Часть 24. Эрот и Гермес (1) (2/2)
– Но вы-то сами…
– Я – не вы! – рявкнул он. – Сколько раз мне повторять вам, чтобы вы усвоили: наши обстоятельства несопоставимы! – он как будто порывался что-то сказать, но опять сдержался. – А даже если бы и были сопоставимы – сейчас я буду рядом с вами! В том же положении, что и вы! И вы думаете, я позволю упасть хотя бы волосу с вашей головы? Вам нечего бояться.
– Скажите хотя бы, куда мы идем!
– К мадам Жири, – бросил он. – Только к мадам Жири.
– О нет!
Кристина была в отчаянии. Ее названой матери не было в зале в момент разоблачения, и меньше всего на свете ей хотелось хвастаться своим видом перед балетмейстером.
– Кристина, – устало попросил Эрик, – посмотрите мне в глаза.
Он неторопливо подошел к ней, взял ее лицо в руки. Ее ресницы дрожали, на них собирались слезы, которых он не выносил, и она отлично об этом знала.
– Вы не останетесь здесь в любом случае, – медленно сказал Эрик.
– Но почему? - горло перехватил холодный липкий страх.
– Я не позволю вам заживо гнить в этом подвале. Я в любом случае заставил бы вас покинуть его – не сейчас, так потом.
Страх ослабил щупальца, зато рот наполнился горечью. Вот и сбывается ее сон о бродяжничестве… Не хватало еще, чтобы он повесил ей на шею колокольчик…
Но до чего же нечестно, до чего же несправедливо все, что он делает с ней! Начиная со вчерашнего вечера… а, впрочем, это ее вина… всегда только ее вина…
– Кристина, если вы будете так плакать, свежие бинты намокнут, и их придется снять; вы действительно предпочитаете показаться мадам Жири без них? – спокойно спросил он.
– Нет! – она дернулась; эти его слова были лучшим стимулом к тому, чтобы глаза немедленно высохли. Он улыбнулся и, протянув указательный палец, смахнул последнюю капельку влаги с белой повязки.
И как, как он может этим шутить? Она встряхнула головой и опять потупилась.
– Вы считаете, что я жесток с вами? – внезапно спросил он ее. Она закусила губу.
– Что я могу ответить вам, Эрик? Вы хорошо понимаете собственную потребность в том, чтобы остаться одному, но, когда нужда в одиночестве появилась у меня, вы закрываете на это глаза… Разве это не жестокость? – произнесла Кристина, думая об этом… и о другом.
– Иногда забота должна быть жестокой, – ответил он задумчиво. – Неужели вы не понимаете, дитя мое, что больше всего на свете Эрик боится, чтобы вы не повторили его судьбу? Вы не должны отчаиваться, не должны ожесточаться. А одиночество, изгойство – верный путь к этому. Но вам не нужно быть одинокой.
Однако перед глазами Кристины стояли ее блуждания в том черном сне, который так внезапно начал становиться явью - и его вчерашний уход из гостиной.
– То есть вы выгоните меня на свет дня, а сами будете прятаться во мраке подземелий, как крыса? – вырвалось у нее, и внезапно она ощутила, как ее левая щека загорелась жарким огнем, а Эрик резко отпрянул в сторону.
Она молча глядела на него, приоткрыв рот, не понимая, что произошло.
Фантом придавливал ее к земле тяжелым, страшным, ненавидящим взглядом, который она помнила с былых времен и с которым надеялась уже никогда больше не иметь дела. Перед ней был Призрак - не Эрик и не ее маэстро, а тот, кто прятался под маской.
Кристина крепко зажмурилась, бормоча имя своего ангела – точно моля его о защите от него же самого – и, по прошествии многих столетий, наконец услышала его голос.
– Довольно глупостей, поднимайтесь и идите к себе, – резко приказал он. – И советую вам одеться теплее – наверху холодно, наступила зима.
Однако прошло еще немало часов, прежде чем они все-таки выбрались на поверхность.
------------------------------------------------------
Как мог он ударить ее? Что на него нашло? В нормальном состоянии он никогда не позволил бы себе поднять руку на свою ученицу – скорее, поднял бы на себя. «Отвратительный убийца».
Жаль, его не видел закадычный друг – вот кто был бы доволен. Наконец-то Эрик стал самим собой – черный зверь в нем очнулся, торжествующе взревел и встал на дыбы, а благоразумный возничий вновь не справился с его норовом.
В первое мгновенье Эрик тяжело дышал от бешенства; картинка перед глазами расплывалась; он видел перед собой не Кристину, а совсем другую женщину – крохотную, изящную, как статуэтка из слоновой кости, с тонкими, почти прозрачными щиколотками и хрупкими пальцами, унизанными тяжелымм рубиновыми и гранатовыми перстнями.
– Вы предпочитаете скрываться от всех, верно? Точно крыса, избегающая солнца? – медоточиво журчала ее речь. – Но от меня вам скрываться не нужно, Эрик. Я лучше, чем кто-либо на свете, понимаю вашу природу, ваши потаенные желания… Раскройтесь передо мной… Не бойтесь меня… и себя…
– Я не тот, кого стоит лицезреть при свете дня, – отвечал ей он. – Неужели вам недостаточно моих рисунков и моего пения… чего вы от меня хотите?
– Вас, Эрик, – говорила она тихо и сладостно, обволакивая его словами, как темным шелковым покрывалом, – вас. Я хочу видеть то, что буду творить. То, что будете творить вы. Въяве, при ясном белом свете, на глазах у всех, как задумал Аллах… Совершенное правосудие.
– Ханум, о чем вы говорите? не нужно…
– Довольно глупостей – снимите маску, Эрик. Снимите ее немедленно. Я хочу, я приказываю. Или вы желаете погибнуть от жажды в самом глубоком каземате вашего же дворца?
… Вот теперь хорошо. Теперь я вижу вас таким, какой вы есть на самом деле. На самом деле… Вы прекрасны, Эрик. Вы знали об этом?
– Не насмехайтесь над своим слугой, Ханум…
– О, никаких насмешек. Ваше уродство прекрасно, совершенно, в нем нет ни малейшего изъяна. А теперь поднимайтесь, Эрик. Поднимайтесь и ступайте к себе. Сегодня вы наконец выйдете на поверхность.
– Ханум, умоляю вас…
– Умолять бесполезно, дорогой мой французский друг. Неужели вы все еще не поняли, что, чем больше умоляете, тем больше убеждаете меня в моем решении? С этого дня вы начнете заниматься для меня новым ремеслом…
– Эрик… – прошептал откуда-то робкий голос, и яркая картина тут же развеялась – перед его глазами сидела Кристина, несчастная, зажмурившаяся, держащаяся за щеку.
Что произошло? Она что-то возражала ему, наговорила какой-то чепухи, бедная девочка…
– Довольно глупостей, поднимайтесь и идите к себе, – быстро сказал он ей. – И советую вам одеться теплее – наверху холодно, наступила зима.
Его ученица молча встала и вышла из кухни, а он начал ходить из конца в конец помещения, все так же пытаясь вспомнить, чем закончился его разговор с Кристиной. Что сказала ему она, что ответил он ей? Крыса… дневной свет… заставить ее подняться… самому спрятаться в подземельях…
…И, по мере того, как Эрик восстанавливал в памяти ее слова, гнев снова начал подниматься в нем, заливая горячей волной виски; но, стоило вспомнить все до конца – и гнев заледенел: Призрак остановился в ужасе и содрогнулся от отвращения к себе.
Что же так задело его, что вызвало это безумие? Почему он не позволял себе такого, даже когда она фальшивила, даже когда вернулась сюда после пения оперетт в парке?
Он хотел чего-то совсем другого... нет, он вообще не хотел прикасаться к ней... хотел, но... но...
Она не доверяет ему. Она знает, что он – чудовище; гениальное чудовище; преданное ей чудовище. Но она заглянула под маску.
Эрик громко застонал и вновь заходил по кухне, сжимая раскаленные виски, в которых, казалось, орудовали сверла. Как могла она сказать ему эти слова? Как мог он сделать то, что сделал?
…Теперь она, должно быть, ненавидит его. Но она должна понять, что он думает только о ее благе. Он не может поступить иначе – не может предать ее, заточив в темнице ее собственного существа.
Он должен спасти ее от нее же самой, даже если она будет упираться и бороться всеми силами – как утопающую, которая сама не сознает, что идет ко дну.
________________________________________
Кристина не понимала, сколько прошло времени; она сидела у себя в спальне в каком-то полусонном забытьи, тупо вертя в руках «Жизнь Россини» месье Стендаля, найденную несколько недель назад в библиотеке Эрика.
Книгу открывать не хотелось, тем более, что она как раз дошла до места, где скрипач Паганини сел в тюрьму, а ей было и так нехорошо, не хотелось добавлять неприятных переживаний.
Лицо отчего-то опять сильно заболело, в ушах звенело, в голове стоял туман. Что она наговорила Эрику? Что сказал ей он? Почему он так разозлился, что велел уйти? Лучше бы ей не раздражать единственного человека, который готов находиться рядом с ней… Но почему же ей так не по себе?
В какой-то момент в дверь постучали, и она тихо ответила:
– Заходите, Эрик.
Он нерешительно ступил в ее спальню; в руках у него была мазь, которую он использовал ранее, чтобы смягчить ее мучения от язв и ранок на коже.
Его движения были плавными и осторожными; он медленно подошел к ней и взял ее руку в свои, мягко забрав и отложив книгу в сторону.
- Вы зря это читаете, дорогая, - пробормотал он, - это всего лишь жалкая клевета на одного из лучших... лучших людей, когда-либо рождавшихся на земле.
Она вяло, безразлично кивнула, не вдумываясь в смысл его фразы.
– Кристина… – снова начал он тихо, – вы сможете простить меня? Я… меня очень задели те ваши слова…
Она непонимающе смотрела на него: простить за что?
– Эрик, мне не за что вас прощать… Напротив, это вы должны извинить меня за несдержанность…
Признаться, я не помню, что наговорила вам, но, должно быть, это было что-то неприятное, иначе бы вы не отослали меня…
Он легонько коснулся ее волос, а его губы сложились в неуверенную улыбку.
– Тогда позвольте помочь вам, Кристина. Я снова смажу ваше лицо, чтобы боль отпустила.
Почему он просит ее позволения, а не излагает требование? И откуда он знает, что ей снова больно? А впрочем, он знает все…
– Хорошо.
Бинты были размотаны, чудодейственное средство нанесено, повязки сменены, а он все не отходил от Кристины, все сжимал ее ладонь в своей руке, все смотрел на нее – печально, кротко и как-то... ищуще.
Когда он смотрел на нее так в последний раз? Может ли она воспользоваться этим его необычным настроением, чтобы все же настоять на своем?
– Эрик, вы все-таки уверены, что?.. Возможно, вы все-таки передумаете?
На этот раз его голос был ласков и полон сожаления, но звучал по-прежнему твердо:
– Нет, Кристина. Мне жаль, но нет.
________________________________________
Сон сбылся не до конца. Вместо колокольчика на Кристине была теплая пуховая шаль; вместо жандармов девушку сопровождал ее ангел; вместо собирания милостыни она собиралась увидеться со своей названой матерью.
Но ключевым словом здесь было – «увидеться»; а она была убеждена, что ее не должны видеть. Никто, никогда. Кроме Эрика, который один во всем мире был способен ее понять. Да только жаль, что именно он и был убежден совсем в обратном: несмотря ни на что, она должна по-прежнему жить в мире людей.
Кристина искоса посмотрела на него. Вот он ступает рядом с ней, бережно и осторожно поддерживая ее под локоть, как будто она вся состоит из севрского фарфора и, стисни он руку покрепче, расколется на тысячу осколков; широкополая шляпа скрывает его черты от редких прохожих, не напуганных снегопадом, а плащ черной тенью окутывает его высокую худощавую фигуру.
Время от времени он заботливо отряхивает ее собственный плащ на меховой подкладке от снежинок, вихрями крутящихся в морозном воздухе и оседающих на ее коричневом капюшоне.
Здесь, наверху, стоит удивительная, необычная даже для этой адвентовской поры погода. Снег припорошил мостовую как будто сахарной пудрой; серые здания под его покровом, со своими озаренными теплым светом окошками, кажутся глазурными рождественскими пряниками – так и хочется лизнуть!
Воздух терпкий и звонкий, словно тонкое стекло с ледяными разводами, в котором надо продышать кружочек, чтобы разглядывать через него все вокруг. Газовые фонари – как круглые елочные игрушки или хрустальные вазы, хранящие в себе таинственные тусклые огоньки.
Людей вокруг мало, и все это похоже на сказочную историю, из тех, что так любил читать ей Густав… Как же здесь хорошо, и почему она только так сопротивлялась…
Кристина вновь взглянула на Эрика, а он в ответ чуть сильнее сжал ее локоть.
– Не волнуйтесь, дитя мое, мы уже почти у цели, – тихо, почти нежно прошептал он ей на ухо. – Мадам Жири живет совсем рядом, вы же знаете.
Знает ли она! Все эти улицы изучены ею наизусть, исхожены с самого раннего детства. Но теперь ей кажется, что она попала в какой-то новый, заповедный мир.
Любое, самое обыденное дело превращается с ним в приключение; любая прогулка становится путешествием в иное измерение… И как она могла жить без него эти два года? Не только без музыки, не только без голоса, но и…
– Мы пришли.
Эрик ведет ее, как кавалер свою даму; они поднимаются по ступенькам, и он протягивает руку к звонку. Все в ней замирает в ожидании перед этой темной дубовой дверью; внутренности скручиваются в тугое ледяное кольцо; она низко-низко опускает голову и дрожит крупной дрожью, словно лошадь, почуявшая волков.
Эрик, угадывая ее состояние, скидывает с нее капюшон, чтобы погладить по голове, и этот ласковый жест, всегда дававший ей чувство покоя и защищенности, на этот раз заставляет напрячься еще сильнее: ее лишили последнего покрова, она не может даже спрятаться под плащом!
Но вот глаза ее загораются надеждой: на звонок никто не отвечает. Долгая трель печально растворяется в воздухе, и Кристина робко шепчет:
– Эрик, наверное, ее нет дома.
– Этого не может быть. – Раздраженно говорит он. – Антуанетта была предупреждена о моем приходе.
«О вашем? То есть меня она не ждет?» – догадывается Кристина, но молчит, чтобы не давать повода к новым сценам – тем более, что Эрик раздражается все больше.
Он звонит и звонит, а ответа нет; но вот из-за двери раздаются какие-то звуки, что указывает на присутствие хозяйки. Наконец, по-видимому, потеряв терпение, он достает из кармана плаща какую-то вещицу и, вставив ее в замочную скважину, ловко, одним махом избавляется от замка.
– Она пожалеет об этом, – сквозь зубы бормочет Эрик, уже вне себя от ярости; позабыв обо всякой деликатности, он вступает в полуосвещенную переднюю и решительно тянет вяло упирающуюся Кристину за собой.
– Антуанетта! – рявкает он, стремительно проходя в гостиную.
Мадам Жири сидит в кресле с вязаньем на коленях; она, очевидно, просто заснула, ожидая его визита, и теперь трет глаза, поспешно поднимаясь ему навстречу… Эрик начинает понимать, что опять поддался ошибочному порыву, но не спешит сменить гнев на милость.
– Антуанетта, я звонил десять раз! Вы заставили Кристину ждать на холоде! – возмущенно произносит Призрак.
– Я не думала, что мадемуазель Дайе тоже придет с вами, – спокойно отвечает мадам Жири и – как будто не замечая бинтов! – не замечая лица! – не замечая уродства! – приветливо смотрит на девушку.
– Проходите, дорогая, садитесь вот сюда, поближе к огню. Эрик, вы не поможете мне получше разжечь камин? Девочка, должно быть, продрогла… Прислуга ушла с самого утра, а сама я не справляюсь…
-------------------------------------------------------
Мадам Жири была готова ко всему, но не к ожидавшему ее зрелищу. Лицо Кристины как будто выплыло из кошмарного сна – из тех, какими пугают маленьких непослушных детей. Даже при том, что половину безобразия скрывали белоснежные, явно только что переменные бинты, внешность девушки внушала омерзение.
Черты Кристины оплыли, как воск в подсвечнике, из-под бинтов выглядывали черные пятна, но самым жутким казались отслаивающиеся лоскутки истончившейся кожи, уже почти не скрывавшей алые и синие сосуды… Газетчики, как всегда, солгали, но на сей раз ложь заключалась в преуменьшении истины.
Правда, репортеры видели Кристину издалека, а мадам Жири имела счастье созерцать ее вблизи, хоть и при свете керосина…
Только одно лицо, вероятно, могло бы соперничать с лицом Кристины в производимом впечатлении, но от женщины, от девушки такое впечатление было отчего-то еще страшнее.
И в тот же миг, как мадам Жири осознала это, она поняла и то, что ни за что, ни при каких обстоятельствах - даже если ее будут душить сразу десятью пенджабскими удавками - она не должна обнаруживать эти свои мысли перед Кристиной.
Девочка и так настрадалась, не к чему усугублять пережитые испытания и те, что, несомненно, ждут ее впереди… А в их неизбежности мадам Жири не сомневалась. Но как, как она смогла стать такой? Что это за чудовищная болезнь, разъевшая ее ангельскую красоту, что за незаслуженное проклятье?
Она подождала, пока Эрик не поднимется от очага, в котором исхитрился разжечь веселое яркое пламя, и не обратит к ней своих мерцающих при мягком свете лампы желтых глаз.
Кристина молча сидела в кресле напротив, глядя на нее все еще затравленно, но уже чуть более доверчиво – хвала небесам, первая минута испытания, уготованного для них обеих человеком в черном, стоявшим сейчас посреди гостиной, прошла успешно.
– Итак, чем я могу служить вам, Эрик? – спросила Антуанетта, внутренне молясь, чтобы ни случайным вздохом, ни шорохом незваный гость за ширмой не выдал перед ними своего присутствия.
Но в комнате царила идеальная тишина, только тикали старинные часы на зеленой мраморной подставке, да уютно потрескивали дрова в камине.
Черный человек пристально смотрел на нее.
– Антуанетта, – заявил он, – вы должны немедленно сообщить мне все, что только знаете о людях, которые когда-либо плохо относились к Кристине в моем театре.
Мадам Жири застыла от изумления. Часы все так же тикали, ветер свистел за окном – начиналась поземка. Перед ней стоял самый опасный мужчина во всем Париже, рядом сидела самая несчастная девушка на всем белом свете, а за ширмой находился юноша, страстно влюбленный в одну и столь же страстно ненавидевший другого. Но ей не было до этого дела: она никогда не была глупа, и слова, сказанные Эриком, поразили ее до глубины души.
– Неужели вы думаете, – медленно начала она, – неужели вы верите, что это мог быть яд?
– Я не просто думаю, Антуанетта. Я убежден в этом. За три дня, прошедшие с постановки, я изучил все книги, какие имелись в моем распоряжении, чтобы понять, что стоит за этими симптомами.
Это не проказа; в конце концов, повреждены исключительно лицевые ткани, да и характер повреждений не напоминает последствия болезни индийских попрошаек. Это не какой-либо иной известный нам недуг – ни одному описанию не соответствует все то, что я обнаружил на ее лице. – При этих словах Кристина сдавленно всхлипнула, а Эрик нежно прикоснулся к ее плечу, легонько провел рукой по ее голове и продолжал:
– Я исследовал и тексты о ядах. Догадка, как мне кажется, должна лежать на поверхности… Есть несколько снадобий, известных мне по жизни в Персии, чьи эффекты отчасти сближаются с теми, что мы видим перед собой.
Но ни одно из них все же не приводит ко всем этим повреждениям сразу. И тем не менее, уже по этим крохам сведений можно судить, что, скорее всего, это был яд – причем яд, не оставляющий следов. Кристина, повторите для мадам Жири: что вы пили и ели в последние три недели?
– Только то, что давали мне вы, Эрик, – еле слышно проговорила она, – вы и… служащие театра – там, в гримерной. Вы же знаете, мадам, для каждого из нас в гримерной всегда наготове кувшин теплой воды…
Эрик посмотрел на мадам Жири долгим взглядом.
– Теперь вы понимаете, Антуанетта? Вы знаете, что я всегда проверяю все, что покупаю, прежде чем приготовить пищу для себя и для Кристины. Кроме того, никто не может проследить за мной в лавках, где я появляюсь еще до рассвета и откуда ухожу с первыми лучами зари.
Единственно возможный вариант, который приходит мне в голову – это сильнодействующий яд прозрачного цвета – яд без вкуса и запаха, который легко растворить в воде.
Поэтому я и хочу прежде всего выяснить, кто в театре когда-либо имел зуб на Кристину. И вам лучше сказать мне это немедленно, ибо вы сами понимаете, что передо мной сейчас стоят только две задачи: узнать название яда и отыскать противоядие.
Кристина прерывисто вздохнула и снова всхлипнула, низко опустив голову; Эрик вновь положил ладонь на ее кудри и стал ласкать их, как делал в ее детстве, когда она спала – по-видимому, нимало не смущаясь тем, что скрывалось сейчас за их завесой.
Мадам Жири прикрыла глаза. Она была в ужасе, но все еще до конца не верила Эрику. Разумеется, она знала, кто ненавидит Кристину в театре – ненавидит с самого детства, до дрожи в коленках, до зубовного скрежета. Знала она также и того, кто был сам виноват в этой ненависти, но ни за что не согласился бы этого признать.
Детское чувство ревности и зависти к обласканной небесами сироте медленно переродилось во взрослую злобу, преследующую шведку, куда бы она ни пошла.
Любая сплетня, любые пересуды, любые шпильки в туфлях или пятна на новых платьях имели один источник, и имя его было знакомо Призраку не хуже, чем ей самой.
Вот только назвать его Эрику в ответ на его вопрос означало осудить девочку на казнь. А мадам Жири была вовсе не готова брать на душу этот грех. Если бы еще убедиться, что дело действительно в яде. Если бы точно знать, что от него можно найти противоядие. И если бы быть уверенной, что именно Луиза Жамм подлила этот яд…
Антуанетта покачала головой.
– Эрик, я не знаю в театре никого, кто бы мог сознательно причинить зло Кристине.
Та, между тем, тихо плакала в своем кресле.
А Эрик… Эрик слышал рыданья своей ученицы. Эрик видел перед собой человека, который знал правду, но отказывался помочь. И Эрик требовал, настаивал, все больше повышал голос. В какой-то момент он совсем потерял рассудок и зашипел:
– Антуанетта, клянусь, если вы не назовете мне известных вам имен, я буду пытать каждого, слышите, каждого из служащих этого проклятого театра, я повешу каждого из них на собственных кишках, я применю все свои умения, всю фантазию персидского палача, пока не узнаю, какая тварь заставила страдать мое дитя!
На этих словах мадам Жири почувствовала, что задыхается. Держась за грудь, отчаянно борясь с приступом астмы, она уже собиралась открыть рот и сообщить то, что знает – будь что будет, лучше пожертвовать одной, чем всеми – как вдруг из противоположного угла гостиной донесся молодой и звонкий голос:
– В этом нет необходимости, месье Дестлер. Я охотно назову вам имена палачей. Это малышка Жамм и месье Альбер Боронселли, итальянский кастрат, которого вы пригласили в Оперу.