Глава 5 (2/2)

Все в классе затихли, ожидая, чью именно работу будут читать вслух. Лидочка, отличница с первой парты, вытянулась и сложила руки перед собой в молитвенном жесте.

«Я считаю, что Евгений Онегин — лучший персонаж в художественной литературе. Он олицетворяет собой целый пласт мужских черт, от глупого молодого повесы до взрослого мужчины, который прошел через эти стадии на страницах романа и стал тем, кем мы видим его в финале. Он сделал правильно, отказав Татьяне, в которую не был влюблен — не стал давать ей ложных надежд, я считаю, что это очень благородный поступок, но все же потом, спустя время, он нашел в себе силы признаться ей в своих искренних чувствах, даже заведомо зная, что теперь они будут безответны.»

Женя закрыл тетрадь, в которой не было ни одного слова.

— Я бы хотел попросить Алексея Царевича выйти к доске, и чтобы мы все ему похлопали за такое хорошее сочинение. Молодец! Горжусь.

Непонимающий Леша встал из-за стола. Он встретился глазами с Женей, и учитель улыбнулся — едва-едва заметно, но не победоносно, а как будто бы даже… Ласково.

После урока Леша подошел к столу Жени.

— И зачем Вы это сделали?

— Ты о чем? — Женя поднял голову от тетрадей. Леша — все так же помятый, взъерошенный, в рубашке навыпуск, стоял над его столом.

— Прочитали это. Я такого не писал.

— Значит, ты честный?

Леша смутился. Женя даже удивился — впервые за неделю он увидел смущение на подростковом лице — даже щеки как будто немного покраснели.

— Я за ту честность, от которой не бывает плохо.

— Вот как? — Женя встал из-за стола. Леша в свои пятнадцать лет был одного с ним роста, и как бы ни старался выглядеть старше, все в его фигуре, слегка виноватом выражении лица указывало на то, что перед Женей — ребенок. Жене стало стыдно. Отчитывает его, из класса выгоняет. А он просто подросток, которого выдернули из огромного города и сослали сюда.

— Да.

— Можешь объяснить, пожалуйста, что это значит?

— Мне… — Леша откашлялся, голос ломался, был еще неокрепшим. Они были вдвоем в кабинете, солнце лизали сосульки, — вот вы сделали так, а мне от этого проблемы будут. В классе решат, что я…

— Что ты — что? — Женя улыбнулся, — литературу любишь?

— Ненавижу ее. Самый тупой и бесполезный предмет.

Леша снова стал самим собой. Сложил худые руки на груди, выпрямил спину — из-за высокого роста он сильно сутулился. Женя встал напротив него.

— Вот прямо-таки бесполезный?

— Конечно! — Леша откинул волосы со лба, — физкультура — тут все понятно. Спорт для здоровья важен. Математика нужна, чтобы деньги считать. Химия, биология, физика — все про мир, про то, что нас окружает. А книжки эти, кому они нужны? Придумать я могу и сам что угодно, гением быть не надо.

— Хорошо, — спокойно сказал Женя, обходя учительский стол, — тогда даю задание — напиши мне текст.

— Какой?

— Любой. Сказку, повесть, стихотворение. Что хочешь. Ты же сказал, для этого много ума не надо. Справишься — и я тогда оставлю тебя в покое.

— Вы специально же это делаете, да? — Леша надул губы, — Вы любого другого уже давно бы к директору отправили, чтобы из школы выгнать.

— Алексей, я не знаю, что у тебя произошло в Москве и не буду спрашивать, — Женя и правда не хотел знать, какое преступление совершил этот долговязый парень со слегка оттопыренными ушами, — но если ты захочешь поговорить…

— Не захочу.

— Как скажешь. Но тебе действительно придется остаться в этой школе, хочешь ты этого или нет. И не расстраивай хотя бы бабушку.

Леша хмыкнул.

— Да я ее в жизни второй раз вижу.

— У кого-то и таких родственников нет, — резонно заметил Женя, отходя к доске. Он взял тряпку, стал стирать написанное. Леша все еще топтался за его спиной.

— А если напишу, смогу не посещать ваши уроки?

— Это уж на твое усмотрение. Но к директору все равно отправишься — не я, так другой отправит.

— Я Вас услышал, Женя, — с улыбкой сказал Леша. Женя резко обернулся.

— Александрович, — добавил он, и снова повернулся к доске.

— Да, Женя Александрович.

И Леша выскочил из кабинета.

***</p>

После уроков Женя зашел в кабинет директора. Михаил Васильевич снова корпел над бумагами.

— А, Женя, заходи, заходи, — сразу улыбнулся он, заметив любимого учителя, — ну, как все?

— Тяжело, — честно ответил Женя, садясь за стол напротив директора, — боюсь, с Царевичем мы не поладим.

— Испытывает тебя?

— Ладно, если бы только меня, — Женя махнул рукой, — на биологии просто покоя не дает. Шутки вульгарные шутит, руки и ноги местами у скелета поменял, — Женя осекся, заметив, как директор усмехнулся, — Люба не знает, что делать.

— И я в свои годы таким же был, — Михаил Васильевич потер глаза, — парень он неплохой. И мы не можем ничего сделать, не можем вернуть его в Москву. Приказ.

— Он мне дисциплину портит. А если все остальные ученики на головах начнут стоять? — строго спросил Женя. Он сложил руки перед собой, как образцовый ученик. Он любил порядок. И контроль. Да, контроль, это было именно то, что больше всего он любил после литературы.

— Ну, а ты им на что? Ты за два года авторитет заработал, если какой-то клоун из Москвы его подорвет… — Женя покачал головой, — брось, Евгений Алесаныч. Терпи. Не обращай внимания. Тебе его до лета дотянуть только, потом уедет. А я тебе ремонт в кабинете сделаю.

— И парты почините? — спросил Женя.

— И парты.

Против такого аргумента Жене нечего было сказать. Он вышел из кабинета и в коридоре столкнулся с Любой. Испуганная девушка едва не налетела на него.

— Люба, добрый день, — Женя слегка прикоснулся к учительнице, спасая ее от падения. Она смущенно опустила глаза, прижимая к груди журнал.

— Простите. Весь день голова кругом.

— Из-за Царевича?

— К сожалению, — Люба поправила волосы, перекинула косу через плечо, — он тут книгу принес на урок… Ну, энциклопедию. Медицинскую.

— О, — Женя приподнял брови, — и что там?

— Все без прикрас. Конечно, дети стали смеяться, просить посмотреть… Я как могла старалась их успокоить, но это же подростки… И знаете, что он им сказал?

— Что же?

Люба оглянулась, словно их кто-то мог подслушивать, хотя в коридоре не было ни души — уроки уже давно закончились, в школе было тихо и спокойно — той самой тишиной звенели стены, которая присуща только школам в свободные от учеников минуты. Священные минуты, — подумал Женя, и тут же одернул себя.

— Что на такое лучше смотреть вживую. И он, мол… Уже смотрел.

Девушка покраснела, Женя тоже. Они встретились взглядами, и оба подумали об одном и том же, а потом смущенно уставились под ноги.

— Ну, в пятнадцать лет чего только не скажешь, — мягко сказал Женя, стараясь сгладить неловкость. Хорошо, что рядом с ним была Люба — такая же невинная, как и он, которая смущалась от подобных высказываний учеников. Поэтому он так хорошо к ней относился — другие девушки, нескромные, грубые — пугали его.

— Да, наверное… С ним сложно. Говорят, он только на паре уроков ведет себя сдержанно. На химии — потому что ему интересно, и на математике — потому что боится.

— А мы, значит, не вызываем ни страха, ни интереса? — Женя улыбнулся, касаясь локтя Любы, и она вся вспыхнула, затряслась.

— Наверное… Ладно, я пойду, мне домой пора, к маме.

— Как она? — участливо спросил Женя. Он знал, что мама Любы давно болела — уже несколько месяцев она даже не выходила из дому, а врач из соседней деревни только разводил руками и говорил, что не знает, что делать. Только ждать и молиться.

— Плохо. Но с Божьей помощью, — Люба попыталась слабо улыбнуться, — я пойду, хорошо?..

— Давайте провожу Вас, — быстро проговорил Женя, — только за пальто сбегаю.

— Спасибо.

Женя бросился в свой кабинет, схватил пальто, закрыл дверь. Он и сам не знал, почему он так любезен с Любой — она была ему неинтересна, а только разве что приятна — как луч солнца. Но, если быть честным, после четырех проведенных в Петербурге лет Женя научился обходиться без солнца.