого вполовину меньше, чем в холле. Здесь, в кабинете, стены которого звуки снаружи почти не глушат, они всё-таки одни. Анджей и Лука. Волосы которого стянуты в тугой низкий хвост и запиханы под рубашку, свободную и непривычно светлую. Острое колено, которым он опирается на подлокотник, обтягивают коричневые брюки.

Анджей всё косится на него, пытаясь сконцентрироваться на чём-то помимо движения пальцев и резких запахов. Пытаясь сконцентрироваться, но, даже когда рана оказывается очищена и противное разъедающее жжение стихает, а тонкая леска ходит под кожей, стягивая края длинной узкой раны, не может.

Надо же, старается, чтобы шрам не слишком уж уродский остался.

Анджею на это наплевать, Лука же почти всегда заставлял его садиться и терпеливо ждать, пока заштопает. Чтобы не блямбой в полруки, а полосой. Чтобы не вмятиной или пятью от когтей, а, посыпанное магическим порошком, пятнами лишь. Лука почти всегда заставлял его…

Анджей, не сдержавшись, хмыкает и опускает голову. Тут же нарывается на недовольное шипение из-за спины.

— Ты можешь не дёргаться? Мешаешь.

— Не могу.

— Это почему же?

Стежки неторопливые, место, где кожу пронзает прокалённый над свечой конец, слабо ноет. И так из раза в раз, медленно поднимаясь вверх.

Вопрос так и остаётся повисшим в воздухе. Никуда не спешит уходить, оставив вместо недосказанности просто уютную тишину.

Анджей всегда любил молчать больше, чем трепаться.

Анджей иногда вообще забывает, что он что-то когда-то любил.

На столе, что напротив кресла стоит, растёт гора грязных, в красном, жёлтом и буром тряпиц. Рядом изгвазданный нож и дамские маникюрные ножницы. На них Анджей залипает дольше всего.

— Это теперь твоя жизнь? — Сам не понимает, как произносит вслух, но вовсе не злится, что сказал. Напротив, кто-то из них должен был.

— Да, — размеренно звучит, идеально ровно. А главное, сразу же. Словно только этого ждал. — Это теперь моя жизнь.

— И как оно? Лучше, чем спать на земле и давиться чёрствым хлебом?

Рука мечника, пускай теперь куда более нежная и почти без мозолей, дёргается. Анджей с неким удовольствием даже ощущает, как вдруг кольнуло болью.

Не рассчитал. Растерялся. Держится…

Голос становится ещё небрежнее:

— Лучше.

Монстролов кивает в ответ, принимая и это.

Ему часто врут, но чтобы так нагло… Ему часто врут, но никого он не наказывает вот так. Не наказывает, извернувшись, стукнувшись о чёртов, кажется, окаменевший подлокотник коленом, и сразу двумя ладонями обхватывает лицо. Удерживает, заставляя смотреть себе в глаза.

И тот, кто никогда не боялся клубящейся в них тьмы, отводит взгляд.

— Не надо, — сквозь зубы, как ругательство звучит, но пальцы не отталкивает, а стискивает замком на своих же коленях. — Не поступай так со мной. Её можешь даже поиметь, а меня не трогай.

Это «её» заставляет монстролова усмехнуться.

Вот, значит, как.

— А по вкусу каково? Притворяться кем-то другим.

— Попробуй сам. Потом мне и расскажешь каково.

Анджей глядит на него ещё долгую минуту, а после отпускает, мазнув подушечками по тёплой коже, словно на прощание.

Поворачивается спиной снова, позволяя взяться за так и оставшуюся свисать вниз леску. Выжидает стежок или два и только после заговаривает снова. Даёт расслабиться немного, а после если не бьёт, то, по крайней мере, пробует:

— Не думаю, что у меня получится. Во всяком случае теперь.

— Это почему же? — Лука и есть Лука. Любопытный столько же, сколько лукавый. Даже сейчас не может не сунуть свой нос.

Монстролов улыбается и тут же кусает губу, не позволяя этому стать слишком явным. Не позволяя этому превратить его в треснутую маску.

— Иногда я ловлю себя на том, что перестаю чувствовать. — Делает паузу, начинает говорить с новым стежком. — Абсолютное ничего внутри. Чёрное и непролазное.

Пальцы замирают, словно их хозяин собирается с мыслями, и вместо нового болезненного тычка сквозь разгорячённую, порядком онемевшую кожу, проходятся по уже стянутому, выпуклому из-за лески шву.

— Часто?

— Пока ещё не вычислил.

В этот раз молчание вполне оправданное. Да и Лука, закончив с раной, стянув её, насколько это вообще возможно, наложив повязку, принимается спешно собирать перепачканные тряпки.

— Наверху в конце коридора есть комната. Оставайся, если хочешь.

— И надолго? — Анджей даже честно пытается бороться с собой, но не выдерживает.

Ему отчего-то не просто хочется ужалить, ему хочется сделать намного хуже. Намного хуже, чем сделала дрянь с его спиной.

— Насколько захочешь.

— Захочу? Не насколько будет нужно?

Лука заканчивает с тряпками, нож, спешно обтерев об них же, прячет по обыкновению за голенище сапога. Ножницы теряются где-то среди вороха тряпья.

— Не пройдёшь мимо лестницы. А там направо. Дверь закрывается.

Анджей поднимается на ноги и накидывает висящую на изголовье рубашку на плечи. Застёгивать не видит смысла, да и кого можно удивить голым торсом среди полностью или почти раздетых дам?

— Если надумаешь прийти, не забудь избавиться от каблуков и платья.

— Если я надумаю прийти, то об одном прошу: не обделайся от счастья.

Чистильщик не перестаёт улыбаться, поднимаясь наверх, не перестаёт улыбаться, нарочно наступая на каждую ступеньку и волоча за собой полупустой рюкзак. Не перестаёт улыбаться, потому что каждый грёбаный шаг отзывается там, где засела мерзкая колючая заноза.

Кажется, с каждым ударом пульса вонзается глубже.

Кажется, он не перестанет замечать её, даже если выдернет.

Анджей запирает дверь и всю ночь просто лежит, слушая торопливые и нет, раздающиеся и затихающие в коридоре шаги. Слушая звуки голосов и частые наигранные стоны.

Ни Лукреции, ни Луки.

***

Монстролов уходит ближе к полудню. Из своей будки, стоящей на окраине деревни, его провожает начальник местной деревенской охраны с вусмерть изуродованным опухшим лицом. Провожает одним только взглядом.

Уходит ближе к полудню, когда дом блуда крепко спит, абсолютно вымерший и погружённый в тишину.

Дверь в кабинет мадам заперта, и не то чтобы Анджей искал с ней встречи.

Он уходит ближе к полудню и даже с каким-то злым удовлетворением понимает, что с рассветом в его груди осталось только восхитительно чёрное прекрасное ничего.

Ничего, что можно было бы почувствовать.