Глава 16. Джейме (2/2)
Очнулся от жуткой головной боли – и в полной темноте. И понял, что, от ударов, или еще от чего, попросту ослеп. Джейме вертел головой, причиняя еще больше боли себе самому, таращил глаза – а вокруг него была чернота. Тогда он начал кричать, поражаясь силе, что еще оставалась в его измученной груди. Шею что-то сдавливало, руки его были закреплены – это ощущение он уже хорошо знал – в металлических колодках. Он заметался в испуге, и тотчас раздался грубый окрик:
- Ну-ка, хватит! Эй, парень, а ну успокойся!.. Ребята! Да он сейчас лодку перевернет! Сиди тихо, не то врежу веслом, проклятая ты, тупая тварь!
Он замер, понимая, что орут на него не просто так. Прислушался. Где-то рядом плескалась вода. Глубокая, прохладная вода, пахло морем, смолой и дегтем. И немытыми телами, и нечистотами, однако сильнее всего – морским ветром. Он некоторое время вертелся, но без особенного напора, наконец, поняв, что голова его попросту укутана дерюгой. Видимо, на него надели мешок. Так укрывают головы птиц, когда продают их на базарах. Чтобы не волновались. В его случае, разумеется, он все равно был встревожен до предела.
Однако вот что он успел уяснить: вокруг него простиралось море. Рядом были еще какие-то люди, они стонали, ругались и ворчали. Плескались волны, ударялись о весла и борта, скрипели уключины. Те, кто вез его, в полголоса переговаривались просоленными, хриплыми голосами. Он прислушался, но ничего интересного не узнал: они перечисляли какие-то бесконечные списки, «латук, репа, морковь, десять ящиков дорнийского, дюжина бочек пахты, овечий сыр, сбитое масло, ремни, бочонки, смоляные фонари…»
Он повернулся к тому, кто теперь сидел рядом с ним, привалился плечом, точно пьяный.
- Эй, - позвал Джейме, - эй, ты не спишь?
- Нет, сир, - молодой, испуганный голос.
- Давно нас везут?
- Только что погрузили.
- А до того? Где мы?
- Мы были в Кью, сир.
- Почему ты зовешь меня «сир»?
- Так ведь… говорили, что вы – запытанный до полусмерти рыцарь.
- Ах, вот как. Ты тоже с капюшоном на голове?
- Да.
- Так откуда тебе известно?
- Эти мешки надели перед продажей, чтобы мы не побежали куда со страху.
- Продажей?
- Нас продали на корабли, сир.
- Какие еще корабли?! – воскликнул он.
- Я тебе дам веслом по башке, клянусь! – завопил тот, кто уже накричал на него прежде. – Закрой свой рот, не то прямо вот сейчас расшибу! Зубов не досчитаешься, старая развалина!
Джейме примолк. За «развалину» ему стало как-то обидно. Хоть он и чувствовал себя прескверно, но, по привычному за годы порядку ощущений, успел понять, что кости его целы, а боль возникает лишь при движении, когда грубая ткань надетой на него рубахи прикасалась – или пыталась отодраться – от кровавых шрамов, от ожогов на коже.
И только-то. И всего лишь.
Он успел даже понять, что пальцы его левой руки были туго перебинтованы. Когда он шевелил ими, они болели, особенно те, где ему, в неуемной своей прыти, палачи выдрали пару ногтей. Но, в целом, он был относительно крепок.
Уж никак не «развалина», мерзкие вы работорговцы, подумал он. То есть, рабовладельцы.
Одним словом, он опять попал в некий переплет, и только надеялся, что на сей раз никаких чумазых детишек, требующих его защиты, ох, дьявол бы их всех побрал, рядом не будет.
Он умрет в честном поединке, достойно и легко. Никто не станет его терзать и мучить, просто так, из интереса: как нищие терзают бездомных псов, ради своей тупой и жестокой забавы, а он, в свою очередь, не будет перед концом стонать да захлебываться собственной рвотой. Мысль эта его ободрила.
Как и свежий морской воздух, проникавший к нему сквозь переплетенные нити капюшона. Он видел теперь не тьму, а множество дырочек, в которые проникал солнечный свет, навроде густо усыпанного звездами неба вокруг. Джейме невольно улыбнулся.
Лодка достигла корабля, он услышал крики наверху, шорох канатов, глухой стук дерева о дерево и звонкий - железа о железо. Его подхватили под руки и повлекли куда-то наверх. Должно быть, люди его окружали сильные: они легко подняли его в воздух, потом втолкнули через борт. Рядом с ним так же бесстрастно грузили тела других пленников. Кругом ходили, стуча коваными подошвами, гремели доспехами, переругивались, смеялись. Где-то вдали кто-то даже настраивал струны на лютне. Мякнул кот. Зашелестели паруса под ветром.
Его подняли и поставили на ноги. Некоторое время он с интересом прислушивался, а потом кто-то встал напротив него – и лицо его залил яркий свет. Джейме зажмурился.
- Сколько их?
- Дюжина за сегодня. И еще один… Которого просили.
- Хорошо.
Женский голос. Он открыл глаза и уставился в лицо Яре Грейджой. Та ухмыльнулась, явно наслаждаясь его болезненным изумлением. Стоя напротив него, она заложила руки за спину и слегка покачалась, в такт качке корабля.
- Вы, - только и сказал он.
Она не ответила, а начала прохаживаться вдоль ряда пленных. С них сняли капюшоны, и он увидел теперь, что все это были молодые и неплохо сложенные парни, но все страшно испуганные и покорные, притихшие. Лица многих были избиты, и у многих рубахи и штаны были в крови и рвоте. На шеях виднелись следы от удавок и натертые колодками полосы.
- Снимите с них эту мерзость, - приказала Яра матросам.
Вскоре колодки и кандалы были сняты, леди Грейджой мотнула головой, и все это полетело за борт. Он мог слышать, как пленники в восторженном ужасе вздрагивают и вздыхают. Они растирали себе запястья, переминались с ноги на ногу, оглядывались кругом – а несколько так и не сводили глаз с Морской Королевы.
Она хмуро улыбнулась в ответ, переводя пристальный и недобрый взгляд с одного на другого, но на Джейме его не останавливала ни на миг.
- Хорошо. Хорошо, теперь поговорим на равных. Вы все свободны, - сказала она спокойно. – Если желаете вернуться к себе, то, пожалуй, самое время. Лодка пойдет в последний рейс, потом пути назад не будет. Наутро мы уходим в Арбор.
Пораженное молчание было ей ответом.
- Я выкупила вас, выкуплю и еще дюжину в следующий заход. Буду делать это снова и снова, покуда лорд Простора, принц Дорна или сам Сломленный Король – мне все равно, кто, но кто-то должен - не найдут управу на этих ублюдков. Когда-нибудь да кто-нибудь, верю - выжжет каленым железом эту гнойную язву, торговцев людьми. Я делаю что могу. Отдаю за вас свое золото. Чего не могу, так это воевать за вас, тратить свое оружие, свое время и своих солдат. А теперь вот что: долгих речей я говорить не умею, не намерена. Если кто пожелает остаться, знайте: вас ждет тяжелая работа. Гребцами, матросами или, коли имеете склонность, парусными мастерами, плотниками, канонирами. У нас на Железных Островах также есть работа, от ловцов жемчуга до кораблестроителей. Да, работы много, но она – только для вольного человека. Если есть среди вас те, кто сами продались в рабство, то лучше бы вам расстаться со мною. Ежели же вас продали ваши родные, отцы, лорды, тюремщики или прежние хозяева – то, клянусь, вы более не рабы, сегодня я стану вашей последней хозяйкой. И, имея волю таковой, я говорю вам: уходите или оставайтесь, решать только вам.
Пленники завороженно глядели на нее. Джейме понял, что она произносит эту речь не в первый раз, и ко всему была готова и привычна. Рука ее, в толстой кожаной перчатке, легла на эфес короткого клинка за поясом. Наверное, случалось уже в такие моменты всякое…
Матросы кругом них стояли тихо, спокойно, терпеливо выжидая, когда пленники сообразят, что же им делать. Наконец, один, самый щуплый и храбрый юнец, встряхнув смоляными кудрями, крикнул:
- Я с вами, леди капитан! Готов принести клятвы Кракену!
По рядам островитян потекли смешки. Яра улыбнулась смельчаку:
- Иди вот туда. Как соберем всех, то накормим… и надо бы осмотреть ваши раны. И одеть вас. Я не любительница полуголых мужиков.
Новый взрыв смеха – на сей раз погромче. Даже кто-то из пленников робко хихикнул.
- Так что приведите себя в порядок и оденьтесь, как подобает приличному морскому народу. Нечего тут русалок изображать.
Так, с грубоватыми, на вкус Джейме, шуточками, Яра вела отбор. Работать на кораблях вызвалось еще несколько человек. Вскоре он остался один – точнее, рядом с ним стоял лишь высокий и тонкий юноша, по виду - дорниец. Он, кажется, все это время дрожал от ужаса. Когда Яра спросила его, очень мягко и неожиданно ласково, кто он, и отчего он так боится, он едва сумел выдавить:
- Я продался ради матушки. Она… болела, так я… так я… А мне можно теперь вернуться к ней, о, досточтимая леди?.. Что же со мной теперь будет?!
Она подошла к бедняге почти вплотную, приблизила к нему свое лицо и тихо заговорила. От юноши воняло старой рвотой и еще чем-то, наверное, раны его загноились, или нечто в этом роде. По его лицу, разукрашенному во все цвета радуги, Джейме видел, что он был сильно избит. Но Яра ничем не выдала своего отвращения к зловонию. Что-что, а характер у нее и впрямь был железный. Наконец, юноша явно успокоился, закивал в ответ на ее тихие увещевания. Она подала знак, и матрос увел его куда-то к лестницам, ведущим вниз, в каюты.
Теперь Джейме остался один. Леди Грейджой окинула его взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.
- Я могу остаться, - хрипло сказал он.
- Ну уж? – подняла она бровь.
- Да, - заупрямился Джейме. – Могу, и вы сами мне предоставили выбор…
- Вот не знала, что вы так жаждете грубой и простой работы, еще и на корабле, лорд Ланнистер. Что вы умеете?
Она издевается, подумал он в тоске. Она еще на суде их с сестрой отменно возненавидела, а нынче, видать, встретив его, бездыханного, измученного, на торгах человечиной, и узнав его - решила купить для такого вот глумления. Паршивая морская сука.
- Да что вам угодно.
- Что угодно, чтобы скрыться от королевского суда? – негромко хмыкнула она. И, повернувшись к своим людям, заметила в полный голос. – Однорукий гребец, слышали о таком? Прямо диво какое-то!
Все заржали. Джейме стало досадно, что он с таким чувством ее молил. Она его отвезет в столицу, непременно отдаст Короне… А впрочем, какая разница? Все лучше, чем ждать своей гибели в чужом краю, от рук отъявленных сволочей.
- Я лично вас никому передавать не собираюсь, - заметила она, вновь понизив голос. – Если вернетесь на берег, идите своей дорогой. Однако я и не собираюсь держать язык за зубами, покрывая вас. Ежели спросят меня – отвечу, как было дело.
- Потому я и не хочу уходить.
- Ах, вот как. Надеетесь на протекцию?! Ланнистер во всем, до конца.
Он опустил глаза. Она постояла напротив него, крепко сжав губы, и, наконец, повернулась к нему спиной:
- Отведите этого в мою каюту. Остальным – еды. И вдоволь.
Он повалился в обморок самым стыдным образом. Едва переступил порог каюты и увидел стол, уставленный едой, и ароматы его доконали. Очнулся он, обнаружив себя лежащим на боку, на длинной кушетке. Корабельный лекарь грубо и довольно бесцеремонно осматривал его раны, отдирая рубаху от корост и тихо ругаясь. Джейме вскрикнул. Перед глазами его все еще возвышался этот стол, накрытый к пиршеству. Его затошнило.
- Тихо, - сказал знакомый голос. – Тихо, сир Джейме. Лежите спокойно, дайте парню сделать свою работу…
Но Джейме поднялся на локте и заморгал, не веря своим глазам. На стуле, приставленном сбоку к обеденному столу, восседал Луковый Рыцарь собственной персоной. Что ж это делается, подумал Джейме сквозь туман, состоявший из боли и какой-то дурацкой, детской обиды. Все, кто видел его позор в Королевской Гавани, теперь встречают его – и зрят в самом низком, отвратительном обличье, в самом ужасном положении. Как сговорились, ну в самом-то деле!
Вошла Яра, преспокойно уселась за стол и начала накладывать себе жареных рыбок в большую тарелку.
- Вы-то что тут забыли? – невежливо поинтересовался Джейме у Мастера над Кораблями.
- Путешествую с уважаемой мною леди Грейджой, - обьявил сир Давос, ничуть не смутившись. – Для строительства флотилии. Наш союз, как видите, приносит свои плоды. Это будет самая крепкая, самая большая флотилия Семи Королевств. Нам нужна корабельная сосна с берегов Морского Дракона, и рубить ее лучше теперь, в холодное время года, когда древесина особенно закалена…
- Шести. Шести Королевств, - вставил Джейме не без яда.
Сир Давос кивнул, но вид у него все равно был радостный. Старый дурак, подумал Джейме, впрочем, беззлобно. Сир Давос всегда был простым человеком, готовым работать и подчиняться. В этом была суть его бесхитростной натуры. Наверное, полезное свойство, решил Джейме, поразмышляв.
- Лежите, - повторил сир Давос, видя, что он заворочался на кушетке. – Спина у вас отменно разукрашена. Лежите на боку, так удобнее вас осмотреть да привести в порядок. Вам ужасно досталось, скажу честно. И еще вас может стошнить.
Джейме стыдливо опустил глаза.
- Надо давать ему поесть, но маленькими порциями, - объяснил Яре сир Давос. – Бульон и немного хлеба. Иначе его вырвет, чего доброго. Сколько дней вы не ели?
- Я понятия не имею, - признался Джейме. – Как я вообще здесь оказался?
- А вы не помните?
- Что я должен помнить?
- Вы были в бреду, - сказала Яра, обглодав рыбешку и бросив скелет в миску для костей. –Может быть. Скорее всего. Вы стонали, плакали, скулили - и все время звали Бриенну Тарт.
Повисла нехорошая тишина.
- Я? – глупо переспросил Джейме.
Сир Давос смущенно заерзал.
- Я, признаться, глазам не мог поверить, когда увидел вас там, на невольничьем рынке. Я узнал ваше лицо, хоть оно и было порядком избито. И волосы ваши покрыты теперь сединой… И вы действительно словно бы пребывали в бреду. Наверное, ваши истязатели как следует поработали, ибо человека не так легко загнать в подобное состояние. Но я не мог… не мог… Но потом увидел вашу руку. Что стало с нею?
Он спрашивает о золотой руке, догадался Джейме. Лекарь начал срезать рубашку, ловко орудуя узким и острым, как игла, ножичком. Джейме невольно зашипел.
- Ну, тихо, - прикрикнул лекарь. – Я сейчас приложу мокрое, чтобы лучше отходило. Не мечись тут, а то, чего доброго, взрежу волдыри. Они у тебя огромадные, гноя будет ох как много.
- Я отдал ее за эту ладонь, - сказал Джейме. – Правда, чудесный обмен?
Яра расхохоталась. Сир Давос со страдающей улыбкой обернулся к ней.
- Вы всегда были глуповаты, - сказала она, принимаясь за вторую рыбку. – Напыщены, самолюбивы. Но… Когда мне о вас рассказал Сиворт, о том, что вас продают, словно скот на бойне, я решила, что это своего рода знак. Видите ли, мне хотелось расплатиться по счетам. С вами, сир Джейме. За убийство любимого дядюшки.
Джейме задрожал, но увидел, что сир Давос невольно ухмыльнулся.
- Я покупаю невольников, когда прихожу на этот рынок. Мне нужны работники, а им нужна свобода. Мне не нравится, мне противно покупать людей, но так уж повелось, а гнойник этот выдавить может лишь Король. Надеюсь, теперь, когда сир Давос увидел всю мерзость собственными глазами, что-то в Совете сдвинется. Но… Что же касается моего долга перед вами. Я и не собиралась его отдавать, по крайней мере, покуда вы поживали себе с сестрой, там, в Кастерли. И без меня у вас все было прекрасно, не правда ли? Но, коли уж судьба так свела… Нет, в самом деле? Вы знаете, какого рода честь мне тогда оказали? Только ужасно жалею, что у вас не было времени и сил, чтобы треклятую мразь изуродовать. Напоследок.
- Простите. Я был очень занят в те дни. Просто-таки рук на все не хватало.
Сир Давос фыркнул – и тут же, с извиняющимся видом, спрятал улыбку в бороде.
- Прощаю, - в тон ему, язвительно, отозвалась Яра. – Вы человек чести, тем не менее. Хоть потом и разочаровывали всех нас, раз за разом. Но ваше нынешнее положение. Это даже для вас – чересчур. Как вы очутились на этаком-то дне?
Джейме посмотрел на нее, на ее нахальную улыбку, на бедного, смятенного сира Давоса. Он рассказал им о детях кобальтовых шахт, и, когда закончил, некоторое время все сидели молча, уставились на него во все глаза, пока лекарь расправлялся с остатками окровавленной рубахи.
- Вы… стараетесь вернуть звание рыцаря, - наконец, вымолвил сир Давос. – Подвиг ваш… А я думаю, как иначе назвать ваш поступок? Подвиг… Он… Вновь позволил бы стать достойным, и я полагаю…
- Да плевать я хотел, - оборвал его Джейме. – В Пекло подвиги. Мне собирались в задний проход мой собственный меч загнать, думаете, такого посвящения я ждал? И я никакого уже не жду, а по правде сказать – и не желаю.
- Значит, просто сдохнуть хотелось, - удовлетворенно заметила Яра, отпив из большой пивной кружки. – А ведь я так и решила. Подвиг для вас – пустое слово. И дети вас не волнуют. Все ваши отпрыски погибли, многие из-за вас. И… Вы ведь и собственного сына назвали… как вы там выразились на королевском суде? Бастардом? Или как там? Выродком, вот как. Очень мило. Все были поражены, Королева Севера аж раскудахталась… но я подумала – да, в Пекло все, этот сраный Ланнистер попросту верен себе.
- Меч ваш также продавали. Я взял на себя смелость его выкупить, - заторопился сир Давос, вскочив. – Вот тут, положил на хранение.
Он начал возиться у большого резного шкафа, набитого картами и какими-то навигационными приборами.
Меч у меня прямо заговоренный, подумал Джейме, жмурясь от боли. Лекарь закончил с рубахой, прикладывал к его ранам смоченную в травяном настое тряпку. От прикосновений пребольно щипало. Всегда возвращается… Или – возвращают. Вдовий Плач знает, кто у него хозяин.
В отличие от некоторых, которые родом с Тарта и ростом с огромную кобылицу, он хранит мне верность.
- Что случилось с вашей сестрицей? – спросила вдруг Яра. Сир Давос, испуганный, обернулся. Меч и правда лежал в его руках, все такой же тяжелый, прекрасный, бесстрастно-прекрасный. Вещи не умеют страдать, подумал Джейме с завистью. Не умеют, и тем счастливы.
- Я ее убил. Задушил, если желаете подробностей.
- Вот и признание, - хохотнула Яра. – Как вы быстры, Ланнистер. А я даже макового молока вам не давала, чтобы язык ваш развязать.
- Как угодно. С отравой или без – я скажу, что было на самом деле. Мне уже наплевать.
Сир Давос занервничал:
- Но вы, наверное… Должно было быть что-то… Сир Джейме, скажите же нам, чтобы я смог помочь вам на суде или…
- А мы уже на суде? Мы вроде бы идем к верфям на Пайке. Или куда вы там собирались?
- Но, коли дело дойдет до Короля…
- Пусть выслушает моего брата. Он был там, все видел собственными глазами. В конце-то концов это он прислал Тириона, это по его наущению Десница явился ко мне в тот злосчастный день. Он пришел шпионить? Прекрасно, шанс выпал прямо отличный. Пусть слушают друг друга. А в конечном итоге Король вообще должен был и без россказней Тириона мою беду предвидеть. Честно? Плевать.
- На все-то вам наплевать нынче, Ланнистер, - вздохнула Яра. – Вы словно тень себя, прежнего.
- Какое тонкое наблюдение, - съязвил он. И вдруг почувствовал ужасную усталость. Может, и правда следовало бы выпить маковой отравы. Чтобы забыться, вновь перестать все это чувствовать, обо всем этом думать.
Голова его склонилась на жесткую подушку. Глаза начали закрываться.
- Знаю лишь одно, на что ему еще не плевать, - проворчала леди Грейджой, и голос ее раздавался словно бы сквозь туман. – Точнее, одну. Так жаль, что леди Бриенна вынуждена была нести эту ношу, это бремя, и с кем? С недостойнейшим из недостойнейших. А ведь она, по слухам, удивительная, неглупая и благородная женщина.
Сир Давос что-то ей возразил, но Джейме уже не слушал.
Недостойнейший.
Сир Недостойнейший, я мог бы и в самом деле прозваться таковым, подумал он – и затем вновь впал в безмыслие, в приятное забытье.
В Арборе корабли встали на долгий рейд, пока покупали и продавали всевозможные вещи – клинки, вино, доспехи и провизию. Джейме все эти недели валялся на койке, в отданной ему каюте, и разглядывал низкий деревянный потолок. Это была уютная комната с единственным квадратным окошком, глядевшим на бескрайнее и теплое море.
Он едва мог ходить, так он был слаб. Добредал до стола, жадно ел, стараясь ни крошки не уронить, а потом опять ложился. Раны его затянулись, оставив уродливые шрамы. Синяя краска с ладони так никогда и не отмылась. Он, однако, привык к ней.
Она напоминала ему о Мелле, а он всегда думал о девочке с нежностью. Ее восхищение Бриенной и ее наивная вера в то, что та была красавицей, умницей и попросту каким-то волшебным существом, почему-то всегда приносила его сердцу успокоение. Как если бы кто нашел ключ к некоему тайнику внутри него, где хранились, спрятанные от всех, даже от него самого – до поры – мысли. И были они таковы: Бриенна и в самом деле всегда была красавицей, и она всегда была достойна самой огромной любви. И – он будто бы успокоился, приняв это за основу своего бытия.
Как и то, что более никогда не будет достоин даже произнести ее имя, не говоря уж о том, чтобы запятнать его грязными словами.
В этом благоговейном и тихом восторге он, впрочем, прожил недолго. Стала являться Яра и требовать, чтобы он поднимался на палубы и дышал свежим воздухом. Сир Давос ее в этом поддерживал. Опираясь на плечи матросов, Джейме сумел доковылять наверх. Его посадили у носа корабля, и он, словно кот или ребенок, благодарно, бессмысленно и молчаливо таращился вокруг. Корабль стоял недалеко от порта, и ему видны были сады, пышные и пестрые, крыши города, паруса вокруг причалов.
Сир Давос принес ему бокал чеканного серебра и откупорил бутылку местного сладкого вина. Теперь они сидели вдвоем, разглядывая безмятежный закатный горизонт.
- Почему вы помогаете мне? – спросил Джейме. – Разве я всех вас не оскорбил?
- А вы бы предпочли, чтобы мы вас с камнем на шее за борт бы сбросили?
- Не знаю. Наверное. Я мало чего достоин так, как смерти, в эти-то дни. И вы все знаете теперь. А леди Грейджой и вовсе зрит в корень. Она верно угадала – мне нынче на все плевать, я только желаю освобождения. Жизнь начала… как-то меня тяготить.
Сир Давос фыркнул:
- Я вашим палачом не стану, не надейтесь. Некогда я желал убить одну… одного человека, жил этой надеждой. И лишь увидев своими глазами ту смерть, не приложив к ней руки даже – я понял, что палач из меня не выйдет. Я был опечален и… и потрясен. Не хочу множить смерти, пусть и по чьим-то слезным просьбам.
- Ладно, - Джейме пожал плечами. – Как вам угодно. Умолять не стану. Все же вы проявили большое великодушие, протянув мне руку помощи. Это я ценю. Не благодарен – но оценить способен.
- Я прежде отмечал в вас… Особенно же когда видел, как вы хорошо обращаетесь с леди Бриенной… Но я не думал, что... Вы прежде не были таковы, прежде, вы помните, как мы сидели у огня, перед битвой, и вы… тогда…
- Мне стало жаль ее. Вот и все, - холодно перебил Джейме.
Молчание. Он вздохнул в раздражении:
- Хорошо, признаю, я был… я за нее… я переживал за нее. Мне было мучительно думать, что она вскоре погибнет, не исполнив своей мечты.
- Нет.
- Нет, не так, - согласился Джейме, отпив золотого вина. – Не так, вы правы. Мне было мучительно думать, что она погибнет. Точка.
- Когда мы нашли вас, вы говорили мне, что Бриенна лежит на белом ковре, в море крови. Думаю, это видение посещало вас часто в те часы, словно бы не давало покоя вашей душе, но также держало вас… в живых. Вы хватали меня за руки, все повторяли: она лежит на белом ковре, в лужах крови, прошу, найдите ее, спасите ее… и в вашем голосе был ужас, сир Джейме. И такое… такое бесконечное страдание. И сострадание. Также и огромное сострадание. Оно, быть может, выше вас и больше вас. И вы о нем не знаете, не знаете своей сути.
Настала очередь Джейме отмолчаться. Но все же, выпив еще вина, он проговорил:
- Хотите сказать, не все во мне потеряно?
- Я так не думал о вас, никогда.
- Вы слишком добры ко всем, сир Давос. Отчего вы не ожесточились? Судьба вам выпала не из легких.
- Я? Зачем мне было ожесточаться? Какой бы мне был толк?
Он вздохнул. Говорить со стариком об ожесточении было все равно, что слепому разъяснять, что есть синий цвет или красный. Бесполезно. Бессмысленно. Луковый Рыцарь попросту таких вещей не понимал.
- Я полагаю себя пропащим человеком, - сказал он, наконец. – Недостойнейшим, как выразилась наша прекрасная морская леди. Но я зачем-то живу и живу, утратил уже всякое представление, зачем и во имя чего.
- Это со всеми случается, - уверил его сир Давос с искренним сочувствием. – Поверьте. Такие разговоры я слышал и от вашего брата. И от… многих. И сам к таким мыслям склонялся… порой. В трудные времена.
- Что-то у меня они очень уж трудные.
- Ничего, - ласково проговорил старик. – Мы долго будем в пути, и… вот увидите, вы совершенно поправитесь. Море вернет вам веру в себя.
- Да? – Джейме скептически поднял бровь.
- Всегда возвращает, - сказал сир Давос с непрошибаемой убежденностью.
Хотя этот его оптимизм порой Джейме и смешил, а порой и бесил, но разговоры со стариком ему со временем начали нравиться. Он понял, почему Тирион так дорожил этой дружбой. Сир Давос был, хоть и простоват, но рассудителен, справедлив, спокоен: и уперто верил во все хорошее. Вера эта ничем особенным не была подкреплена, просто была у него, такая же неизменная, как его кружком подстриженная седая борода. В конце концов запасы борского были так обширны, вечера в заливе Шепотов так теплы и тихи, что язык у Джейме совсем развязался. Он рассказал Луковому Рыцарю все – все, что он таил в себе и от себя.
О том, как любил ее, как отказывался отпускать, как все это время разрывался между нею и сестрой, и понял все, лишь когда стало слишком поздно. Как ненавидел, он тоже рассказал. Как пытался вернуть себе сына, причинив им обоим столько страданий, и как заставил ее бежать в далекие края, края, откуда она больше не вернется – потому что она не просто ушла к чужим людям, а породнилась там с другим мужчиной. С этим проклятым рыжебородым мужиком, иначе говоря. Сир Давос при этих его словах поморщился, но ничего не сказал.
Когда подошли к Пайку, чтобы выгрузить часть команды и взять новых людей, в основном, корабельщиков, он уже добрался в своих излияниях до заветного.
До Артура. Этот мальчик бередил в его душе самые страшные раны, и они не заживали, а только становились все глубже, сказал Джейме. Судьба его сына была так несправедлива, и он сам приложил к тому руку, оттолкнул его, отвратил от себя, бесповоротно, безжалостно. Но, проклятье, как же ему не хватало его, словно солнца – цветку или дождя – траве.
Сир Давос слушал сочувственно, однако теперь еще больше молчал. Не возражал ни единому слову. Да, все верно, словно бы говорило его молчание. Ты поступил гадко и подло. Ты предал его, ты оставил его, ты едва не погубил его.
Все это Луковый Рыцарь выслушивал – и только покорно кивал. Джейме злился, спорил сам с собою, возражал и тотчас придумывал ответы на эти возражения.
О видении, которое являлось, покуда Джейме был в горячечном бреду, он так и не смог вспомнить. Где-то оно потерялось, в лабиринтах его памяти, или, точнее сказать, беспамятства. Он был этому рад. Видеть Бриенну в лужах крови не то, чтобы способствовало бы душевному равновесию. Он всегда был уж слишком чувствителен к ее несчастьям, по крайней мере, если не прилагал к ним руку сам.
А если прилагал – то его чувствительность оборачивалась какой-то звериной яростью, и, в своей необъятной ненависти к себе, он ненавидел и ее, и весь белый свет. Ланнистер, сказала ему леди Грейджой. До конца и во всем.
И Бриенна к нему больше не приходила. Может быть, она перестала являться потому, что, наконец, обрела покой и счастье, сытое счастье замужества. А он с этим примирился. Санса Старк сказала ему, что она ждет ребенка.
Наверное, это ее заполнило, она больше и не вспоминала никогда о нем, о Джейме. Хорошо бы, думал он, вот так было бы лучше всего. Ему становилось так больно от этой мысли, но и до странности приятно, ведь это стало бы последним пределом – и окончанием всего.
Для него окончится весь мир, но и пускай: ежели для нее с этим все только начнется.
В другие дни он продолжал на нее злиться. Что это за мать, отдала своего ребенка в сыновья чужому мужику?
Может, потому что выбора не было, тут же отзывался он, ты так не думал?
Выбор у нее был, могла бы и не соглашаться. Там, в Винтерфелле, поначалу, во всяком случае, она этого рыжебородого вообще побаивалась и обходила десятой дорогой. Что с ней такого случилось, зачем она за это чучело пошла?
Может быть, с ней случился ты, Ланнистер.
Может быть. Скорее всего.
Мы не выбираем, кого любить. Но мы вправе выбрать, кого – однажды - совсем разлюбим.
Оба они выбрали разлюбить Ланнистеров: он – сестру, а Бриенна – его самого, Джейме. По крайней мере, мрачно шутил он, когда, приняв на грудь подогретого арборского вина, сообщал это сиру Давосу, у нас с нею осталось нечто общее.
Посреди первых зимних морозов, когда корабли шли через мягкие сгустки ледяной шуги, ему приснился Артур. Это был теплый сон, солнечный, яркий. Его сын стоял посреди весеннего леса, стоял в вышитой рубашке и закатанных до щиколоток штанишках из серого холста, ноги его были босы. Он обернулся, увидел Джейме и улыбнулся: широко, лукаво, насмешливо и все же странно нежно. Волосы его ветер подкидывал вверх и отпускал, свет пронизывал их. Они сверкали ланнистерским золотом.
Он вновь повернулся к Джейме спиной – и побежал. Джейме бросился следом, но Артур удирал во все лопатки, быстрый, неуловимый, белая рубашка мелькает среди белых берез, и все дальше, и дальше, и дальше.
И вдруг из-под ног у Джейме выпорхнул сгусток серебряного пламени, метнулся вперед, за мальчиком. Он увидел, что это белый лис, хромавший на переднюю лапу. Больше он не мог ничего толком разглядеть.
Этот лис, весьма маленький, может, вовсе какой-то лисенок, помчался впереди него, но бежал куда медленнее, чем Артур. Джейме нагнал его, наклонился и подхватил с ярко-зеленой травы. Лисенок дрожал и скалился, его гримаса походила на робкую ухмылку. Он был горячим, мокрым, от него пахло медом и мокрой травой. Тут Джейме увидел, что у зверька нет передней лапки. Ему стало жаль его. И отчего-то – себя самого. Он остановился. И Артур остановился, вновь обернулся. Он помедлил немного – и, развернувшись, с неохотой, осторожно, медленно пошел к Джейме.
Когда Артур был в нескольких шагах от него, сердце у Джейме бешено заколотилось, казалось, что, во сне или наяву, оно вот-вот разорвется от волнения и счастья.
И тогда он проснулся.
Они прошли Каменный берег, и вдруг, однажды, сидя на опутанной туманом палубе, сир Давос тихо заметил:
- Мы пойдем за провизией и железным деревом к северу. Зайдем на Медвежий остров, а потом, на берегу Ледяного залива, нас ждут племена одичалых, чтобы продать нам мясо, шкуры и запасы закаленной древесины. Потом вернемся на мыс Морского Дракона, чтобы продолжить строительство. Работы будет много, и для вас найдется. Везде пригодится ваш острый ум. Вы сметливы, откровенны и честны. Это важно.
Джейме покосился на него. Он сидел, закутавшись в теплый плащ из волчьих шкур, который сир Давос, неизменно хозяйственный и толковый, по пути в северные воды для него раздобыл.
- Что вы желаете сказать? Что не отдадите меня на этот ваш пресловутый суд? Я же во всем признался.
- Ежели захотите, так явитесь с повинной сами. Король будет вас ждать, я думаю. Он всегда ждет и знает, кому приходит время…
- Глупость. Вы так в него верите, прямо как дети – в волшебную сказку!
- Я имел возможность убедиться…
- Вы очень доверчивы для своих лет, - горько заметил Джейме. – Вас это как-то раз уже подвело, со Станнисом.
- Возможно, - сухо отозвался сир Давос.
Джейме почувствовал укол вины.
- Вы не просто так мне о Медвежьем острове сказали.
- Нет.
- Ну, так и что же?
Старик сидел, задумчиво глядя перед собой.
- Нет, в самом деле, - не унимался Джейме. – Вы же не хотите прогнать меня?!
- Я хотел бы, чтобы вы к нам вернулись.
- Вернулся?..
- Вам не приходило в голову, сир Джейме, что было бы правильно отыскать их и попросить прощения за все то… все, что вы… мне говорили о них… и о вас… о ваших поступках… о том, как вы… - Старик беспокойно зашевелился.
- Разумеется, я не стал бы. Я больше не нужен им, и ни к чему Бриенну тревожить. Я больше не нужен ни им, ни себе. И вам ни на что не сгожусь, если уж начистоту.
- Отчего же? Сир Джейме?
- Почему вы так зовете меня? Разве ваш любимый Король не приказал вам всем более меня рыцарем не называть?
- Это вас злит?
- Скорее, веселит, сир Давос.
- Это вызывает у вас обиду. Однако я не с целью задеть так говорю. После вашего рассказа о детях там, в Красных Горах… Я все думал об этом. Леди Грейджой совсем не права, полагая, что вы там… поступили так… из чистой гордыни или желая себе смерти. Вас пытали так страшно. Никто бы на эти пытки по своей воле не пошел.
- Да я же объяснял вам. Мне не повезло в тот день.
- Я решил, что вы не… разочаровались в себе настолько. Простите, если был неправ.
Старик поднялся, откланялся и ушел. Джейме остался в недоумении. Обычно сир Давос не прерывал беседу столь невежливо.
Просить прощения, подумал он. Надо же, что выдумал. Луковый Рыцарь порой был уж слишком простодушен. Попросить прощения! О боги! Да кого я вообще слушаю!
Прошло несколько дней, и зарядили снегопады, море подкидывало их и швыряло, грозясь разбить корабли о заледеневшие скалы. Но капитаны леди Грейджой были весьма ловки и умелы, и они пробивались все дальше и дальше к северу – огромная флотилия, растянутая, если обернуться, до самого горизонта.
Попросить прощения, думал Джейме, просыпаясь от страшной качки. Хватаясь за стены, он пробирался к столу, завтракал и торопливо выползал на палубы, чтобы хоть чем-то помогать умиравшим от усталости матросам.
Прощения! Да и у кого! Да этот рыжий ублюдок его проткнет копьем, едва он приблизится к Бриенне. Ну, я бы уж точно так и поступил. Будь Бриенна моей женой…
И он все крутил и крутил в голове эти мысли, одну за одной. Час за часом и день за днем.
Он думал о словах сира Давоса под роскошными коврами из зеленого и розового света, что расстилались в тихом ночном небе. Глядя, как качаются эти завесы, он представлял, что Бриенна в этот миг тоже поднимает лицо и видит их, и Артур видит, и он думал – вот мы все вместе смотрим на это. Это его согревало, несмотря на лютую стужу.
Потом стало теплеть, лед на берегах начал таять, образуя огромные пещеры и лабиринты. В них стоял оглушительный звон капели и рокот стекающих в море ручьев.
- Я куплю для вас коня, - сказал сир Давос. – Вам будет нетрудно добраться, в тех землях теперь тихо, все боятся Тормунда и Сноу.
- Я-то ведь тоже должен бояться.
- Вы не таковы.
- Ладно. Допустим.
И сир Давос в самом деле приобрел для него неплохую лошадку, выторговал ее у одичалых, ее довезли до последней остановки, запрягли – и, вместе с нею, Джейме тоже сошел на берег.
- Что, Ланнистер, - напутствовала его Яра, - совесть все же пробудилась?
- Откуда бы, - в тон ей отозвался он. – Просто желаю сдохнуть. Не вы ли в свое время так и заметили?
- Не вздумай, - она похлопала лошадь по шее и рассмеялась. – Не вздумай сдохнуть. Тебе еще перед советом отвечать. Такое веселье я пропускать не хочу. Хоть ты и омерзительный наглец, а все же твои речи порой меня смешили. Слышишь меня? Возвращайся. Вернись к нам с миром в душе: и оставайся, если захочешь. Твой меч и твой умишко, и хитрость - все сгодится.
- И мои наглые речи?
- Куда без них, - хохотнула Яра, а потом отвернулась и зашагала своей размашистой, матросской к застывшим под весенним дождиком кораблям.
Сир Давос суетился вокруг Джейме, проверяя его провизию, ремни на сумках и крепость упряжи.
- Оставьте, - Джейме поморщился. – Вы и так многое сделали. Идите с нею, становится холодно. Сир Давос, да послушайте же меня хоть раз. Вы промокнете.
- Возвращайтесь, - почти умоляюще сказал старик. – Вернитесь с миром, я верю, что все станет отныне хорошо. И для них, сир Джейме. И для вас… станет легче. Вы перестанете терзаться. Пусть они избрали другую жизнь, и пусть так и останется, но… Им тоже будет легче, если они будут знать, что вы раскаялись и более не причините им зла. Все можно исправить, пока мы живы. Все. Только если мертвы, нельзя.
На это напутствие, искреннее, хотя и весьма косноязычное, Джейме кивнул: и больше ничего отвечать не стал. Отъехал от пристани и направил лошадь к востоку. Дождь вскоре прекратился, таявшие сугробы оледенели: в сумерках ударил крепкий морозец.
Он оглянулся, когда тропа забралась на утес. Корабли неподвижно стояли на темной воде, а затем на них загорелись огоньки, и они начали разворачивать паруса, чтобы встать под быстрый весенний ветер.