Это неловкое чувство. (2/2)

— Что не вспомнила? — я молчала. — Стась, расскажи, быть может это станет очень важным. Быть может, станет ключом.

— Нам нужно выбираться, — попыталась я сменить тему.

— Одно другому не мешает, — пробираясь к задней части снегохода, пробормотал Андрей Сергеевич. — Я жду, Скворцова.

— Вы же знаете, что моя мама погибла в аварии, — вздохнула я. — Это есть в моем личном деле.

— Да, я читал. Там совсем немного об этом, расскажи мне, — мягко попросил психолог, разгребая снег. — Расскажи мне о том дне, погрузись в него. Ничего не бойся, я рядом с тобой и могу тебе помочь.

Взвесив все за и против, которых было не очень много, я решила, что ничего не теряю, открываясь этому человеку. За то время, что мы знакомы, я поняла, что он не предаст меня, не предаст из своих личных моральных качеств и принципов, а не профессиональной этики.

— Я рассказывала вам как-то о самом счастливом дне, помните? — едва слышное «угу» в ответ. — Мы ехали к бабушке с дедушкой, и попали в аварию. Снег, гарь и мамины безжизненные глаза, ее сдавленный крик и яркий свет — это все, что я помню. Все события тех нескольких секунд наложились одно на другое не только в моей памяти, но и наяву. Я не могла отличить реального от воображаемого, все казалось просто нереальным. Я словно видела все со стороны, это пугает очень сильно и, временами, снится мне ночами. Я пережила этот момент миллионы раз, он не отпускает, но и не стремиться завладеть мной. Это как напоминание, как последняя память о маме. Этот день стал одним из самых счастливых и одним из самых ужасных в моей жизни. Так больно мне никогда не было. Больно от страха, не от потери. Именно от страха. Страха, что нет рядом самого прекрасного на всей земле человека — мамы. Она всегда могла поддержать меня и папу, всегда, даже когда сама нуждалась в поддержке. Она была из тех, кто не осудит, не обидит, не предаст. Тот самый, редкий человек.

— Ты сама часто вспоминаешь этот день? — я не поняла вопрос. — Я имею ввиду не сны, навеянные подсознанием, а тебя лично, вызывающую воспоминания, желающую помнить.

— Да, но не аварию, а утро перед ней. Авария — место встречи жизни и смерти, не больше.

— Хм… Никогда не думал об этом. Для меня, авария всегда была местом агонии и боли, воспринимаемой как смертельный яд для живого с замедленным действием. Часовой механизм. Если быть проще.

— Это как нельзя странно…

— У каждого свои тараканы, Скворцова.

— Вы потеряли кого-то из близких?

— В авиакатастрофе погибли мои родители, я оказался в детском доме. Совсем не помню их. Конечно, есть фото, но… ничего нет вот здесь, — он ударил себя кулаком в грудь. — Наверное, поэтому твои изречения мне кажутся необычными, непонятными.

— У каждого свои тараканы, — усмехнувшись, повторила я ранее сказанную Вернером фразу. — Вы совсем ничего о них не помните?

— Только обручальное кольцо — семейную реликвию — которую носила мама на цепочке на шее, и то, я помню его потому, что оно всегда со мной. С того момента, как я узнал подробности их смерти, я стараюсь жить правильно, не хочу встретить смерть никчемно.

— Но это же глупо! — воскликнула я. — Избегать любых поступков, грозящихся стать нелепой случайностью, — это так необычно, узнать о человеке столько личного в один момент, причем тайного и сокровенного. Еще более необычными казались мне эти мысли, поскольку их автором был психолог. — Пообещайте мне, что вы сделаете одну безрассудную глупость! Обещайте, что позволите показать вам мое самое любимое место в нашем городе. Я вас уверяю, вам понравится!

— Обещаю, — сказал он с улыбкой тихо.

Сквозь отверстие в снегу начал пробиваться свет, отчего молодой человек активнее заработал руками и уже через пару минут мы оказались на поверхности.

— Сети все еще нет, — недовольно проворчал он, делая несколько снимков на камеру телефона, — это чтобы снегоход потом вытащить, — пояснил свои действия психолог, затем посмотрел по сторонам и, выбрав направление, кивнул мне, — идем.

Я сделала несколько шагов, что отозвались жуткой болью в лодыжке, но, не смотря ни на что, я старалась идти.

— Знаешь, — через какое-то время обратился ко мне Андрей Сергеевич, — я, кажется, понял, в чем дело. — Он обернулся ко мне. — Скворцова, что случилось? — мое отставание было весьма заметным. Нога сильно ныла, не позволяя двигаться быстрее черепахи.

— Нога, — прошептала я.

— Почему ты раньше не сказала? — я пожала плечами. — Обопрись об меня, — психолог приобнял меня за талию, заставив обхватить его за плечо. Теперь он буквально тащил меня на себе. — Твой отец женился во второй раз, это выбило тебя из колеи. Мне кажется, ты запуталась, просто отчаялась и не знаешь, как дальше быть. Мне кажется, ты хочешь все изменить, но не знаешь, с чего начать, ведь вокруг накопилось столько всего.

— Да, наверное, — до меня все еще доходил смысл сказанного, но, казалось, во всем Венер был относительно прав. — От безысходности опускаются руки, мне противно быть тряпкой, но изменить все… А с чего начала Алисия? Как у нее получилось?

— О чем ты? — он словно не понимал, что я имею в виду.

— Ксюша сказала, что Алисия сильно изменилась с их последней встречи, — молодой человек нахмурил брови. — Она сказала, что готова смириться с обществом взбалмошной актриски, если вы счастливы. Правда жаль, что Баль пришлось уехать.

Но, казалось, меня вообще не слушали. Психолог витал где-то в облаках, обдумывал и осмысливал что-то известное только ему одному.

Вот показалась наша база, а через пару метров и наши домики, обеспокоенные друзья Вернера бежали нам навстречу.

Все как-то завертелось, закружилось, что я даже не заметила, как оказалась в домике на кровати, а Андрей Сергеевич вместе с Ксю осматривали мою распухшую лодыжку.

— Сильный ушиб, не более, — улыбнулся молодой человек, затягивая потуже бинт на моей ноге.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я.

Лавина обняла меня и скрылась за дверью.

— Ты наконец-то стала раскрываться, — улыбнулся Вернер задумчиво, сидя в кресле напротив меня.

Я уже привыкла к тому, как он временами выпадал из реальности, и наблюдала за ним в это время, разглядывала его фигуру, туманный, погруженный в мысли, отрешенный взгляд зеленых глаз, длинные пальцы, сжимающие дужку очков, что он прикусывал зубами в раздумьях, относительно пухлые губы и взъерошенные средне-русого цвета волосы.

Я взяла в руки карандаш и бумагу и начала рисовать, однако, насыщенный день, что подходил к концу, тянул и меня в сон. Когда на бумаге появились лишь глаза, я утонула в сладкой неге сна.

Солнечные зайчики мерцали на стенах школьного холла, отражаясь от стеклянных дверей, даже запах казался мне приятным чистым и свежим, а не как обычно — затхлым и спертым. На мне было одно из платьев, приобретенных с Климовой — темно-синее, приталенное с юбкой-карандаш и на широких бретелях.

Я чувствовала себя так, словно я здесь уже не учусь, словно перенеслась на некоторое время вперед.

Вот уже касаюсь пальцами стеклянной ручки, как меня окликнул приятный мелодичный голос. Я с улыбкой оборачиваюсь и, вдруг, наблюдаю все со стороны.

— Проходи, — молодой человек распахивает передо мной дверь. — Я скоро закончу, — с улыбкой. — Ну же, рассказывай, как дела? Как съездила?

— Андрей, — я беру его за руку, и даже на расстоянии его прикосновение заставляет мое сердце замереть. Как странно!

Он обнимает меня без слов. Я кладу голову к нему на плечо. А на душе так спокойно.

Сон медленно растворяется в пелене светлого утра, я чувствую улыбку на своих губах и легкость во всем теле.

Стук в дверь, приглашаю войти, на пороге появляется Вернер.

И что-то в нем изменилось.

— Как у тебя дела? — он садится в кресло, ожидая.

— Все хорошо, — улыбаюсь.

А про себя: «Я, кажется, в него влюбилась».