О сексуальности, неловкости и мышах (2/2)
Чеботина подлетает к моей парте с неимоверной радостью: она больше не будет сидеть за первой партой. Несколько минут подруга беспощадно душит меня в объятиях, затем раскладывает вещи и начинает свой рассказ о том, как классно она провела день со своей мамой. Я искренне радуюсь за девушку, а на вопросе про мои выходные в глотку скатывается неприятный ком, что сразу начинает подгонять слёзы. Отвернув голову, я тяжело вздохнула и закрыла глаза. Люся, словно чувствуя напряжение и боль, нежно прижимается к моему плечу подбородком и под партой переплетает наши руки, стараясь поддержать.
— Мама второй день не ночует дома, — тихо начинаю я. Подруга молчит, не смея перебивать, пока нужные мысли не влезут в голову. — На звонки она не отвечала… даже начальник был не в курсе, куда она уезжала. По направлению — домой, но она не возвращалась… — мне трудно. Шёпот срывается на жалкий писк, и глотать ком, вставший поперёк горла всё тяжелее.
— Может, она ночует у подруги, или в отеле, хочет отдохнуть.. в любом случае, всё наладится, — Люся ласково гладит мои руки, а затем отстраняется.
Звонок.
— Всем ещё раз доброе утро, можете садиться, — Егор Николаевич оглядывает присутствующих в классе, явно по лицам вспоминая, кто присутствует, или отсутствует. — Итак, совсем скоро мы будем заполнять заявление на предметы для сдачи ЕГЭ. Поднимите руки, кто уже определился с местом поступления и закончили с выбором предметов? — удовлетворившись количеством поднятых ладоней, математик кивает и поправляет галстук. — Настоятельно всем рекомендую скорее определяться. Времени, конечно, полно, но пролетит так быстро, что даже заметить не успеете. Думаю, на этом можно закончить. Итак, записываем тему урока…
С этого момента я отключаюсь от мира и сижу, подперев щёку рукой, тупо разглядывая доску. Егор Николаевич что-то старательно пишет, расхаживает около стола с учебником, объясняя материал, но я не в силах слушать, — только наблюдать. Преподаватель… красивый. Его обтягивает только белоснежная рубашка, на ней болтается чёрный галстук. Сексуальная задница заключена в симпатичные брюки, а на ногах оксфорды. По переносице ползают очки, которые мужчина постоянно поправляет указательным пальцем, и я вижу, как по руке тянутся татуировки. Господи… он что, слез с обложки новомодного журнала?
Урок проходит быстро, и с трелью школьного звонка я гребу в охапку все принадлежности, сваливая их на дно рюкзака. С Егором Николаевичем я стараюсь не пересекаться, и вместе с Люсей выхожу из класса, облегчённо выдыхая. Мы поднимаемся на третий этаж, где нас ждёт урок русского языка, но по пути внезапно…
— Клава? Клава! — зовёт меня мужской голос, и я остановилась. Подруга делает тоже самое, выискивая глазами источник звука. — Хэй, привет! Как ты?
Блять.
Я не ожидала увидеть Диму. Того самого, — с кем я познакомилась на вечеринке у Гоши. Парень подошёл ко мне, заглядывая в глаза, а у меня, кажется дыхание спёрло от такой неожиданной встречи.
— Привет… а ты что тут делаешь? — нервно усмехнулась я, смотря в лицо Димы. Он посмеялся и огляделся, ведя плечами.
— Ну… буду учиться. Я новенький. Твоя параллель, — подмигивая и толкая меня в бок, отвечает Гордей. Я удивлённо глянула на Люсю, что в свою очередь заинтересованно разглядывала парня. — Я думал, что ты учишься в другой школе.
— Нет, — улыбнулась я, качая головой, — я не ожидала, правда. У меня всё отлично, ты как?
— Супер. А что за красавица с тобой? — замечая Чеботину, интересуется Дима. Я закатила глаза и усмехнулась.
— Люся, знакомься, это Дима. Дима, это Люся, — представила я, наблюдая за реакцией обоих. Они синхронно кивнули друг другу головой и без слов разошлись. Только Гордей попрощался, а Люся схватила меня под руку и очень энергично потащила к кабинету русского.
— Подруга, ты когда будешь знакомиться с такими людьми на стрёмных тусовках — лучше предупреди сразу, я не хочу краснеть!
***</p>
— Ты… сука… тварь… да убери руки свои, скотина! Не тронь меня! Не тронь! Уёбок!
Мне кажется, что истошный крик матери и неразборчивая речь как раскат грома прямо над моей головой. Я распахнула глаза, — кромешная тьма тянет свои омерзительные руки с длинными когтями, и я резко двигаюсь, хватая с тумбы телефон, буквально вырывая из него зарядку. Включенным дисплеем свечу по комнате, пытаясь отойти от сна, но подушка притягивает меня словно магнит. Я поддалась этому сладкому соблазну и всё же свалилась обратно, но слушать не перестала. Наоборот, — все звуки как будто обострились, стали чёткими.
— Мама, пожалуйста, хватит… — я слышу дрожащий голос Лёвы, а следом сразу раздаётся ещё один крик и громкий звон — видимо, мать вновь что-то разбила.
Всё внутри потянулось и стало собираться в один неприятный комок, который начал пульсировать в грудной клетке и сильно задевать рёбра.
Мне безумно хочется зажмуриться, закрыть уши подушкой и накрыться одеялом, но меня как будто парализовало. Я застыла и тупо пялилась в потолок, а ругань всё продолжалась.
— Олеся, ну в самом деле, ты сейчас разбудишь детей! Успокойся! Отдай бутылку, хватит! Ты заебала!
Я слышу строгое рычание отца, тихий стон матери и массивные шаги под дверью: родители уходят в спальню, а Лёва идёт за ними, пока не останавливается на повороте в мою комнату. Ручка тихо поворачивается, и с едва слышным скрипом открывается дверь. Закрыть глаза — всё, что я смогу сделать. Убедившись, что я вижу десятый сон, брат тяжело вздыхает и уходит в свою комнату. Я лежу минут десять, трачу надежды уснуть, но вместо этого думаю о произошедшем, а ком истерики щекочет гортань. Но я же сильная, правильно? Я должна держаться, ведь всё плохое когда-нибудь заканчивается.
Пустые утешения. Я стараюсь тихо встать с постели, беру с кресла джинсы и кофту, одеваюсь и выхожу в прихожую. Плевать, — услышит кто или нет. Я сжимаю в кармане сигареты и направляюсь к входной двери. Спустившись на этаж ниже, я встаю около окна, где стоит одинокая и почти разбитая банка, а вокруг валяются окурки и прочий мусор. Облокотившись спиной о стену, достаю одну папиросу и подношу к кончику зажигалку. Язык пламени ласкает сигарету и табак начинает гореть.
Через несколько минут из моей квартиры начали доноситься пьяные возгласы матери, которые буквально застревали у меня в ушах и гудели щемящей болью где-то в голове. Становится неловко. Почти стыдно.
— Господи, ну что за люди, пиздец какой-то… — я слышу до дрожи в позвоночнике знакомый голос, и кажется, становлюсь столбом снова. Или послышалось? — Высокова, мать твою…
Не послышалось.
Егор Николаевич.
Мать твою…
— А? — я судорожно мажу сигарету об стену с расколотой краской и кидаю окурок куда-то в ноги. — О, добрый день! Вечер… ночь. Здравствуйте! — на одном дыхании выскакивает из меня. Мужчина поднимает одну бровь, осматривая меня с ног до головы. Я замечаю, что математик вышел на лестничную клетку в домашних шортах и растянутой чёрной футболке. Его волосы лохматые, а лицо чуть помятое — видимо, тоже спал.
Теперь действительно грызёт совесть.
— Успокойся, Высокова, — отмахивается преподаватель и встаёт рядом, вытаскивая из кармана пачку «Мальборо». Ладно, допустим. — Твоя родня сверху?
Прям по больному.
— Да, моя.
Звучит как самое тупое признание в чувствах.
— Ты можешь выговориться, пока я курю, — вальяжно отвечает Егор Николаевич, и я замечаю в нём что-то не то. Он… другой. Абсолютно. Испарилась доброта, чрезмерная правильность и всё такое. Мужик настоящий — не строит из себя джентльмена, не выдавливает улыбку и не терпит хамское поведение учеников-балбесов в школе. — Высокова, я уже начал.
— Да… начал… — как-то неосознанно повторяю я, и закрыв глаза, начинаю говорить. — Сначала всё было нормально. Мы переехали из Екатеринбурга в Москву, вроде начали жить, родители работали, а потом… всё сломалось в один момент, понимаете? Изначально мелкие ссоры, постепенно превращающиеся в скандалы. А затем родители на нас тупо забили, — я делаю паузу. Говорить на удивление легко, даже слишком. Егор Николаевич продолжает курить. — Они живут в своём мире, где всё плохо. Где мрачно, холодно, одиноко.. квартира эта перестала быть домом, потому что люди, которые создали эту семью, в один момент легко и просто оборвали все свои старания, и они поглощены работой, скандалами и болью, но никого не заботят дети. Им плевать, как мы себя чувствуем, что на душе… понимаете? — шёпот непроизвольно срывается с губ, мешаясь с отчаянным желанием рыдать, но я этого не делаю. Гордо стою до последнего, пока математик не закончит и не потушит сигару об подоконник.
— М-да… ужас. Получается, вас трое? — кивок, — втройне кошмар… никогда бы не подумал, что взрослые люди способны на такие гнилые поступки. И вы это слушаете днями напролёт?
— Угу.
— Понятно. Ладно, Высокова. Я прекрасно понимаю тебя, и не могу не протянуть руку помощи. Останься у меня до утра. Здесь не так слышны крики. У тебя есть ровно минута, чтобы зайти.
И Егор Николаевич возвращается в квартиру, но оставляет дверь открытой. Передо мной два пути: вернуться в Ад, где постоянный мрак, или заслуженно переночевать в спокойствии. Хотя-бы день.
И я выбираю Рай. Ну почти.