5 (2/2)

Противники повержены.

Я вновь достаю из-за пояса ствол, отодвигаю предохранитель до щелчка и тычу стволом прямо в окровавленный лоб братка.

— Каково теперь быть жертвой, ублюдок?

Я сбивчиво дышу, чувствуя, как гудят виски, как пульсирует вздувшаяся венка у меня на лбу, но когда вся гамма ароматов комнаты в виде прокуренной мебели, дыма марихуаны и чего-то протухшего, доходит до моего носа, к горлу вместо с праведной злобы подступает тошнота, из-за чего рот полнится слюной. Я подхожу к окну и раскрываю его нараспашку, впуская хотя бы крупицы относительно свежего воздуха.

— Это ты тот урод из переулка? - кряхтит, сплёвывая кровь на пол, наркоман.

— За себя говори, падла. - Холодно отвечаю я, продолжая направлять на него дуло пистолета.

— ¡Chupa mi polla! - Он морщится, обнажив окровавленные зубы.

Снова злость захлёстывает меня и я наступаю ему на горло. Я чувствую даже сквозь подошву, как пульсируют артерии на его шее, как дрожит его щитовидный хрящ, как сужается голосовая щель, отчего он может только пищать, как игрушка для собак. И без того красное лицо приобретает багровый оттенок, а руки, которыми он пытался убрать мою ногу со своего горла, плетьми падают по обе стороны его тела.

Третий.

Приступим.

Я немногим отличаюсь от основной массы людей, которые так из кожи вон лезут, чтобы не быть такими, как все - этот период я прошёл лет пять назад. Но моё главное преимущество среди них - начитанность о пытках со всего мира! Не думал, что когда-нибудь мне понадобятся подобные знания, но что только нас не заставляет сделать любовь!

Осматривая захламлённую квартиру и вытаскивая из ванной тех двоих пареньков, я понимаю, что здесь идеально подойдут методы работы мексиканских картелей.

Я привязываю их к стульям, обмотав конечности изолентой и  расположив спиной друг к другу двоих, а третьего привязав к дивану.

Я закуриваю и роюсь в немногочисленных шкафах и полках в поисках подручных средств.

Не скажу, что я фанат всей этой жестокости и что мне приятно её проявлять и наблюдать за нею. Но парадоксально то, что я готов стать тем необходимым злом, что я готов опуститься на самое дно, чтобы проторить себе дорожку к высокому - к Тебе.

Набор ножей: филейный, для хлеба, для мяса;

Сковородка;

Мусорный пакет;

Несколько пустых бутылок из-под палёного рома Zacapo;

Грязные одноразовые вилки.

Ножеточка.

И множество проводов, которые я срезаю и кручу из них так называемые восьмёрки на их концах.

Бессмысленное, пошлое и низкое существование этих трёх фигур - копошение мелких насекомых под чем-то великим и прекрасным.

Их не жалко.

Не думаю, что эти отбросы могли когда-нибудь чувствовать саднящее томление под сердцем, когда понимаешь, что нашёл то, что так долго искал. Что нашёл смысл жизни! Что нашёл выход из чистилища прямо к лестнице, построенной Иаковом!

— Эй! ¡Puto! - Один из них приходит в себя и ёрзает на месте, безуспешно пытаясь выбраться из пут. - Ты от Феликса?

— Возможно. - Я даже не желаю смотреть на изумлённое лицо очнувшегося наркомана, продолжая вязать узлы с сигаретой в зубах.

— Но мы же отдали весь свой долг! - браток в ужасе разглядывает расположенные в ряд предметы на комоде.

— Нет. - Я морщусь, покачав головой.

— Что?!

Он начинает кричать, исступлённо бросая полные первобытного ужаса взгляды.

— Ты отвратительный кусок дерьма, только и знающий, что жрать, гадить под себя, пялиться в телек, упарываться дурью и издеваться над слабыми! - Я резко встаю, взмахнув получившейся плетью по подлокотнику дивана.

Ткань, которой он обит, трещит под хлёстким ударом.

— Как ты мог этими грязными лапами трогать ту девушку?! Как ты мог позволить себе даже мысль о её изнасиловании?!

Он замолкает, вжавшись в хлипкий стул.

— Да. Это я тот псих из переулка, в котором вы напали на ту девушку. И если хочешь закричать… - Я беру стул за спинку, волоку его за собой к окну и выталкиваю верхнюю часть туловища этого засранца, так, чтобы он мог балансировать на подоконнике. - То самое время это сделать!

Я выкуриваю остаток сигареты и бросаю его из окна, выдохнув облако едкого дыма в опухшее от ударов лицо.

Темноту разрывает его вопль.

— ПОМОГИТЕ!

Он начинает рыдать и смесь из слёз, соплей и слюны стекает по его подбородку и шее.

Я затаскиваю его обратно.

— Слышишь? Слышишь что-то? - Безразличная тишина большого города рушится на него. - Слышишь, как кто-то бежит по лестнице на помощь? - Я заглядываю в лицо, переполненное безысходностью. - Кричать можешь столько, сколько тебе угодно. Единственным ответом здесь тебе будет служить бесстрастное молчание.

— Ты грёбаный монстр!

— И ты судишь меня? - Я цокаю языком и ставлю стул обратно, заметив, что в себя успели прийти все трое.

Я зажимаю нос этому наркоману и заталкиваю скомканную ветошь в его рот.

Все трое смотрят на меня с трепетом и ужасом. Никогда в своей жизни я не чувствовал на себе столько внимания.

—  С кого же мне начать? - Я рассматриваю их в ответ.

Они действительно похожи на скотину перед убоем, но я не буду гуманным - не буду милосердно пробивать им череп и ждать, пока вся кровь стечёт с них.

Нет.

Я рассматриваю разложенные на комоде предметы.

— Давай начнём с тебя, здоровяк. - Я беру импровизированную плеть из проводов и подхожу к братку, которого привязал к дивану так, что его зад возвышенно покоится на подлокотнике.

— Ты знаешь, что такое римский максимум?  - Я склоняюсь перед его лицом, хитро прищурившись. - Это сорок ударов плетью. И эти удары я собираюсь нанести тебе.

Когда я замахиваюсь, браток начинает ёрзать на месте и стенать.

— О нет. Так не пойдёт. Ты должен ждать, когда я тебя ударю. - Я вновь наклоняюсь к нему и щурюсь.

Три часа.

Спустя три долгих, но таких удовлетворяющих часа я, наконец, закуриваю. В комнате царит тишина, и смесь тошнотворных запахов почти выветрилась из неё. Прямо как жизнь из этих трёх ублюдков.

Я осматриваю результат своей тяжёлой работы: три тела разбросаны по комнате в гротескных позах, остывая в лужах собственной крови.

Один лежит на полу, выгнувшись в спине, кожа на его груди обуглилась от раскалённой сковородки, которую я к ней прикладывал, ноги разведены в стороны и между них зияет чёрная рана, на месте которой должен был быть член, а теперь он вложен в его рот вместе с яйцами.

Второй привязан к батарее в сидячем положении, в котором и умер, уронив голову, похожую больше на сливу от украшающих её синяков, себе на грудь, с которой я срезал соски. Яйца вместе с членом я прибил к полу гвоздями - я сам от себя не ожидал такого креатива.

А третий, тот которого я привязал к дивану, лежит кверху задницей, похожей на свиную отбивную, кровавую, плоскую, иссечённую, из которой торчит бутылка обломками наружу.

Между тем, у каждого из них я успел отрезать по несколько пальцев, загнать зубочистки под ногти, подпалить волосы на груди и лице и потушить об их кожу окурки.

Изощрённо, кто-то скажет. Я не буду отрицать, потому что я выпустил всю злость и весь свой страх на них. Кто-то скажет, что я отвратительный убийца. Я же отвечу, что совершил благое дело, избавившись от этих бандитов. Кто знает, на кого бы ещё эти праздные куски говна напали бы - я сделал обществу одолжение.

Полиция явно будет искать картель, который мог убить их. Ничего, что могло бы говорить о том, что здесь совершили изощрённое убийство ради любви и мести, никому не придёт в голову.

Говорят, сложно отнять чью-то жизнь. Я бы сказал, что намного сложнее не сделать этого. Для человеческого существа это самая естественная вещь в мире.

Я окидываю взглядом место преступления в последний раз и тихо выхожу по пожарной лестнице, забрав свой лом и пистолет с секатором.

Небо вновь разверзлось раскатистым громом после хлёсткой молнии, следом начинается проливной дождь, смывающий с моей кожи и обуви какие-либо видимые следы крови. Я не верю в какие-либо высшие силы.

Согласен, что это безумие, если учесть нынешние обстоятельства, но должен признать, что я воспринял этот ливень, как своего рода благословение, а убийство - как Твоё освобождение.